Главный национальный гений нашего отечества был невыездным. Это обстоятельство греет душу, но не всякий раз. Любое ограничение либо мощно стимулирует воображение, либо вовсе его атрофирует.

Для моего поколения заграница была явлением полумистическим. В 60-е годы она проникала в наше сознание через переводную литературу, через американскую или французскую выставку в Сокольниках, через Би-би-си, через порезанное кино, через пластинки “Вокруг света”. Позже стали появляться живые иностранцы. Не те придурковатые туристы в сувенирных ушанках, что тупо разглядывали внутренности метро “Маяковская”, а настоящие, знакомые. Иностранцы были чем-то вроде ангелов, посланцев высших сил, уносящих на своих прозрачных крылышках наши рукописи и картины куда-то туда, на Запад. Запад, соответственно, был раем. Сам факт его существования подвергался метафизическому сомнению. Мы знали, что есть какой-то Запад, что оттуда до нас доходят книжки, пластинки и пачки “Мальборо”. Но его как бы и не было. Он был отчасти выдумкой, утопией. Если мы ощущали себя в колючих железных скобках, то Запад был в кавычках.

Я спросил как-то у знакомой филологини, жившей в гэдээровские времена в Восточном Берлине, каким образом она и ее друзья справлялись с такой психологической проблемой, как существование прямо перед их носом совершенного другого и при этом абсолютно недоступного мира. Она ответила так: “Вы знаете, мы в какой-то момент решили для себя, что никакого Западного Берлина попросту нет, что за стеной все кончается”. – “Как это – все?” – “А так – все. Ничего там нет. Так вот и выжили. А потом объединились и увидели, что, в общем-то, город как город. Я, кстати, предпочитаю жить в восточной части”.

Но кто-то же все-таки ездил. И не только руководители партии и правительства. И не только журналисты-международники, рассказывавшие нам из черно-белого телевизора “Рубин” о том, как не очень-то уж радует предрождественский блеск витрин простого немца, озабоченного ростом цен, инфляцией и затратами на профессию. И не только Сенкевич из “Клуба кинопутешествий” (“Сидней встретил нас проливным дождем”). Иногда и вполне “простые” люди каким-то образом выкарабкивались за бугор. Мой отец, к примеру, ездил строить что-то на Кубе и в Болгарии. И туристы кой-какие водились. В общем, население делилось на выездных и невыездных. Выездные становились невыездными, если во время поездок роняли куда-нибудь не туда достоинство советского человека. Выражалось это в том, например, что советский человек вместо посещения Музея-квартиры В. И. Ленина срывался втихаря за шмотками. Или заводил шашни с переводчицей. Или был застукан за попыткой махнуть фотоаппарат “Зоркий” на две пары “ливайсов”. Или внезапно обнаруживал знание языка посещаемой страны, что страшно затрудняло деятельность другого советского человека, а именно того, кто призван был писать по возвращении на родину правдивый отчет о поведении на чужбине членов делегации.

Выездной, прежде чем стать выездным, обязан был пройти мучительную инициацию. Кто-то шел на эти немыслимые унижения, стиснув зубы и проклиная все на свете. Другие же – и их было, увы, большинство – эти унижения особыми унижениями и не считали. А как же, мол, иначе? Порядок же должен быть? Рекомендации партбюро. Характеристики, подписанные “треугольником”. Собеседования в райкомах, где могли вдруг взять да и спросить фамилию второго секретаря ЦК румынской компартии. Неужели все это было еще, в общем-то, недавно? Неужели это было вообще?

Один преподаватель пединститута, где я в то время работал, показал мне под большим секретом характеристику, данную ему для поездки к французским родственникам. Там все было вполне положительно: “Политически грамотен, ведет общественную работу” и так далее. После “морально устойчив” следовало существенное уточнение: “Разведен. Причина развода партбюро известна”.

Девочка-секретарша, собравшись по путевке в Болгарию, характеристику сочинила себе сама, напечатала ее на машинке и понесла на подпись пресловутому “треугольнику”. Дикая опечатка была выловлена в последний момент. В том месте, где сообщалось о том, что характеризуемая барышня “успешно сочетает работу с учебой”, была пропущена буква “ч” в слове “учеба”. В общем-то, ее подсознание оказалось – как это и положено – куда искренней ее же нехитрого сознания. Истинная цель предстоящего путешествия чуть было не стала “известна партбюро”.

Для меня и людей моего круга проблема выезда была решена, так сказать, с двух концов: мы не могли позволить себе спрашивать разрешения у парткома, а партком, со своей стороны, такого разрешения давать и не собирался. Полная “обоюдность сторон”. С начала 70-х годов проблема выезда могла решаться для нас только одним способом. Этим способом была эмиграция.

Ключевыми понятиями определенного круга стали “подача на выезд”, “вызов”, “сидит в отказе”, “Вена”, “Рим”, “получить статус”, “ехать, не ехать”. Слово “ехать” сузилось до единственного значения, примерно так же, как и слово “сесть”. Проводы уезжающих, приобретшие к 80-м годам повышенную частотность, были проводами на тот свет, поминками по живым людям. Мы твердо знали, что никогда не увидимся. Уехавшие друзья настолько быстро стряхивали с себя параноидальный морок советской реальности (а нам отсюда казалось, что они сходили с ума), что в письмах к нам, оставшимся, стали спрашивать о том, “что у вас там говорят об Афганистане”.

А когда те, с кем мы распрощались навсегда, стали вдруг как ни в чем не бывало живыми и улыбающимися появляться в Москве, их все время хотелось потрогать руками – до того это казалось неправдоподобным. Кино прямо какое-то. А только мы начали привыкать к подобному чуду, как случилось и вовсе невероятное: с места стронулись и мы.

Я хорошо помню один разговор, имевший место в середине 80-х годов на кухне моего друга, где мы с ним завершали работу над второй бутылкой портвейна “777”. Результатом этих усилий явилось то, что мы в какой-то момент согласно постановили: мы, в общем-то, счастливы, и жизнь наша в целом удалась. “Собственно, на что нам жаловаться? – вдохновенно говорил мой друг. – Нам есть о чем говорить. Мы талантливы и любимы теми, кого любим. Мы пишем и читаем то, что мы хотим. Нам даже есть что выпить”.

Со сложной смесью восторга и отвращения он ткнул пальцем в бутылочную этикетку. “Что они могут с нами сделать? – продолжил я. – Что они могут у нас отнять? Ну, посадят, в крайнем случае. Но внутренняя-то свобода на что?” – “Вот именно, – опрокидывая рюмку, согласился друг, но и с легкой “грустинкой” добавил: – Жаль, в сущности, лишь одного. Мира мы так и не увидим”. – “Ну и ладно, – сказал я, не желая снижать планку, – не увидим и не увидим. Зато как нам хорошо здесь и теперь”. И мы снова заговорили о переполнявшем нас счастье, тем более что оно и впрямь нас переполняло.

Но и мир мы увидели – вот ведь что самое интересное. Эта возможность оказалась столь же неожиданной, столь внезапной и никем не предсказанной, как и все то, собственно, чего она являлась.

Я не прошел стандартный советский путь от Болгарии до Америки через Польшу и Финляндию. Я впервые выехал за пределы Родины в сорокадвухлетнем возрасте и попал не куда-нибудь, а прямо в Лондон. Полагал, что мои ощущения были сопоставимы с ощущениями глубоководной рыбы, вытащенной на берег. Поражало все – от продажи малины на улицах до левосторонности дорожного движения. Переходя улицу, я во все стороны крутил башкой, как пес из павловского вивария. А главное – это очень, в сущности, опасное ощущение абсолютной безопасности. Поэтому машины и двухэтажные автобусы по шесть раз в день резко тормозили у моих ног. Я тем не менее каким-то чудом выжил.

Заграница при ближайшем рассмотрении не оказалась раем, люди там не скользили по поверхности тротуаров на воздушных подушках, а ходили, как и мы, по земле. Это оказалось не раем, а всего лишь другим кругом ада. Мой друг, съездивший на Запад раньше меня, на мой вопрос “Как там?” ответил афористично: “Ну что тебе сказать – к смерти там готовят довольно мягко”. Очень верно.

Потом я ездил довольно много – Скандинавия, Германия, Франция, Америка. Шок постепенно исчезал, что было даже как-то обидно. Наступила рутина. Шереметьево-2, эта отворяемая лишь золотым ключиком волшебная дверца с нарисованным на ней очагом, стала превращаться в какой-то чуть ли не Казанский вокзал. Холодок в нижней части живота при общении с таможенниками и пограничниками до конца не унялся, но как-то утих.

Но чем легче стало выехать, тем труднее – въехать. Чем легче отсюда, тем – согласно закону сохранения энергии – труднее туда. Унижения в парткомах стали плавно, но чувствительно сменяться унижениями в посольствах. Немотивированные отказы в визе настраивают на мистический ад, ибо напоминают о первородном грехе. Вместо “политической грамотности” и “моральной устойчивости” – идиотские вопросы в анкетах визовых отделов типа: “Является ли целью вашего визита свержение государственного строя нашей страны? Да. Нет. Нужное подчеркнуть”. Рассказывали малоудостоверенную, но смешную историю про человека, оформлявшегося в Америку. С английским у него было так себе, к тому же он был в панике: как на вопросы анкеты ответить так, чтобы угодить? Чтобы ни в чем не заподозрили? Чтобы впустили? Короче говоря, в простодушной графе “Sex” он, мучительно посоображав, решил написать уклончиво: “From time to time”.

В годы горбимании российского человека на Западе принимали на ура – как героя, как страдальца, как симпатичнейшее экзотическое существо, которого надо немедленно одарить курткой, старым чемоданом и батоном салями. Потом симпатичнейшее существо огляделось, принюхалось, отряхнулось, расправило упрямые плечи и постепенно в глазах западного человека смутировало в инфернального монстрюгу с чемоданом баксов в одной руке и связкой гранат – в другой.

Я, слава богу, ни разу пока не пострадал, но тревога ходит рядом. Уверенности никогда и ни в чем нет. Может быть все что угодно: перестанут впускать, не перестанут выпускать. Во второе – то есть то, что возьмут да и захлопнут форточку, – верить как-то особенно не хочется. Но ведь и то, что было на самом деле, уже кажется малоправдоподобным.

Выросло поколение, для которого путешествие в Испанию если и является проблемой, то проблемой исключительно материальной. Да и то – что за проблема: накопил, одолжил, заработал, в конце-то концов. Эти новые совершенно не представляют себе, что всего этого может не быть в принципе. Да и правильно делают, что не представляют. Это-то и обнадеживает. “Папа, – спросила моего знакомого его семнадцатилетняя дочка, – почему ты впервые поехал за границу в таком пожилом возрасте? Тебе ведь уже было сорок лет – тебе уже ничего там не было интересно, наверное. Что, раньше денег не было? Или времени?” Очень хороший вопрос.

< 2000 >