Внимание к роли подкрепления в делах людей постоянно растет не из-за каких‐либо изменений в моде на теории обучения, но в результате открытия фактов и методов, повышающих нашу способность к прогнозам и контролю поведения. Такие действия не оставляют сомнения в реальности и важности этих фактов и методов. Возможности подкрепления все еще не охвачены полностью даже теми, кто больше всего сделал для того, чтобы их продемонстрировать. Среди психологов повсюду можно заметить культурную инерцию. Она вполне понятна, потому что изменения были почти что революционными: едва ли в традиционной теории обучения хоть что‐то сохранилось в узнаваемом виде.

Проблема современных теорий бихевиоризма не в том, что они не верны, а в том, что могут оказаться верными.

Весной 1896 года Гертруда Стайн [301]записалась на гарвардский семинар по психологии под руководством великого Уильяма Джеймса. Там она изучала двигательный автоматизм, или способность писать слова, не задумываясь над ними. В результате появилась статья в рецензируемом журнале, которая стала первым появлением Стайн в печати. Но что особенно важно, тема, ставшая началом ее студенческих изысканий по психологии, привела Гертруду к знаменитой модернистской прозе потока сознания, благодаря которой писательница и стала известной [302]. Стайн описывает своих сокурсников по семинару Джеймса как «забавную группу», среди которых особенно выделялся один человек, помешанный на разведении цыплят в инкубаторах [303].

Это был Эдвард Торндайк, и, справедливости ради следует отметить, что превращение квартиры в импровизированный курятник было не первой его идеей. Он хотел изучать механизмы обучения у детей и заодно развенчать идею экстрасенсорного восприятия. Гарвард не одобрил проект. Так что инкубатор с пищащими цыплятами был чем‐то вроде… плана Б [304].

В те времена решение честолюбивого молодого психолога посвятить себя изучению цыплят казалось по-настоящему странным. Исследования животных еще не вошли в моду, как это случилось в ХХ веке, и сокурсники Торндайка считали его несколько странным. Возможно, если бы об этом узнали его приятели, у них бы глаза округлились от удивления (а у квартирной хозяйки волосы встали бы дыбом), но несмотря на то, что содержание курятника было задачей материально-технического обеспечения повышенной сложности, были и свои преимущества. Например, во время поездок по Массачусетсу, чтобы согреть цыплят по пути в Кембридж, Торндайку часто приходилось останавливаться в доме друзей семьи по фамилии Мултон. Возможно, это была чисто научная необходимость, но из писем ученого становится понятно, что во многом к этим визитам его подталкивало желание пофлиртовать с молодой дочерью хозяина дома по имени Бесс. Позднее она стала женой Эдварда.

В конце концов домохозяйка Торндайка в Кембридже объявила инкубатор пожароопасным и поставила ему ультиматум: от цыплят необходимо избавиться. Джеймс пытался выбить лабораторию в кампусе Гарварда, но университет не испытывал по этому поводу особого энтузиазма. Поскольку другого выхода не оставалось, Джеймс, несмотря на протесты жены, позволил Торндайку перевезти цыплят, инкубатор и все остальное в подвал своего собственного дома. (По крайней мере, дети Джеймса были в восторге.)

В 1897 году Торндайк выпустился из Гарварда и переехал в Нью-Йорк, получив стипендию аспиранта в Колумбийском университете. На этот раз он работал с разными видами животных. Год выдался не слишком удачный. Две кошки сбежали, собак достать не удалось, а «обезьяна была такой дикой, что я боялся к ней прикоснуться». В довершение бед не все животные в городском зверинце Торндайка были предназначены для научных опытов, некоторые были просто домашними вредителями. В письме к Бесс от 14 февраля 1898 года он пишет: «Только что по моей ноге пробежала мышь. Крысы грызут комод, три цыпленка спят в полуметре от меня; пол комнаты завален табаком, сигаретными бычками, газетами, книгами, углем, куриными перьями, мисками для кошачьего молока и старыми ботинками. Керосинка и метла здесь выглядят не на своем месте. Моя квартира – заброшенная дыра». Как бы то ни было, он обещал убраться и на День Святого Валентина пригласил жену нанести ему визит.

Из всей этой нищеты и убожества родилось одно из самых оригинальных и значительных исследований XIX века. Торндайк сделал несколько удерживающих устройств, которые называл «проблемным ящиком». Они были снабжены различного рода защелками, ручками и застежками. Исследователь помещал животное в клетку, снаружи раскладывал разнообразную подкормку и наблюдал, как цыпленок, кошка или собака будут выбираться из ловушки. «Тебе бы понравилось смотреть, как котята открывают щеколды и двери, тянут шнуры, выпрашивают еду, словно собачки, и делают разные другие трюки, – писал Торндайк Бесс. – Я же в это время жую яблоки и курю».

Торндайк интересовался обучением, и в его голове зрела теория. Жуя яблоки и куря сигареты, Торндайк наблюдал, что животное, понятие не имевшее, как устроен ящик, сначала действовало исключительно случайным образом: что‐то кусало, что‐то скребло. Когда же рандомные действия позволяли ему высвободиться из ящика, оно очень быстро учился повторять их и в будущем выбирался из того же ящика все быстрее и быстрее. «Один из множества случайных импульсов ведет к удовольствию, – сделал он вывод, – и он набирает силу и таким образом запечатлевается» [305].

В этом Торндайк увидел проявление более крупного, более общего закона природы. Как он выразился, результаты наших действий ведут либо к удовлетворению, либо к раздражению. Когда речь об удовлетворении, мы склонны повторять. С другой стороны, когда возникает раздражение, мы стараемся его избегать. Чем понятнее связь между действием и результатом, тем сильнее изменения. Торндайк назвал эту идею – возможно, самую известную и долговременную в его работе – «законом эффекта».

Он пишет:

«Закон эффекта: когда устанавливается доступная для изменения связь между ситуацией и реакцией и когда она сопровождается удовлетворением, эта связь крепнет. Если она сопровождается раздражением, связь ослабевает. Усиливающий эффект удовлетворения (или ослабляющий эффект раздражения), действующий на связь, зависит от близости между ситуацией и связью» [306].

На этой на первый взгляд скромной и очевидной идее была построена бо́льшая часть психологии ХХ века [307]. В 1927 году статья «Условные рефлексы» И. П. Павлова появилась на английском языке в переводе его ученика Глеба фон Анрепа, который использовал слово «подкрепление», чтобы описать этот эффект. К 1933‐му Торндайк сам использовал этот термин, как и молодой научный сотрудник Гарварда по имени Беррес Фредерик Скиннер (с ним мы более подробно познакомимся в главе 5) [308]. Язык «подкрепления», а также идея использовать животных, чтобы понять механизмы обучения методом проб и ошибок и, таким образом, человеческое сознание, создали систему координат, в которой психологи работали несколько следующих десятилетий.

Как писал один из ведущих психологов следующего поколения Эдвард Толман, «психология обучения животных, не говоря уж о психологии обучения детей, по-прежнему сводится к тому, соглашается или не соглашается исследователь с Торндайком» [309].

Если Торндайк в конце концов и принял свое место в психологических канонах, то относился он к нему необычно скромно. Когда его учебник «Принципы обучения» вышел в свет в 1905 году, книга угрожала сдвинуть с привычного места предыдущий основной учебник «Психология: краткий курс», написанный никем иным как научным руководителем Торндайка Уильямом Джеймсом. Торндайк отправил своему наставнику чек на сотню долларов, чтобы компенсировать недополученную прибыль. Джеймс ответил: «Торндайк, вы действительно не подчиняетесь законам природы. Если первый ее закон говорит о том, что соперников надо уничтожить (особенно соперников в области выпуска учебников), то вы их подкармливаете!» Джеймс отказался принять чек и вернул его обратно [310]. Можно сказать, эстафета была передана, психология ХХ века была на подходе.