Слово “школа” часто употребляют в переносном значении. Например, “тюрьма – это школа жизни”. В этом смысле можно смело сказать, что школа – это тоже школа жизни. Как тюрьма, как армия. Как все остальное.

Учит ли школа? Учит. Но учит в основном не тому, чему призвана учить. У меня есть стойкое убеждение, что все, что я знаю и понимаю в этой жизни, я знаю и понимаю не благодаря школе, а вопреки ей. Скорее всего, это не так. Но от этого стойкого убеждения избавиться невозможно.

Что остается нам от школы? Запах краски и побелки в сентябре и книжной пыли в мае. Запах хлорки круглый год. Голодный обморок в третьем классе и острое алкогольное отравление на выпускном вечере. А что еще? Не бином же Ньютона? Не образ же Базарова?

Что снится нам всю жизнь? Нам снится, что вот нам – уже таким, какие мы есть, вдруг по какой-то непонятной причине необходимо сдать химию за девятый класс. А еще нам снятся слова “Ведь можешь, если захочешь”. Или: “А голову ты дома не забыл?” Или: “Завтра в школу с родителями”. Или: “Звонок не для вас, а для учителя”. С каким же облегчением мы просыпаемся!

Недавно мы сидели с друзьями и вспоминали о фирменных учительских речевых конструкциях. А еще мы подумали вот о чем. Почему столько поколений учителей пользовались и продолжают пользоваться одним и тем же дидактическим инструментарием? Сошлись на том, что человек, ставший учителем и вошедший в класс с журналом в руке, с разной степенью бессознательности извлекает из-за пазухи ту же самую хворостину, которой его самого когда-то отечески охаживала родная школа. Компенсация, так сказать. Что-то подобное, хотя и в куда более жесткой и наглядной форме, происходит в армии, где старослужащие годами и десятилетиями воспроизводят по отношению к молодым те же образцы “педагогического” воздействия, каковые всего лишь год тому назад применялись по отношению к ним самим.

Каждое первое сентября моя деканша (а я учился в пединституте), открывая общее собрание, свою речь начинала так: “Учитель… – говорила она мечтательно и делала эффектную риторическую паузу. – Слово-то какое!”

Ну, слово. Обычное слово. Учителями были Лао-цзы, Иисус из Назарета, пророк Мохаммед, учительница Александра Николаевна, которая в моем сочинении на тему “Как я провел выходной день” исправила слово “аттракционы” на “антракционы”. Учителем была учительница знакомого мальчика, которая на вопрос, что означает слово “юнкер”, уверенно сказала, что юнкер – это “юный керенец”. Много было замечательных учителей в нашей и не нашей жизни.

Впрочем, было бы вопиюще несправедливым утверждать, что не было и нет приличных и даже прекрасных учителей. Разумеется, были и есть. Я лично знаю нескольких превосходных учителей. Но хорошие учителя не хуже, а лучше нас с вами знают цену школе как учреждению, ибо они знают ее, так сказать, “из-за кулис”. Кстати, о кулисах. Почти так же, как и школу, я недолюбливаю театр. Театр как институт. И там, и там надо сидеть не шелохнувшись. И там, и там тебе назойливо впаривают собственную картину мира. И там, и там притворяются кем-то другим. И там, и там существует малоприглядная закулисная жизнь, которая не может не проявить себя на сцене или у школьной доски.

Как забыть вас, школьные годы чудесные? Сидишь в классе, ждешь спасительного звонка, рассматриваешь во всех подробностях камею на темно-синем платье Надежды Федоровны или давным-давно проткнутую указкой дыру в географической карте, как раз посреди Африканского континента. Что там, за этим измятым плоским миром? Какие тайные ходы?

Тут же вспоминается Буратино и старый советский фильм про него. Там была трогательная, спетая детским хором песенка про заветную страну, где всем хорошо. Короче говоря, речь шла о великом Советском Союзе – о чем же еще. Была и строчка про то, что “и дети там учатся в школе”. Вот дурачок Буратино пробирается через потайную дверцу в каморке старого Карло прямиком в мой класс. Он полон надежд. Он еще не знает о том, что Надежда Федоровна с ее указкой еще, может, и похлеще будет, чем какой-то неуклюжий Карабас-Барабас с его плеткой. Не спеши, подумай, деревянная твоя башка.