Были две каши. Более или менее равно ненавидимые. Они назывались соответственно “белая” и “черная”.

Это были стихийно придуманные мамой эвфемизмы, чтобы не произносить их подлинные имена, вызывающие у меня уже окончательное омерзение.

Понятно, что “белая” была манная, а “черная” – гречневая.

Других вариантов не было. И каждое утро, когда мама безапелляционно спрашивала “Белая или черная?”, мне приходилось осуществлять бесконечно повторяемый изо дня в день мучительный выбор между двумя агентами мирового зла.

Кое-что с возрастом все же менялось. Например, гастрономические пристрастия. Так, например, я в уже вполне взрослом возрасте примирился с манной кашей, благо что она попадается на моем жизненном пути не так уж часто.

А гречка как была моим лютым врагом, так и осталась. Но, к счастью для нее и к несчастью для меня, она об этом, кажется, не знает, поэтому время от времени с самым невинным видом возникает на моем кухонном столе или в ресторанном меню в качестве гарнира.

Нет, только не подумайте, что я злорадствую по поводу лихорадочного исчезновения этой бурой крупы с магазинных полок. Нет! Я просто вспоминаю всякий раз эту “черную кашу”, когда прохожу мимо полок с гречневыми пакетами.

А вот теперь я вспоминаю о ней, когда вижу ее красноречивое отсутствие.

Хотя каша тут совершенно ни при чем, и я это прекрасно понимаю. Я прекрасно понимаю, что речь идет не об одном из пищевых продуктов, обладающих такими-то и такими-то свойствами, а о символе, о знаке.

Есть несколько таких продуктов, которые одна моя знакомая называет “нервными”. Она так и говорит: “Чуть что, из магазинов исчезают нервные продукты – соль, подсолнечное масло, сахар, макароны, стиральный порошок, мыло, почему-то еще и сыр…”

И гречка! Конечно же, гречка!

В наши дни именно она стала абсолютным “лидером продаж”, абсолютным чемпионом по “нервности”. Почему-то именно она стала символом бытовой стабильности и, если угодно, экзистенциальной устойчивости. А ее исчезновение стало, соответственно, знаком коллективной тревоги.

Вот ее и сметают, ее и распихивают по коробам и сусекам в нервном ожидании чего-то грозного и неотвратимого, тем более страшного, что оно невидимо, неслышимо, неосязаемо и ничем буквально не пахнет.

Интересно, что именно гречка, одна из всех “нервных продуктов”, приняла на себя эту тяжкую символическую обузу. По крайней мере – пока. Так и все в нашей жизни – пока.

Мое поколение было первым поколением советской эпохи, не знавшим голода. Не о дефиците речь идет, не об очередях за колбасой, не о продуктовой скудости – это нам как раз хорошо знакомо.

В начале 90-х годов прошедшего века, когда с едой в стране было, прямо скажем, так себе и многие из молодых заговорили о “голоде”, кто-то остроумный сказал: “Ну, для этого поколения голодом называется закрытие ночного киоска на ближайшем перекрестке, торгующего спиртом «Ройял», пивом «Хайнекен», паленым «Амаретто» и «Сникерсами»“.

Речь о настоящем голоде, о том, о котором я знаю от своих родителей.

Не забуду маминых рассказов о жизни ее семьи в Харькове в начале 30-х годов. О том, как она, старшеклассница, видела своими глазами лежавшие мертвые тела на привокзальной площади. Потом она узнала, что это были люди из окрестных деревень, непостижимым образом пробравшиеся в город, чтобы хоть чем-то поживиться – выпросить, выменять, хоть что-нибудь.

Но в городе тоже ничего не было. Не так, как в деревне, если учитывать вконец отощавшие карточки, но, в общем, тоже ничего.

Помню ее рассказ о том, как в самую голодную зиму ее старшей сестре посчастливилось устроиться на работу на макаронную фабрику, где зарплату платили не деньгами, которые были тогда никому не интересны, а макаронами. В эту зиму они спаслись лишь тем, что питались исключительно макаронами. Так им удалось пережить эту зиму. Не всем так повезло, как им.

Это она мне рассказала однажды в ответ на мой вопрос, почему она не любит макароны. Я-то их, в отличие от гречневой каши, очень даже любил.

Я не забуду, что рассказывала мамина тетка, пережившая Ленинградскую блокаду. Она рассказывала это шепотом, но я-то все слышал!

Никто из нас не знает, что будет дальше. Никто не знает, сколько продлится эта свалившаяся на наши головы напасть. Я оптимист, уж извините. И в то, что возможен голод, я не верю.

А без гречки можно все же прожить, причем без особого ущерба. Ну, я-то уж точно могу!

Только ведь она окончательно не исчезнет, гадина такая! Вот увидите! Она снова как ни в чем не бывало обнаружится на полках, проклятая.