Часовой доклад профессор Зеленин завершил словами благодарности коллегам по кафедре и руководству института. Затем долго отвечал на вопросы. Покидая трибуну, уже знал, что выступление удалось, концепция принята, и подтверждением тому стало неожиданно раздавшееся рукоплескание – не исступленное, как в театре, но достаточно значимое в стенах этого видавшего виды ученого зала. Подойдя к своему месту за столом президиума, Владимир Иванович еще раз, прежде чем сесть, поблагодарил выразительным жестом присутствующих, и зал постепенно стих.
Потом выступали члены совета. Вывод был единодушный – «весьма интересная и перспективная работа, позволяющая взглянуть на проблему ведической мифологии с точки зрения ее генезиса и связи с мифологией индоевропейских народов». Именно так Валентин Степанович Панов, ректор института, сформулировал заключение совета, завершая заседание пространной, но весьма лестной речью о значении «проведенного автором исследования».
Слушая его, Владимир Иванович изредка, благодарно кивая, поглядывал на трибуну и, возвращая взор в аудиторию, разглядывал лица коллег – членов Ученого совета, занимавших места на первых рядах, институтских педагогов, расположившихся за ними, студентов, гроздьями свисавших с перил балкона…
И вдруг ему показалось там что-то странным. Владимир Иванович даже не сразу понял, что именно. Он несколько раз провел глазами по балкону, прежде чем догадался – напротив, в самом центре галерки, торчала, точно фальшивая нота, седая, как мел, шевелюра старика. Маленький, щуплый, прижатый теснившимися молодыми людьми к перилам, он отчего-то сразу напомнил Зеленину одного из индусских брахманов, с которыми ему не однажды приходилось сталкиваться в индийских командировках. То же загорелое морщинистое лицо, длинные космы волос, белая взлохмаченная борода… Только без тилаки[1] на лбу и вместо дхоти[2] обычный темный пиджак на узких плечах.
«Интересно, однако, что он здесь делает…» – подумал Владимир Иванович и вздрогнул, ибо глаза их неожиданно встретились. Старик смотрел как-то невменяемо пристально, не мигая, словно просвечивая черными, как угли, очами. На какое-то мгновение Владимир Иванович даже перестал слышать зал – словно провалился в вакуум. Лишь через несколько секунд, длившихся необъяснимо долго, отвел с трудом взгляд в сторону, и лишь тогда до слуха стали доноситься заключительные слова ректора: «…Так что дерзайте, Владимир Иванович, а мы с нетерпением будем ждать новых достижений в исследовании столь интересной научной проблемы…»
Зал зааплодировал. Зеленин мелко потряс головой, словно сбрасывая наваждение, еще раз взглянул на балкон и почему-то неприятно удивился – старика не было…
Из-за стола он поднимался медленно, продолжая шарить глазами по лицам студентов. Поднявшись, перевел взгляд в зал, вновь поклонился и, помешкав, повернулся в сторону уже шагающего навстречу Валентина Степановича.
Их окружили. Посыпались поздравления. Коллеги протягивали руки, дружески похлопывали по плечу. В ответ, растерянно улыбаясь, Владимир Иванович кивал по сторонам и тихо произносил одну и ту же незамысловатую фразу: «Спасибо, друзья, спасибо…»
Уже в фойе дождались своего часа и студенты. С сияющими от возбуждения лицами они шумно обступили профессора и после поздравлений – горячих и наперебой высказанных – набросились, точно проголодавшиеся, с вопросами.
Зеленин едва успевал отвечать. От их неуемного натиска спас Данилин, проректор по научной работе, который, подходя, громко, чтобы быть услышанным всеми, весело воскликнул:
– Ну, молодежь, не бережете своего профессора! Заморите уважаемого Владимира Ивановича!
Студенты обернулись и, смеясь, нестройным хором поздоровались:
– Здравствуйте, Вячеслав Владимирович!
– Здравствуйте, здравствуйте! Ну, что, отпустим профессора Зеленина? Пусть отдохнет, а?
Раздался смех. Данилин жестом подозвал Зеленина, нарочито показывая, что забирает его с собой.
– Пойдемте, коллега. Хочу познакомить вас с одной любопытной личностью…
Владимир Иванович, простившись с учениками, подошел к своему спасителю.
Вячеслав Владимирович Данилин, высокий и стройный, представлял ту категорию блестящих ученых, которые одновременно и притягивают к себе неординарным умом и научным авторитетом и в то же время заставляют держаться на благоговейном расстоянии. В немалой степени тому способствовала и выделявшая Данилина изысканность во всем – в манере держать себя, говорить, писать научные труды, подписывать документы и даже одеваться. Вот и сейчас от его модного бежевого костюма исходил тонкий аромат дорогого парфюма. Его кремовую рубашку украшал тщательно подобранный галстук с поблескивающей золотой булавкой, а на остром носу красовались очки в тончайшей титановой оправе. И, как всегда, сквозь их антибликовые стекла на Зеленина смотрели кофейного цвета глаза, весело излучающие уверенность и благополучие.
– Что, профессор, мучают будущие «светила»? – смеясь, спросил Данилин.
– Мучают, Вячеслав Владимирович. На то и «будущие светила»…
– Ну да, ну да… А знаете, разлюбезный Владимир Иванович, я ведь действительно хочу предложить вам пройти в кабинет. Там у меня, видите ли, сейчас пьет кофе колоритнейшая личность – некто Фральцев Михаил Михайлович…
– Фральцев? – быстро переспросил Зеленин.
– Вы что же, слыхали о нем?
– Кажется, да, – кивнул Зеленин, вспомнив вдруг беседу с Володиным. – И не далее как сегодня утром…
– Вполне возможно. Он не ученый, но весьма известен в своих кругах – шибко здорово разбирается в Востоке. Ей-богу, не хуже нашего с вами – антиквар с большой буквы и по профессии, и по призванию! Признаться, сам частенько пользуюсь его услугами. Хоть и не прост, шельма, но в делах порядочен. И знаете, кажется, его заинтересовала тема вашего доклада. Нижайше просил познакомить с вами. Вы не против?
– Нет, конечно. Но что именно его заинтересовало?
– Да уж что-то заинтересовало. Так что – пройдем?
– С удовольствием…
В кабинете проректора они застали явно склонного к полноте мужчину лет сорока пяти, в голубом костюме с галстуком, развалившегося в кресле рядом с журнальным столиком и отрешенно водящего ложкой по стоявшей на нем кофейной чашке. При звуке открывшейся двери мужчина поднял рыжеватую голову, прищурился и вдруг, расширив глаза, сверкнувших двумя черными пуговками, просиял маслянистой улыбкой.
В первую минуту Зеленина поразило лицо незнакомца. Из-за густо заросших щек оно показалось… красновато-мохнатым. Через секунду сообразил – с висок до самого подбородка густо ниспадали рыжие экстравагантные бакенбарды. Но не успел что-либо подумать об этом странном анахронизме, как ложка, брошенная в чашку, звякнула, мужчина удивительно легко для своего округлого тела соскочил с кресла, и, обнаруживая при невеликом росте необыкновенную живость, быстро, точно заводная игрушка, засеменил навстречу.
– Ну, наконец-то! Здравствуйте, здравствуйте, Владимир Иванович! – бесцеремонно, будто давнему знакомому, протянул он руку.
Обескураженный от внезапного радушия, Зеленин растерянно пожал ее, и в голове неприятно промелькнуло: «Пухлая и мягкая…» Подумал и тут же почувствовал, что рука незнакомца, нещадно трясшая профессорскую руку, заметно окрепла:
– Много, много слышал о вас от Вячеслава Владимировича! Рад познакомиться воочию, так сказать, очень рад! Вы такой ученый, такой замечательный!
– Михаил Михайлович Фральцев, – представил наконец гостя Данилин.
Зеленин осторожно освободился от рукопожатия.
– Очень приятно… Вячеслав Владимирович мне также рассказывал о вас. – Зеленин уставился на антиквара. – Весьма рад…
– Ну-с, вот и хорошо, – весело хохотнул Данилин, явно предвидевший нечто подобное этому бурному знакомству. – Вы уж побеседуйте, а я схожу к ректору, Валентин Степанович просил заглянуть…
– Так я, наверное, не буду дожидаться вас, Вячеслав Владимирович, – все еще улыбаясь Зеленину, сказал Фральцев. – Мы вроде все оговорили. На днях, надеюсь, созвонимся…
Затем быстро взглянул на проректора.
– И огромное, просто огромное спасибо за предоставленную возможность послушать великолепный доклад!
Фральцев многозначительно улыбнулся Зеленину.
– Всегда к вашим услугам, Михаил Михайлович, – скороговоркой ответил Данилин. – Рад был видеть…
– Спасибо! Взаимно.
– Ну, а с вами, коллега, не прощаюсь, – обратился проректор к Владимиру Ивановичу. – Еще увидимся…
Зеленин кивнул.
Они остались одни. Гость предложил сесть. Расположились в креслах у журнального столика. Некоторое время молча смотрели друг на друга.
«Уж не этот ли Фральцев посоветовал меня Володину? – подумал Зеленин, разглядывая сияющего незнакомца. – Нет, вряд ли… Его я определенно вижу впервые».
– Слышал, вы увлекаетесь Востоком? – уже вслух начал разговор Владимир Иванович.
Фральцев самодовольно кивнул.
– Видите ли, у меня есть одна давняя страсть – восточный антиквариат. Люблю, знаете ли, Древний Восток. Так что иногда, по приглашению Вячеслава Владимировича, посещаю мероприятия, подобные сегодняшнему.
– Вы интересуетесь ведической мифологией? – спросил Зеленин, не подозревая, что безобидный вопрос неожиданно придаст беседе характер странного пикетирования общеизвестными терминами.
– В общем-то, да. Хотя в большей степени – «сана́тана-дха́рмой»[3], — не без важности ответил Фральцев.
– Ну, это неотделимо от мифологии, – в свою очередь заметил Зеленин.
– Да, конечно… И, согласитесь, многое в этой мифологии из жизни. Надо отдать должное древним мудрецам, их общечеловеческому опыту. Например, судьба… Вы верите в «карму», Владимир Иванович? – В глазах Михаила Михайловича вдруг сверкнули озорные искорки.
– Только в то, что судьба человека вершится его поступками… Но мне трудно поверить в то, с чем ее связывают – с круговоротом рождения и смерти, определяемым кармой.
– То есть в «самсару» вы, похоже, не верите… А я верю! – словно подзадоривая ученого, заявил Фральцев. – Каждому определено на роду свое в зависимости от наших поступков. И уверен, ваша судьба состоит в достижении «мокши»[4]. А хотите предугадаю вашу судьбу? – неожиданно предложил Фральцев, и, не дожидаясь согласия, придвинулся, подхватил правую руку Зеленина и развернул ее ладонью вверх.
– О! У вас интересная рука, профессор… Она явно предназначена для освобождения души бога… – уткнувшись в ладонь, произнес Фральцев. Его лицо изобразило восхищение. – Это, наверняка, ваша карма!
Вдруг он насмешливо посмотрел на Зеленина:
– Вы верите мне?
Владимир Иванович растерялся: трудно было понять, говорит антиквар серьезно или разыгрывает. Он едва слышно выдавил:
– Ну, если «души бога»…
– Однако берегитесь! – улыбка на мгновение сошла с лица Фральцева. Он прищурился. – На этом пути вас ожидает множество испытаний…
Зеленину стало не по себе. Он осторожно вынул ладонь из рук Фральцева, который, не обращая на то внимания, медленно добавил:
– Однако судьбу изменить нельзя: свершится то, что предопределено…
– Ну, знаете! – Зеленин сунул освобожденную руку под столик. – А вы, однако, веселый человек, Михаил Михайлович! Прямо ясновидящий из «Битвы экстрасенсов»! Наверное, увлекаетесь мистикой?
Фральцев неожиданно просиял:
– Нет, я не смотрю телевизор! Но вы, кажется, мне не поверили! Ради бога, считайте это шуткой…
– Я так и понял…
– К сожалению, через час у меня серьезная встреча, мне пора, – вдруг заторопился антиквар. – И поверьте, меня действительно сегодня многое заинтересовало в вашем научном докладе. Вы были великолепны!
– Спасибо, Михаил Михайлович… Но вы, кажется, хотели о чем-то поговорить?
– Сегодня – только поблагодарить за доставленное удовольствие. И познакомиться. Для меня это было важно. Я получил истинное наслаждение… Искренне надеюсь, что мы еще встретимся и хорошенько побеседуем. У меня, да и у вас, я полагаю, найдутся вопросы друг к другу…
– Буду рад… А вы давно знакомы с Вячеславом Владимировичем? – скорее для того, чтобы как-то сгладить на прощание неприятный осадок, спросил Зеленин.
Фральцев вновь улыбнулся.
– По нынешним временам – давно. Лет десять назад меня свел с ним тогда еще молодой ученик Данилина, Хагерт Мартин Маркович. Не слышали о таком?
– Нет.
– Когда-то он был подающим надежды аспирантом Вячеслава Владимировича, его любимчиком, так сказать. К сожалению, любимчик оставил науку, чтобы преуспеть в коммерции. Живет теперь на юге, имеет свои отели, как и я, занимается антиквариатом. Весьма энергичный молодой человек. Кстати, по-прежнему дружен со своим учителем, часто гостит у него. Вы не бывали на даче Данилина?
– Я не в столь близких отношениях с Вячеславом Владимировичем.
Фральцев беззвучно рассмеялся.
– Выбирать друзей – личное дело, конечно. Но вот дачу профессора посмотреть стоит – настоящий музей древностей!
Неожиданно антиквар встрепенулся:
– Ну, еще раз разрешите поздравить вас с замечательным докладом! Превосходный материал, Владимир Иванович! Вот моя визитка. Думаю, я скоро вам понадоблюсь. – Фральцев загадочно хихикнул. – А ваш телефон я возьму у Вячеслава Владимировича. Только напишу номер своего мобильного…
Он живо вытащил из нагрудного кармана визитницу и, вынув карточку, принялся писать.
– Михаил Михайлович, – решился Зеленин, – вы знаете Володина Константина Дмитриевича, нашего старшего научного сотрудника?
– Нет, не знаю, – не поднимая головы, ответил Фральцев. – А почему вы спросили?
– Видите ли, сегодня утром я встречался с ним, и он сослался на некоего Фральцева. Тот якобы посоветовал ему обратиться ко мне…
Антиквар также живо поднялся и как ни в чем не бывало протянул визитку:
– Вот, возьмите. На обороте – номер телефона. Звоните в любое время. А ваш Володин, видимо, ошибся. Или имел в виду какого-нибудь другого Фральцева. Впрочем, – добавил он, подумав, – здесь я знакомился со многими… Может, и встречался с этим Володиным. Но советов никому не давал – это точно!
Фральцев еще раз улыбнулся и протянул руку поднявшемуся с кресла Зеленину. Владимир Иванович вновь, как ни странно, ощутил пухлую ладонь.
– Я провожу. Мне на кафедру.
Они вышли в коридор и направились к лестнице.
– Кстати, когда у вас отпуск, Владимир Иванович? – спросил неожиданно Фральцев.
– Скорее всего, в августе.
– Знаете, я почти ежегодно недельку-две провожу на юге, в отеле Мартина…
– У Хагерта?
– Да, у него. Мне вдруг подумалось – не махнуть ли нам вместе? Хорошо проведем время, наговоримся… Берите супругу. Гарантирую, вам понравится.
– Спасибо за предложение, мы подумаем.
– Давайте… Я пришлю его личное приглашение.
Они прошли к сверкающей белизной мраморной лестнице. Внизу осторожно спускался по ступеням пожилой человек в темном костюме и с седой, по самые плечи, гривой волос. Зеленин почему-то вспомнил о незнакомце на балконе. Когда же тот дошагал до нижней площадки и обернулся – сомнений уже не было – тот самый старик! Те же седые волосы и борода, то же загорелое лицо, широкий открытый лоб, но… теперь раскрашенный красной вертикальной линией тилаки!
– Кто это? – прошептал изумленно Зеленин.
Фральцев с любопытством посмотрел на профессора и полунасмешливо произнес:
– Наверное, брахман…
Старик словно услышал их, поднял глаза и пронзил Зеленина тяжелым взглядом, от которого Владимиру Ивановичу стало не по себе. Фральцев же бесцеремонно кивнул старику:
– Намасте![5]
Незнакомец медленно перевел взгляд на антиквара, едва заметно кивнул ему и не спеша исчез под перилами.
– Вы знаете хинди? – негромко спросил Зеленин, все еще глядя на то место, где минуту назад стоял загадочный старик.
– Мое второе хобби, – усмехнулся Фральцев.
– А старика?
– Впервые вижу…
– А я второй.
– Вот как?
– Он слушал мой доклад. И, знаете, мне как-то не очень… Неприятная личность. Интересно, что он здесь делает?
– Наверное, ученый из Индии. У вас их, кажется, бывает немало… Вы вниз?
– Нет, на третий этаж.
– Тогда – до встречи?
– До свидания…
– Так я пришлю вам приглашение! – крикнул Фральцев уже с лестницы.
«21 июня 1858 г. Индия. Вторые сутки льет дождь. В палатке сыро и душно. Кажется все – и тело, и окружающие меня предметы, и даже воздух, которым я дышу – все пропиталось липкой влагой… Монотонная и бесконечная дробь ливня по парусине раздражает, сумрак над джунглями, из-за которого даже днем приходится освещать палатку свечой, действует угнетающе. Но что больше всего отравляет душу – совершенно очевидная бессмысленность нахождения здесь, в этой сырой и душной палатке, в этих забытых Богом гнилых джунглях с тучами насекомых, кровожадных хищников и нескончаемым водопадом с небес. Я не слабак, ради утоления жажды исследований и странствий готов к любым невзгодам. Но на этот раз Чарльз Хардман, мой учитель и досточтимый профессор, кажется, впутал нас в сомнительное предприятие, цели которого, по-моему, не вполне ясны даже ему самому. Уверен, майору Кроувлю – командиру сопровождающего нас отряда стрелков – известно даже больше. В последнее время сэр Чарльз только с ним и общается. Единственное, что я понял за время нашего путешествия – мы ищем некий затерянный в джунглях Сахьядри индуистский храм. Я не против этого, но для чего мы ищем его? Что в нем такого, чтобы пускаться в поиски с обескураживающей поспешностью и таинственностью? Обидно, что против обыкновения сэр Чарльз так и не посвятил меня в свои планы, а на попытки что-либо узнать отвечает уклончиво либо с раздражением обрывает. И это после почти пяти лет совместной работы! Теперь он откровенничает только с круглолицым коротышкой Кроувлем, человеком жестоким и безнравственным – судя по рассказам свидетелей сипайского бунта прошлого года. О его зверствах при подавлении восставших я немало наслышался еще в Мируте…
Под стать Кроувлю и его помощник – капитан Гелихард, никогда не расстающийся с бутылкой виски. Этот туповатый военный готов выполнить любой и – с особым удовольствием, как мне кажется – самый жестокий приказ своего начальника. Впрочем, возможно, я столь бескомпромиссен к этим служакам из-за проклятой ипохондрии, которая охватила меня в последние дни. Единственный из военных, общение с которым не вызывает у меня раздражения – это лейтенант Деликтон. Генрих мой ровесник. Возможно, этим и объясняются сразу сложившиеся между нами дружеские отношения. Мне нравится его открытая, романтичная, но вместе с тем смелая натура. Трудно понять, как ему удается уживаться с такими солдафонами, как Кроувль и Гелихард. В их окружении даже профессор потерял свой прежний облик одержимого ученого и стал походить на грубого и раздраженного чиновника.
Правда, вчера вечером произошел довольно-таки странный случай. Так же, как сегодня, лил изматывающий дождь. После коротания времени с Генрихом, я удалился в свою палатку и собрался было затушить свечу и лечь спать, как в шуме дождя различил чей-то голос снаружи, который сначала даже не узнал:
– Питер, вы не спите?
– Нет, входите, – еще не понимая, кого принесло ко мне, отозвался я.
Пола палатки приоткрылась, и, разбрызгивая с плаща влагу, вошел профессор.
– Сэр Чарльз?! – удивился я.
Хардман сбросил с пробкового шлема капюшон и, оглядывая мое жилище, спросил:
– Можно пройти?
– Конечно… – Я поспешно скинул плащ с единственного в палатке складного стула и придвинул профессору. – Что-то случилось, сэр?
Хардман устало сел, снял очки и достал из кармана платок. Его осунувшееся лицо было мокрым от дождя, с подбородка капало. Протирая очки, он неожиданно спросил:
– Вы, кажется, русский, Питер?
Я поморщился:
– Разве это вам неизвестно, профессор?
Хардман тяжело вздохнул, продолжая тереть линзы.
– Знаю, Питер, не обижайтесь… Это я так, от меланхолии… За пять лет совместной работы я убедился, что вы хороший помощник, Грин. И прекрасный исследователь. Думаю, у вас замечательное будущее…
– Спасибо, сэр.
Хардман помолчал и, словно очнувшись, произнес:
– Питер Грин, мог бы я попросить вас об одном одолжении?
– Разумеется…
Профессор зачем-то встал, прошелся по палатке, почти касаясь головой парусинового потолка, и наконец сказал:
– Этот вселенский потоп, надеюсь, когда-нибудь кончится, и через пару дней мы доберемся до храма Индры…
– Храма Индры? – невольно вырвалось у меня.
– Да, Питер, храма Индры…
– Простите, сэр, за несдержанность, но я не имел чести знать… Вас что-то беспокоит?
– Есть что-нибудь выпить? – вместо ответа угрюмо спросил Хардман.
– Только вода.
Профессор поморщился:
– Воды и так много… Ладно, присядем…
Я опустился на топчан напротив стула, на который он присел вновь.
– Знаете, Питер… – Хардман медленно надел очки и с грустью в голосе произнес, – все может случиться в этом походе и… в этой компании…
Испытующе глядя мне в глаза, он вытащил из-под полы небольшой кожаный тубус с опечатанной сургучом крышкой.
– Сможете спрятать это у себя и сохранить до нашего возвращения?
– Конечно, сэр, – растерянно произнес я.
– Но… об этом никто не должен знать. Даете мне слово?
– Можете на меня положиться, сэр. Однако…
Я осекся, но Хардман, не нарушая паузы, продолжал терпеливо смотреть мне в глаза. Это прибавило уверенности.
– Однако осмелюсь спросить, профессор… Что является причиной вашего беспокойства? Признаться, я до сих пор не посвящен в цели нашего предприятия. Что опасного в том заброшенном храме?
Хардман долго смотрел на меня, словно подбирая нужные слова.
– Видите ли, Питер… Если все сложится благополучно, нас с вами ждут не только научное открытие и слава первооткрывателей, – профессор понизил голос до шепота, – но и большие, я повторяю, Питер, очень большие блага…
Он тяжело вздохнул.
– Но, к сожалению, достижение всего лучшего нередко сопряжено со многими опасностями, дорогой друг. Во избежание их я и намерен ключи от этого “лучшего” вверить вам, Питер…
И Хардман протянул мне свой таинственный предмет. Я с трепетом взял его, но не удержался и почему-то так же шепотом спросил:
– Могу ли узнать, профессор, что в нем?
– Ключи от счастья и смерти, Питер. Больше ни о чем не спрашивайте… И помните – это всегда при вас и никому ни слова! – Хардман поднес палец к губам. – Даже если со мной что-либо случится…
Я не успел спросить, что именно с ним может случиться – профессор встал и, запахнув плащ, направился к выходу. Когда же он откинул полы палатки, снаружи неожиданно мелькнул сидящий на земле индус с длинными седыми волосами и в желтом одеянии брахмана. Он смотрел мне прямо в глаза и, несмотря на проливной дождь, казался совершенно сухим. Странно, но вышедший из палатки Хардман не обратил на индуса никакого внимания, словно того не существовало. В отряде я старика не видел и доподлинно знал, что монахов среди наших индусов не было. Я выскочил наружу вслед за профессором, но, к своему изумлению, у палатки никого не оказалось – ни индуса, ни Хардмана. Только тьма и дождь, который вмиг вымочил меня до нитки.
В палатку вернулся озадаченным. Раздумывая над происшедшим, я опустился на стул, повертел в руках таинственный тубус и, вспомнив о странных словах Хардмана, поспешно достал чехол подзорной трубы. В экспедициях я никогда не расставался с ней. Трубу сунул в походный мешок, в пустой чехол от нее опустил тубус и, покончив с этим, подумал: “Старик, кажется, во что-то вляпался…” Затем задул свечу и растянулся на топчане…»