Пушкин тут ни при чем. Няни и домработницы нашего детства к пушкинской няне никакого отношения не имели. Даже в голову ничего такого прийти не могло. Да и с чего бы вдруг: такие будничные теть-маруси да баб-нюры. Что общего они имели с подругой дней его суровых, изображенной на шоколадной обертке, той самой, где она сидела да подремывала под жужжание своего веретена, в то время как поэт, по-отрочески сверкая очами и раздувая чувственные африканские ноздри, с пристрастием допрашивал ее на предмет пропавшей кружки? Ничего общего.

Послевоенные няньки были младшими сестрами довоенных, то есть тех, кто спасался в городе от головокружительных успехов сплошной коллективизации и от окончательного решения кулацкого вопроса. После войны прибавилось и другое: “враги сожгли родную хату”, жизнь в оккупации, бесприютность. Прошлое большинства из них было темно. Что-то они иногда рассказывали, но из этих то ли реальных, то ли выдуманных фрагментов никакой более или менее стройной картины не складывалось. Беспокойные сны, чужие истории, бабушкины сказки… И не про какую-нибудь синицу-девицу, а про папашу-конюха, про братана-вора, про мужика, которого “поездом зарезало” по пьяному делу.

Держать в доме няньку-домработницу не было признаком богатства. Они были дешевы, многие довольствовались углом да харчами. Во всяком случае, у большинства соседей были домработницы и няни, а потому они слились в памяти в какую-то одну обобщенную няню.

Разве вспомнишь теперь, моя ли нянька или нянька соседки Тани Белецкой отличалась необычайной эстетической привередливостью и скептическим взглядом на окружающее. Красивыми в ее представлении были два человека: ее покойный муж (я помню эту мутную фотографию скуластого и мрачно набычившегося мужчины) и я. (Ага! Значит, все-таки я. Моя, стало быть, была нянька.) О тех же мужчинах, которые считались общепризнанными красавцами, она говорила: “Как же, красавец. Отворотясь не насмотрисси”. Кажется, она же любила говорить: “Да уж, парень он неплохой…” А после эффектной паузы приговаривала: “Только ссытся и глухой”. Или я слышал это от кого-то?

А чьей – соседей Фоминых или все-таки нашей – была домработница Клава, которая сварила однажды на всю неделю огромную кастрюлю борща и поставила его на табуретку остужаться? А случайно подвернувшаяся кошка решила полюбопытствовать, что за такое там, в кастрюле, да и плюхнулась в горячий борщ. А няньке лень было варить борщ заново, к тому же и гигиенические принципы ее были вполне гуттаперчевыми. Короче, борщ она просто взяла да прокипятила, а кошку протерла одеколоном. После чего кошка, естественно, как следует вылизалась, да так от этого очумела, что подрала все обои. Где правда жизни, а где семейный фольклор, бог его знает.

Или вот еще про одеколон. Чья же это нянька оказалась алкоголичкой – Тани Синотовой или, наоборот, Павлика Аронова? Не важно уже теперь. А выяснилось это вот как. Во время прогулок, допустим, с Таней она неизменно заходила в аптеку, где покупался флакон тройного одеколона. Через десять минут флакон оказывался пустым и выбрасывался в урну. Пробочка же доставалась Павлику. Ну, разумеется, Павлику! Какая еще Таня? Не девочке же пришло в голову сформировать из накопленных пробочек целый полк солдат и ежедневно выстраивать его на обеденном столе для вечерней поверки. А родители это дело как-то заметили да и заинтересовались, откуда же так много пробочек-то. После чего нянька исчезла так же незаметно, как и появилась. А армия, лишившись ежедневного призыва, постепенно рассосалась. Остатки ее еще долго обнаруживались то под шкафом, то за плинтусом. Жаль: хорошее было войско – разноцветное, нарядное.

Или вот представьте себе мальчика лет четырех, милого и кудрявого сына интеллигентных столичных родителей, которого приводят в районную детскую поликлинику на предмет какой-то очередной прививки. Увидевши в бестрепетной руке медсестры шприц, дитя открывает нежный ротик и произносит умильно, блаженно на манер деревенской бабы: “Ой, ня нады-ыть!” Откуда, по словам графа Толстого, “в этой графинечке”? Да все оттуда же. Кто был этим кудрявым мальчиком, знаю теперь только я один.

Что остается нам от наших нянь? Стертые черты, ненадежные воспоминания, ласковая неразбериха, словечки да прибаутки. Моя жена навсегда запомнила стишок, который никогда больше ни от кого не слышала. Странный такой стишок, не самой ли нянькой придуманный. Вот какой:

Но самая экзотическая, а потому особо ярко запомнившаяся нянька была, пожалуй, у моего приятеля Бори Никитина. Она была огромного роста, с отчетливыми седоватыми усиками, с большими руками и ногами, с мужским голосом. Она курила “Прибой” и пила водку из граненого стакана. Было известно, что до того, как пойти в няньки, она работала грузчиком в булочной. В общем-то, по всем признакам она была не нянька, а “оно”. Такого мудреного слова, как “гермафродит”, мы тогда еще не знали и звали ее между собой просто “Оно”. Но оно носило женскую одежду и имело вполне женское имя. И звали ее (я знаю, вы вряд ли поверите), звали ее Ариной Родионовной. А вы говорите, что Пушкин ни при чем. Или это я сказал, что Пушкин ни при чем?