В этом собрании сочинений представлена поэзия Льва Рубинштейна – картотеки и “стихи в столбик”, его мемуарная и экспериментальная проза, а также избранная эссеистика. И поэзию, и эссеистику читатель найдет в каждом томе собрания. Такой выбор – не просто составительский произвол. Произошедшее в конце 1990-х, не раз описанное “переключение” Рубинштейна на эссеистическую прозу (приходилось слышать такие определения, как “уход в журналистику”) – не столько неожиданное и резкое, сколько органичное событие в его литературной биографии. Концептуальные, формальные и мотивные параллели между картотеками, эссе, такими книгами, как “Бегущая строка” или “Целый год”, легко прослеживаются, и теоретические обоснования целостности рубинштейновского стиля можно найти во многих работах, от ранней статьи Бориса Гройса “Московский романтический концептуализм” до недавно вышедшей монографии Ольги Богдановой и Екатерины Жилене “Картотека Льва Рубинштейна”. При подготовке собрания мы исходили из презумпции этой целостности, так что структура четырехтомника получилась достаточно условной. Если ближайший друг Рубинштейна Дмитрий Александрович Пригов, сохраняя основные черты своей стилистики, работал четко разделенными тематическими проектами, то Рубинштейн вскоре после первых, достаточно аналитических и “сухих” картотек принял установку на флюидность, принципиальное смешение эмоциональной вовлеченности и иронической цитатности. Это создает в его текстах стереоскопический эффект, при котором “взгляд изнутри” и “взгляд со стороны” слабо разделены. Интонация рубинштейновских текстов – одновременно задушевная и насмешливая, лирическая и нарративная, – исходит из всего комплекса его личности: биографического опыта, этических убеждений и политических взглядов, юмора и иронии, недоверия к недобросовестным пользователям языка, который всегда их выдает.

Осознавая это, мы попытались классифицировать тексты Льва Семеновича по четырем условным категориям. В первый том входят произведения, связанные с биографией – от личной жизненной истории автора до самой идеи биографии и воспоминаний и осмысления того, что такое вообще “жизненный опыт”). Во второй том вошли тексты, связанные с идеей времени и места, в том числе “общественно-политические” – опять же, в самом широком смысле: Рубинштейн, автор книги эссе “Время политики”, был не столько политическим комментатором (хотя им, конечно, тоже), сколько художником, осмыслявшим связь времени и места с частной судьбой и отстаивавший право частного человека высказывать то, что он по этому поводу думает. Перечитывая сегодня эссе Рубинштейна 1990–2020-х годов, можно спорить о том, насколько характерное для них “заземление юмором” уместнее “благородного негодования”; на наш взгляд, юмористическое, остраняющее снижение у Рубинштейна – действенный прием, способный отрезвить тех, кто увлекается опьяняющим, токсичным воздействием “больших нарративов”. В третьем томе собраны вещи поэтологические, осмысляющие идею поэзии, литературы во всех ее измерениях, от филологического до социологического. Наконец, в четвертый том войдут тексты, которые можно было бы связать с вопросами философии и этики – при этом отдавая себе отчет в принципиальном недоверии Рубинштейна к сверхсерьезным и громыхающим категориям. Этот том прослеживает, как меняется рубинштейновская ирония при соприкосновении с метафизическими вопросами, как поэт осмысляет большие и малые категории человеческого опыта – от определения “своего круга” и профанации духовности до разного рода неупорядоченных мелочей, из которых складывается жизнь, вплоть до собирания грибов. Это, в свою очередь, возвращает нас к вопросу о частном, биографическом, о переносе элемента памяти в элемент текста – и структура собрания, таким образом, закольцовывается.

В первый том, “Это я: между жизнью и биографией”, как уже сказано, вошли “биографические” тексты. Во многих своих картотеках Рубинштейн подходит к проблеме адекватности изложения биографии, к реклеймингу многократно заштампованного слова “жизнь”. Так, в программной картотеке “Всюду жизнь” один из неназванных героев – поэт, актер, участник прослушивания – пытается дать определение жизни, пользуясь расхожими размерами и постепенно высвобождаясь из власти поэтических штампов, тогда как другая инстанция, “режиссер”, постоянно перебивает его – то останавливает, то подбадривает… в это же время в третьей плоскости, в пространстве зрительного зала, идет, как сказал Пастернак, “другая драма”, и мастерски сымитированные реплики обыденной жизни складываются в трагичный сюжет о том, что не только спектакль о жизни, но и сама жизнь может оборваться по жестокому произволу. Вообще одна из возможных трактовок картотечной логики – в идее этапности человеческой жизни и внезапных событий, меняющих ее ход. Эта трактовка применима к таким картотекам, как “Это я…”, имитирующая демонстрацию фотографий в альбоме, “Я здесь”, приводящая и автора и читателя к осмыслению внешне случайностной канвы жизни, “С начала и до конца”, похожая на нащупывание неких “правил жизни”, но в то же время утверждающая неокончательность этих правил. Особняком стоит картотека “Мама мыла раму”, которую уже в начале 2020-х Рубинштейн сделал основой книги-комментария, разумеется слегка пародийной. С одной стороны, подкрепленные свидетельствами автора (“Первым словом было слово «колено»” – “Да, именно так”; “Слышно не было, но сильно воняло” – “Да, довольно заметно”), элементы картотеки как будто возвращаются из царства отвлеченности – подражательного, квазицитатного вымысла. С другой, одному набору карточек теперь соответствует другой, как будто у нас на глазах произошла рифленая тасовка двух колод; колоды перемешались, но биографический комментарий можно вновь отделить от картотеки, потому что комментарий, по словам Рубинштейна, ему “интересен… как самодостаточный текст”. По похожему принципу и отчасти на том же материале, кстати, строится книга “Целый год. Мой календарь”, включенная во второй том нашего собрания.

По поводу “того же материала” нужно сказать особо: как увидит читатель, Рубинштейн не раз обращался к одним и тем же сюжетам, подчас даже описывая их в одинаковых выражениях. Это можно понимать по-разному: в конце концов, у всякого рассказчика своей жизни – ограниченный набор “пластинок”. Но сама идея картотеки, пронизывающая творчество Рубинштейна, предполагает рекомбинацию: новые контексты дают новые сочетания и в итоге новое прочтение. Знаменательно постоянное обращение Рубинштейна к воспоминаниям детства – от упомянутых картотек “Мама мыла раму” и “Это я” до последней, незавершенной книги “Тайный ход”. Огромный пиетет к детству, фокус на котором ощутим в первом томе собрания, объясняется тем, что в это время закладываются основные черты личности, непосредственно повлиявшие на поэтику Рубинштейна: это среди прочего смешливость, интерес к коллекциям и недоверие к авторитетам (так, несколько раз Лев Семенович рассказывает о своей детской реакции на известие о смерти Сталина – неожиданном для самого себя смехе). Наблюдательность, непочтительность, постоянная готовность к смеху, осознание ценности того, что более “серьезный” писатель назовет ерундой, – все это оттуда, из детства. У Чуковской было “Памяти детства”, у Рубинштейна – Память о детстве.

Понимание подлинности этих ранних установок – своего рода камертон, с которым Рубинштейн подходит к многочисленным глупостям взрослой жизни, в первую очередь политическим. И, конечно, с детством связана идея игры, без которой не было бы и картотек в их визуальном и перформативном качествах. Вот почему в этом томе публикуются и такие эксперименты, как визуальная картотека “Способ разрешения” или обыгрывающий фольклорный жанр приметы “Меланхолический альбом”.