Мужчина в армейском камуфляже, черных берцах и того же защитного окраса кепи «армейчик», вытянутый козырек которого наполовину скрывал лицо в затемненных очках, остановился у КПП госпиталя, достал мобильный телефон и, позвонив, стал ждать.

Ждать ему пришлось недолго. Вскоре на крыльце КПП показалась запыхавшаяся медсестра Кира. Увидев военного, она сбежала с крыльца и бросилась ему на шею:

– Сергей Александрович, Сережа! Как замечательно, что ты снова здесь! А почему в госпиталь не заходишь?.. – тараторила Кира, оглаживая (а это был он) Реутова.

– Я не в госпиталь, я к ним пришел, – тихо сказал Реутов. – Проводи, пожалуйста!

Кира понимающе кивнула и повела Реутова за собой.

– Вот здесь, Сережа, – сказала Кира, когда они пришли на кладбище, указывая на оградку, внутри которой расположились бок о бок два могильных холмика, увенчанных одинаковыми деревянными крестами. Но если у Любимцевой лежало несколько погребальных венков, то на могиле Витька́ не было ничего. – Как и просил Витек, оба рядом лежат. – Медсестра промокнула платочком набежавшие слезы, снова всхлипнула: – Какие славные ребята были! Еще и любили друг друга, я точно знаю! Хотя, казалось, какая тут любовь – красавица и чудовище!

– Да не был он чудовищем! – не согласился Реутов. – Нормальный симпатичный парень. Только инвалид сильно покалеченный. Но главное, что душа у него была в добром здравии.

– Света и тебя тоже любила. Ой, да что там, – махнула Кира зажатым в ладони платочком, – она вас обоих любила! Потому, я думаю, и на войну напросилась, чтобы ваш треугольник, узел ваш любовный разрубить…

Реутов, понурившись, слушал, потом, положив руку на плечо медсестре, тихо сказал:

– Я все знаю, Кира, я все про нас знаю. Теперь, когда треугольника нет, а две его стороны покоятся в земле сырой, давай больше не будем их тревожить.

– Конечно, Сергей Александрович, конечно. Извини. Молчу, как рыба об лед. А скажи, пожалуйста, в госпиталь к нам ты вернешься?

– Вряд ли, Кира. Мне кажется, что там я гораздо нужнее и полезнее. И потом… Что мне делать в госпитале без Светы и Витька́? Нас, Кира, любовь и соединяла, и скрепляла. А теперь, когда их нет, мне одному тут не житье. Мое место теперь «на передке»!

– Но ведь война когда-нибудь закончится. И тогда?

– Я не умею загадывать далеко наперед. Поэтому тогда будет тогда. – Реутов помялся немного и попросил: – Кира, ты иди, наверное, как бы там тебя не потеряли, а я еще побуду немного…

Когда медсестра ушла, Реутов достал из внутреннего кармана плоскую фляжечку из нержавейки, сделал пару глотков, прошел по ложбинке между могилками к их изголовьям и, как подкошенный, рухнул на колени. На минуту замер, склонив заметно поседевшую голову и безуспешно пытаясь протолкнуть внутрь себя горький, как осиновая кора, колючий ком. Тяжело поднявшись, отпил из фляжки еще, обращая взор к могиле то Любимцевой, то Сенчукова. Убрав фляжечку, поочередно поцеловал фотоизображение Светланы на овальном, покрытом эмалью медальоне, потом дощечку на кресте Витька с датами рождения и смерти и вдруг заплакал: взахлеб, горестно и безутешно:

– Простите, ребята! Простите, что не ушел вслед за вами! Простите, что остался живой, простите!..

Постоял, слегка покачиваясь, разбирая сквозь слезы на траурных муаровых лентах, обвивших венок на кресте Любимцевой, начертанные золотой краской слова. «От медсестер госпиталя. Любим и скорбим», – значилось на одной. «Ах, война, что ж ты, сделала, подлая!» – прочитал Реутов на другой. И понуро побрел прочь, бормоча, как мантру:

– Ах, война, что ж ты, сделала, подлая!..