Амир

Никогда не думал, что страх может быть таким — густым, режущим, проникающим в кости. Но в тот момент, когда Кристина стонет и сжимается от боли, вся моя уверенность разлетается в щепки. Я в ужасе. Она бледна, дрожит, глаза как стекло, в них нет ни прошлого, ни будущего. Ее скручивает от боли, и я вдруг понимаю, что ничем не могу помочь, я абсолютно бессилен. Меня охватывает чувство полной беспомощности.

Вересаев пятится к двери, а потом выбегает прочь с такой скоростью, словно за ним гонится стадо чертей. Отмечаю это равнодушно — мерзавец еще свое получит, никуда не денется. Обещаю себе: если с Кристиной случится хоть что-то — он пожалеет о том, что родился. Но сейчас не время для мщения. Важнее помочь моей любимой. Меня пронзает насквозь ее тяжелое прерывистое дыхание, тонкий вскрик, хватка за мою ладонь.

— Потерпи, — цежу негромко, но эти слова звучат жалко, когда Кристина сгибается от очередной волны родовой боли.

— Воды отошли… — шепчет хрипло, а у меня внутри все обрывается.

— Главное без паники, все будет нормально, — подбадривает ее подруга. — Амир, нам надо срочно в больницу, — называет адрес.

Помогаю Кристине выйти в коридор, очень осторожно поддерживая. Чувствую каждый ее вздох, вздрагиваю от каждого стона. Чувствую ее боль как свою собственную.

Движемся к лифтам, люди мелькают, все встревожены происходящем, повысыпали из своих офисов.

Галия докладывает торопливо:

— Скорая уже едет, обещали через три минуты.

Через пять минут крик сирены разрывает ночь — и мы уже в машине. Я не отпускаю Кристину ни на миг. Ее ногти оставили на моей руке свежие царапины, как память о боли, страхе.

— Тише, маленькая, слушай мой голос, — шепчу успокаивающе. — Дыши. Смотри на меня.

Ее глаза на секунду фиксируются на мне, и я вижу там что-то, что пробивает меня насквозь: страх — да, но и доверие. Она хочет, чтобы я был рядом. И я хочу. Больше всего в мире хочу.

Беру Кристину за запястье и чувствую ее усиленный безумный пульс.

Наклоняюсь ближе, так, что наши лбы почти касаются.

— Я рядом, — шепчу. — Все хорошо, я с тобой.

И впервые за много лет, когда все рушится, и я ничего не могу контролировать –

я молюсь. Без слов. Чтобы все закончилось хорошо, за нее и за малыша. Моего или нет — уже не имеет значения. Я люблю эту женщину отчаянно. Да, наша встреча началась с обмана, и я очень плохо на это отреагировал, но сейчас понимаю, насколько это неважно.

Скорая летит по трассе с воем сирены, Кристина стонет, бледная как полотно, глаза закатываются. Дышит рвано, судорожно, и я ловлю себя на том, что тоже перестаю дышать вместе с ней. Сжимаю ее руку — крепче, чем следовало бы.

Она моргает, будто только сейчас понимает, где находится.

— Не могу… — хрипит. — Воздуха не хватает…

В этот момент я понимаю, что такое настоящий страх. Подобного не испытывал никогда.

Я не могу ее потерять! Потому что она — моя жизнь, даже если я когда-то сам от нее отказался. Ошибка, которую никогда себе не прощу. Я был полным идиотом. Гордым и заносчивым.

Боль внутри такая, что кажется, трескается грудная клетка.

Я слишком поздно понял, как люблю ее.

Мне нужен шанс, чтобы все исправить.

— Дыши, слышишь? Дыши, Крис! — прижимаю ее руку к себе, стараюсь удержать взгляд. — Смотри на меня, только на меня.

Душераздирающий крик рвет воздух, и я чуть не срываюсь.

Держу ее, заставляю сфокусироваться, ее лицо мокрое от слез и пота, глаза мутнеют от боли, но она все еще цепляется за мой голос.

— Больно… — выдыхает почти беззвучно. — Мне так больно…

И снова кричит, прикусывая губы до крови. По щекам бегут слезы.

В глазах — паника. Настоящая, животная. Чувствую ее страх каждой клеткой. Каждой чертовой жилкой под кожей.

Моя маленькая храбрая девочка.

Моя.

Я бы отдал все, чтобы снять с нее хоть часть этого ужаса.

Если бы можно было — отдал бы все, даже жизнь.

Только чтобы она не мучилась.

— Мы почти приехали! Еще минута! — кричит водитель.

Сглатываю, пытаюсь собраться.

Но руки дрожат.

Касаюсь ее живота, и он кажется мне таким твердым. Я не знаю, должно ли так быть. Не понимаю, нормально ли это, а может, все выходит из-под контроля.

— Кристина, — говорю низким голосом, почти приказывая. — Смотри на меня. Вот так, молодец.

Она пытается кивнуть, слезы катятся по щекам.

— Все хорошо. Ты справишься.

Она хватается за мою руку, будто ищет спасение.

И вдруг выдыхает почти беззвучно:

— Я… люблю тебя…

Эти слова наказывают сильнее любого удара. Пробивают насквозь. И в то же время, воскрешают.

Прижимаю ее к себе, не в силах ответить, горло сдавило. Провожу ладонью по лицу, большим пальцем убираю слезы с ресниц, Кристина открывает глаза.

Смотрит на меня расфокусировано, словно не узнает.

— Ты просто умница, — говорю негромко, стараясь, чтобы в тоне звучала уверенность, не паника. Слезы снова текут по ее щекам, и от одного этого вида меня будто выворачивает наизнанку.

Она дышит рывками, пытается что-то сказать, но не может. Я удерживаю ее лицо в ладонях, заставляю смотреть на меня.

— Ты справишься. Маленькая моя…

На мгновение в ее взгляде проблескивает осознание — как будто возвращается к реальности. Но ее тело снова сводит спазмом, и Крис кричит — этот звук режет сердце по живому.

Мы долетаем очень быстро, Галия все отлично организовала.

Машина резко тормозит. Я обхватываю Кристину крепче:

— Держись, девочка, только держись, — шепчу ей в волосы, сам не замечая, как голос срывается.

Автомобиль паркуется у больницы. Нас уже ждут. Врачи подбегают, принимают ее на носилки, а я — как пришпиленный, не могу отойти ни на шаг. Дальше все будто в тумане.

Кристину везут в родильное отделение. Хочу идти с ней, но мне преграждают путь:

— Ожидайте здесь.

— Когда была запланирована дата родов? Что с беременностью? Были осложнения? — как сквозь толщу воды доносятся слова врача.

Подруга отвечает, тоже чувствуется по ее голосу, что она на грани истерики.

Двери родильного отделения захлопываются, и я остаюсь один в коридоре, как после взрыва. В груди — глухая пустота. Вскакиваю, иду следом. Я должен быть рядом с ней!

— Вас же попросили! — злится женщина в белом халате.

— Амир! — слышу слабый голос Кристины и остальное становится неважно.

Она цепляется за мою руку, глаза в ужасе, голос тоненький, почти детский:

— Мне страшно…

Сглатываю ком, иду рядом с каталкой.

Ей надевают кислородную маску, и через прозрачный пластик я вижу ее глаза — мутные, измученные, но все равно ищущие меня.

А я сам не понимаю, что со мной творится. Беспомощность, страх, вина — все разом.

Кто-то из медиков говорит что-то сбоку, но я не слышу.

Смотрю на Крис, она отодвигает маску, уже хочу возразить, но тихо, едва разжимая губы, выдыхает:

— Это… твой ребенок…

Эти слова врезаются в меня сильнее любого удара. Мир замирает. Я не знаю, как ответить. Горло сдавливает, голос пропадает.

Я просто смотрю на нее, не в силах произнести ни слова.

Хочу что-то сказать — хоть что-то, но горло сжимает так, что не выходит ни звука.

— Что?! — выдыхаю наконец, но Крис уже задыхается от боли, выгибается, и врачи отталкивают меня в сторону.

— Отойдите, вы мешаете! — женщина в белом перекрывает мне путь. — Вы должны отпустить руку роженицы!

Не двигаюсь. Просто не в состоянии, окаменел полностью.

— Я не могу, — отвечаю хрипло, сам не узнавая свой голос. — Не могу отпустить.

— Мы сделаем все возможное, не мешайте нам, все серьезно, — коротко бросает врач и поворачивается к каталке.

— Амир, пожалуйста, не мешай им, — подруга Кристины тянет меня в другую сторону. — Сейчас нам остается только ждать!

Смотрю, как Крис увозят по длинному коридору, и внутри все воет.

Буквально физически больно смотреть, как она исчезает за дверью.

— Я хочу быть с ней, — произношу резко. — Не могу оставить ее одну. Хочу присутствовать.

Слова даются с трудом. Они рвутся изнутри, как признание в чем-то запретном.

Но это правда.

Я не могу оставить женщину, которая… была и есть часть меня.

Не могу снова потерять ее — не сейчас, не вот так.

Женщина в белом халате кладет ладонь мне на грудь.

— При всем уважении… туда может пройти только муж. Если оформлены документы.

Я смотрю на нее, не понимая смысла этих слов.

Какой еще «муж»?

Сердце бьется в висках.

Стою в этом коридоре, оглушенный, будто после взрыва, и понимаю одно — жизнь, вся до и после, уже не будет прежней.

— Это мой ребенок, — выдыхаю глухо, почти рычу. — Остальное вас не касается. Я войду туда. В любом случае.

— Вы хотите навредить роженице? Понимаете, что задерживаете меня? Я должна быть с ней сейчас.

— Так идите!

Разворачивается и уходит быстро, двери захлопываются.

Слышу только собственное дыхание и стук сердца — тяжелый, невыносимый.

Руки дрожат, на запястьях свежие царапины, оставленные ногтями Кристины. Она сделала это от боли.

Закрываю глаза — перед внутренним взором сразу вспыхивает ее лицо. Заплаканное. Измученное. Слезы на щеках. Взгляд — испуганный, до дрожи пронзительный.

И я понимаю, что ничего уже не могу с собой сделать.

Сажусь на стул у двери и зажимаю лицо ладонями.

Я, Амир Юсупов, никогда не позволял себе слабости, сейчас готов выть от ужаса.

Я не молился с детства.

Но сейчас, впервые за долгие годы, шепчу одними губами, обращаясь к Богу, к судьбе, к воздуху:

«Пусть она живет. Пусть ребенок живет. Все остальное — забери, только их оставь…»

Я не знаю сколько проходит времени. Такое ощущение, что я впал в транс, из которого меня вырывает незнакомый голос:

— У вас мальчик. Все в порядке, можете зайти на пять минут, — эти слова оглушают.

— Но как?! Так быстро?

— Стремительные роды. Еле успели. Но сейчас все в порядке. Вы можете зайти на пять минут.

Продолжаю пялиться непонимающе. Смысл слов доходит с трудом.

— Я вас провожу, — ко мне подходит медсестра, пожилая, с добрыми глазами. — Может вам успокоительного, папочка?

— Все в порядке, спасибо.

— Ну тогда пройдите за мной, пожалуйста. Вам нужно переодеться.

Она заводит меня в небольшую комнату показывает на аккуратно сложенный голубой одноразовый комбинезон и бахилы.

Я стою, смотрю на это все, как идиот.

— Ну вот, — бормочу себе под нос, — окончательно слетел с катушек, Юсупов.

Сердце бьется неравномерно, будто спотыкается.

Когда вхожу в палату и вижу Кристину… внутри все обрывается.

Она лежит на кровати, волосы прилипли ко лбу. Такая маленькая, измученная. На ее груди крохотный красный комочек, завернутый в голубую пеленку.

Мир снова сужается до одного единственного движения — я подхожу и беру ее за руку.

Просто касаюсь — и Кристина словно на миг оживает, фокусирует взгляд на мне. Выдавливает слабую едва заметную улыбку.

Все.

В этот момент больше не существует ни прошлого, ни гнева, ни старых обид.

Только она — и я.

И наш сын.

— Спасибо. Я люблю тебя.

Эти слова рвутся из глубины, откровеннее всего, что я говорил когда-либо. Дальше я просто держу ее руку. Уже не важно, что было раньше. Важно только то, что сейчас я могу сделать: быть рядом.