На всякий случай последнее китайское предупреждение: очень маленькая повесть и невероятно дорогая при том (50 ₽)! Будьте бдительны! Вы тратите деньги на свой страх и риск.

Женщину звали Брюнхильда. Помимо оригинальных на выдумку родителей она могла похвастаться постоянно высоким градусом любвеобильности. В возрасте тридцати шести лет выглядела, несмотря на тяжёлую жизнь прачки, лет на двадцать пять, и мужики на неё стабильно засматривались. Время от времени она давала им зелёный свет и бросалась головой в омут порока.

Так было, когда Платон ещё жил с ней. После его триумфального ухода мужики резко, как по команде, остыли. Для Брюнхильды это стало огромной неожиданностью. Она полагала, что наоборот, судьба должна дать ей хоть такую компенсацию за покинувшего семью мужа. Ведь это же канон: муж в Тверь, жена в дверь!

Но мужчины из ближнего окружения смотрели на вещи чуть с другого угла. Участь двоюродного брата Платона была малоприятной. А то, что Платон стал на скользкую дорожку бандитизма, ни для кого секретом не являлось. Переходить ему эту самую дорожку никто не хотел — скользкая, зараза. Поэтому от Брюнхильды вежливо отделывались, когда она строила глазки.

Всё это не прибавляло несчастной жертве патриархата ни хорошего настроения, ни денег на содержание малолетнего ребёнка. Который, к тому же, постоянно болел. Платон вот никогда не болел. Здоровый, как бык. Эх…

Через пару месяцев после инцидента Брюнхильда вынуждена была съехать из крохотного домика в малюсенькую комнатку. В двух других комнатах жили алкоголик и поэт. Алкоголик писал неплохие стихи и пел их под гитару вечерами на общей кухне, а поэт ничего не писал, только вздыхал о том, какая грязь его окружает, мечтал о великом будущем, пил водку и костерил власть. Как-то утром, проснувшись, Брюнхильда почувствовала у себя в постели нечто инородное и, открыв глаза, обнаружила поэта.

Минувшая ночь промелькнула перед внутренним взором чередой постыдных отрывков.

— Что я делаю со своей жизнью? — грустно вопросила Брюнхильда.

— А⁈ — дёрнулся и проснулся поэт.

— Убирайся!

— Щас, чё ты…

— Пошёл вон отсюда, ничтожество! Бездарность!

— Да, конечно! Этот алкаш, с его примитивными виршами, для тебя, наверное, сам Петрарка! Тьфу!

Поэт ушёл. Ребёнок заплакал. Брюнхильда тоже заплакала и отдёрнула занавеску, отгораживающую кроватку от основной части комнаты.

И замерла с широко раскрытыми глазами и ртом.

Рядом с кроваткой стояла незнакомая девушка с фиолетовыми волосами, держала малютку на руках и покачивала. Ребёнок перестал плакать.

— Ты кто такая? — выдохнула Брюнхильда, пытаясь нащупать за спиной что-нибудь увесистое.

— Дилемма Эдуардовна. Фамильяр.

— А что такое «фамяр»? — спросил ребёнок.

Да, надо было сразу уточнить: малышу через месяц ожидалось четыре года.

— Фамильяр, — поправила Диль. — Так называется дух, откликнувшийся на призыв мага и поступивший ему в услужение.

— Так ты чё ж это, — моргнула Брюнхильда. — Это я маг, что ли? Или Понтий?

Понтием звали ребёнка. Потому он и плакал, наверное. Кто бы на его месте не плакал…

— Нет, в вас нет ни малейшей предрасположенности к магии. Мой хозяин дал необычный приказ. Я поступаю к вам в услужение на три дня. Ровно семьдесят два часа, начиная с этого момента.

— Услужение⁈

— Вы можете давать мне любые приказы, есть только три ограничения. Первое: я никому не причиню вреда. Второе: я ничего не украду. Третье: я ничего не съем.

Брюнхильда икнула. Последнее ограничение показалось ей странным, но кто она такая, чтобы осуждать причуды фамильяра, явившегося исполнять её приказы.

— А кто твой хозяин?

— Он не уполномочил меня называть его имя. Сказал, если догадаетесь — так тому и быть, а нет — значит, и не надо. Он не ждёт благодарности, просто хочет вам помочь.

— Он — дьявол⁈ — испугалась вдруг Брюнхильда.

— Нет, он — человек.

— Хорошо… Странно всё это. А что ты можешь сделать?

— Я обладаю огромной физической силой и скоростью, недоступной ни одному живому существу. Могу практически мгновенно перемещаться в пространстве, передавать вести, разыскивать магов, если ранее с ними встречалась. Могу выполнять любую работу. Если не знаю как, то быстро учусь. Быстро обрабатываю большие объёмы информации. Могу превращаться в мышь, кошку и птицу, но все они будут фиолетовыми.

— Фиолетовыми? — почему-то огорчилась Брюнхильда.

Её явно перегрузили информацией.

— Увы.

— Так о чём тебя просить?

— Вам виднее.

— Три желания? — Брюнхильда была не из тех, кто едва проснувшись, начинает быстро соображать. Ей требовалась длительная раскачка.

— Неограниченное количество желаний. Три дня.

— А если… А если я попрошу построить мне дворец⁈

— Тогда я начну строить дворец. Для начала предложу эскизы, мы согласуем проект, я раздобуду стройматериалы, заложу фундамент… И семьдесят два часа на этом, скорее всего, завершатся. Кроме того, постройку демонтируют, поскольку на неё не будет разрешения. И мой хозяин заплатит штраф. Это ничего страшного, он не расстроится. Приступать к эскизам?

Брюнхильда скисла. Махнув рукой, она забрала у Диль ребёнка и буркнула:

— Толку от тебя!

Диль пожала плечами. На критику от посторонних людей ей было глубоко фиолетово.

Брюнхильда умыла и переодела сына, оделась сама. Вышла в кухню, где алкоголик дядя Гена жарил яичницу. Увидев Понтия, он подмигнул ему, затем улыбнулся Брюнхильде.

— С добрым утром! Завтрак почти готов.

— У нас, там, своё, — буркнула Брюнхильда. — Хлеб оставался…

— Вот я и надеялся, что поделитесь. Люблю, знаешь, в яишенку хлебцем потыкать.

Брюнхильда растерялась. Она всегда терялась, когда дядя Гена оборачивал свою доброту так, будто это она ему одолжение делает.

В кухню вошла Диль.

— С добрым утром, — сориентировался опытный дядя Гена. — Родственница?

— Нет, я — фамильяр. На семьдесят два часа поступила в услужение к Брюнхильде.

— Фамильяр так фамильяр. Яичницу будешь?

— Благодарю, не голодна. Я постою у окна. Если мешаю, могу стать невидимой.

— Фамильяр⁈ — ворвался в кухню всклокоченный поэт с одной побритой половиной лица, а другой измазанной мылом и щетинистой. — У тебя — фамильяр⁈

— Да иди ты! — скривилась Брюнхильда. — Тебя не касается.

— Это меня-то не касается? Меня⁈ После всего, что я для тебя сделал, ты, обладая фамильяром, могла бы мне хоть как-то помочь!

— А что ты для меня сделал?

— Да я! Да я… Да я добр к тебе был с самого начала!

— Пф! — развеселилась Брюнхильда. — Ты в первый день как я въехала, у меня пятак попросил взаймы и до сих пор не отдал.

— У тебя в руках неограниченные возможности, а ты будешь рядиться из-за пятака⁈

— А что ты хочешь-то?

— Чтобы мои стихи взяли в «Лезвие слова»! Там сидит этот Прощелыгин и обзывает моё творчество презренной графоманией. Как будто он что-то понимает в поэзии!

Брюнхильда вопросительно посмотрела на стоящую возле окна Диль. Та, пожав плечами, протянула руку.

— Дайте мне ваши стихи, я покажу их хозяину. Наверное, он сможет их пристроить в обход Прощелыгина. Я так понимаю, вас интересует журнал, а не газета?

Поэт умчался к себе искать стихи, которые он написал ещё в гимназии. Дядя Гена поставил на стол сковородку и скомандовал:

— Налетай, подешевело!

Брюнхильда достала из хлебницы половину буханки и принялась резать.

— Опять тараканы всё позасрали, — пожаловалась она, мотнув головой на хлебницу.

— Тараканы не беда, — заявил Гена. — Вот клопы — трагедия. Впрочем, кровь дурную отсасывают, может, тоже хорошо.

— Угу… — Брюнхильда уныло посмотрела на сына, покрытого красными пятнышками. — Слушай, Дилемма, как там тебя…

— Эдуардовна.

— Вот. А ты паразитов этих можешь из дома вывести?

Брюнхильде показалось, что в глазах Диль полыхнул искренний интерес.

— Никогда не пробовала… Прикажете заняться?

— Ну, займись, бог знает, что с тобой ещё делать…

Диль исчезла. Понтий издал радостный вопль по этому поводу, а Брюнхильда фыркнула:

— Тоже мне, всё волшебство… Так и мой бывший может: чуть какая трудность — исчез и поминай как звали.

В кухню ворвался поэт с мятыми листами в руке.

— Где она⁈

— Клопов травить пошла.

— Клопов! Вечно ты, Брюнхильда, думаешь только о себе! О, яичница, да? Это я сейчас, это я мигом, вилку только возьму…

— Посуду потом ты моешь, — сказал дядя Гена.

— Это ещё почему⁈

— Яичница моя, хлеб — Брюнхильды, готовил опять же я. На тебе посуда, получается.

— Это вы что же, куском меня попрекать будете⁈

— Я — буду. — Дядя Гена тяжёлым взглядом посмотрел на поэта, и поэт сник.

— Ладно, — буркнул он. — Помою. Но когда моё имя будет греметь по всему миру, вы об этом вспомните и устыдитесь.

— Ничего, переживём. Приятного аппетита.