Блог, посвященный Специальной военной операции на Украине, Юрий Волченков решил открыть беседой с одним из бойцов ЧВК «Вагнер», проходящим реабилитацию в их госпитале. Его долго пришлось уговаривать, прежде чем согласился. Причину объяснял просто:

– Правдиво врать, Юра, я за свою жизнь так и не научился, а говорить чистую правду широкой публике о том, что там происходит, по разным причинам, сам должен понимать, я не смогу.

– А ты попробуй. Мой блог – это же не канал федерального телевидения. Провокационных вопросов ради хайпа я задавать не буду. Просто честно, насколько сможешь, поделишься своими ощущениями.

На том и порешили.

Чтобы не смущать героя беседы присутствием любопытных, запись на камеру вели за закрытыми дверями банкетного зала, в котором, кроме новоиспеченного блогера, оператора и Сенчукова, никого не было.

Юрий Никитич в очках с массивной оправой, темно-синем пуловере и в тон ему галстуке, гладко выбритый, аккуратно, на пробор, причесанный, выглядел очень импозантно и походил больше на вузовского преподавателя, чем на бойца, прошедшего огонь и воду. Его собеседник в камуфляже своим видом как раз и соответствовал знакомому образу защитника Отечества. Они сели по обе стороны банкетного стола напротив друг друга. Волченков проверил микрофоны, и беседа началась.

– Сегодняшний день для меня особенный, – произнес первые слова Юрий Никитич. – Особенный, потому что именно сегодня, сейчас происходит рождение нового блога – блога, посвященного Специальной военной операции. СВО не обделена вниманием. О ней много информации по телеканалам, в интернете, печатных изданиях. Но по большей части это именно информация в разных формах. Особенность же нашего блога в том, что мы постараемся откровенно и честно рассказывать о том, что происходит «за лентой», и вообще об этом вооруженном конфликте, который давно уже перерос в полноценную войну, показывать ее через видение и ощущения самих участников СВО.

Открывая наш блог, хочу представить одного из героев СВО, штурмовика-инструктора ЧВК «Вагнер» Григория Михайловича Рощупкина, позывной Животновод. Ему 43 года, трое сыновей. Два высших образования: Аграрный университет и Институт переработки нефти и газа. Работал на сибирских нефтепромыслах. Как зоотехник много лет занимался животноводством. А в 90-х трудился в совхозе помощником комбайнера. В армии не служил. Но за плечами военная кафедра в вузе, а после работа по контракту в войсках МВД и МО. С Григорием Михайловичем мы не раз пересекались на полях сражений, хорошо знаем друг друга, поэтому, я думаю, нам будет позволительно обращаться друг к другу на «ты».

Итак, Григорий, начнем. Твое отношение вообще к войне?

– Я, в принципе, против нее. Но война войне рознь. Сейчас мы воюем не с народом, а с теми, кто свой народ губит.

– Что тебя подвигло пойти воевать?

– Там погибли от рук нацистов мои друзья.

– Твое вероисповедание?

– Я верую в то, что бог или боги – это наша земля, реки и небеса.

– Кто в твоей штурмовой группе был?

– Да тоже люди разные: из разных регионов, разных национальностей, веры разной. Мне иной раз казалось, что в одном отряде вся Россия наша представлена. Но при этом не было людей родней и сплоченней. Там парни сражались и за страну свою, и друг за друга. Прискорбно, что многих уже нет.

– У нас в госпитале тоже вся Россия представлена, – сказал Сенчуков и тут же прикусил язык: слова-то ему никто не давал.

– Какой бой тебе, Григорий, особенно запомнился?

– Да на войне все запоминается. Но больше всего почему-то запоминаются не бои, а общение с друзьями, разговоры в редкие спокойные минуты. Даже некоторые сказанные однажды кем-то фразы могут стать этакими знаковыми, надолго врезаются в память. Запоминаются, конечно, и совместные выходы на боевые задания. А еще взаимопомощь, без которой «за лентой» просто не выжить…

– А самый первый твой бой и психологическое состояние в нем?

– Он был короткий. Подошли к противнику близко. Сапер наш прямо-таки свалился украм на головы и накидал им гранат. Следом остальные включились. Долбанули от души, с улыбкой, не жалея боекомплекта. Противник поспешил отступить с позиций, оставив нам прилично трофеев – все новое, производства США. Ну и натовские сигареты со жратвой. А состояние?.. В бою почти все свои действия я совершал на рефлексах. А после боя жуткий стресс. От него у меня более двух часов челюсть была сведена от напряжения.

– Ты пошел на войну добровольцем. Зачем тебе это было надо?

– Этот же самый вопрос задал мне инструктор из ветеранов, когда я впервые появился на учебной базе.

– И что ты ответил.

– Что у меня долг перед Родиной. «А ты понимаешь, – он сказал, – что если сейчас в эти ворота войдешь, то появится у тебя очень большой шанс отсюда не выйти. Совсем». – «Да, говорю, понимаю». – «И на это готов?» – «Готов».

– А на самом деле?

– И на самом деле тоже! Конечно, я понимал, что у меня нет боевого опыта, и мне придется трудно. Но твердо пообещал самому себе стараться изо всех сил. Немного сомневался, а мое ли это? Но как только надел камуфляж, сразу понял – это мое! И я окунулся в среду, в которой мне было комфортно.

– А как ты думаешь, какие причины толкают людей идти в это пекло добровольно?

– Трудно сказать. У каждого они свои. Кто-то на гражданке себя не нашел, кто-то устал от однообразия будней и захотелось чего-то свеженького, какого-нибудь экстрима, а кого-то и банальная ссора с женой подтолкнула. А однажды я слышал, как один доброволец признавался, что он, мол, понял, что всю жизнь делал все только для себя лично, а ничего для других хорошего не делал. И решил творить добро на поле боя. Тоже не худший вариант. «За лентой» даже бывшие «малиновые пиджаки» девяностых попадаются. Встречал я одного такого.

– А эти-то что там делают?

– Мне тоже это было очень любопытно. Даже спрашивал.

– И какой его интерес?

– Именно – интерес! Скучно, говорит, стало, затосковал от однообразия, перемен захотелось, адреналина. А то, говорит, кровь застаивается. Наверное, я думаю, девяностые вспомнил и решил, что похожие времена вернулись. Решил развеяться, молодость вспомнить, кровушку разогнать. Вместо малинового пиджака в «Ратник» облачился и – вперед приключений на свою жопу искать. В общем, народ «за лентой» разный, как говорится, «от гандона до батона».

– А деньги – серьезный мотив добровольно отправиться на войну?

– Для кого-то, наверное, да. Но лично меня всегда удивляет, когда кто-то со всей серьезностью заявляет, что едет воевать исключительно из-за денег, чтобы потом решить какие-то свои материальные проблемы: расплатиться с кредитами, приобрести квартиру, машину купить или обеспечить себе и семье в будущем безбедную жизнь. Слыша это, хочется спросить таких мечтателей: «А вы уверены, что вообще доживете до этих денег, а не станете прежде грузом двести?» Война таких гарантий не дает.

– А идейные и патриотические мотивы? Они имеют место быть.

– Не просто имеют, они краеугольные, самые главные. Вот, скажем, я и пацаны мои штурмы. Не мне судить, как мы делали свою работу: где-то, может быть, лучше, где-то хуже. Но точно знаю одно: мы работали честно и на совесть. Воевали за страну свою и людей, за женщин и детей, за стариков – за все, что нам по-настоящему дорого. Я скажу больше. Нередко бывало так, что человек «за ленту» приходил совсем с другими мотивами, а в боях и рьяным патриотом становился, и ярым противником неофашизма.

– Кем ты был «за лентой»?

– Пулеметчиком и гранатометчиком в штурмовых группах. Больше пулеметчиком. У меня был крупнокалиберный пулемет «Утес». Хорошая машинка!

– Что главное для пулеметчика?

– Для пулеметчика и вообще штурмовика главное – скорость. На современной войне нет какого-то надежного укрытия. Не одним тебя калибром достанут, так другим, не пушкой или «Градом», так дроном. Или снайпер снимет. Потому надо двигаться, двигаться, двигаться, постоянно вводя противника в заблуждение, чтобы он не мог понять, откуда ты начнешь работать в следующий раз. Не случайно штурмовики на одной позиции долго не задерживаются.

– Ты сам находил цели или тебя корректировали коллеги-штурмовики?

– Это все взаимосвязано. Пулеметчик такой же штурмовик, но уже с бо́льшим калибром. Мы все в штурмовой группе в одной связке находимся. Это залог победы. Я завишу от штурмов, которые прикрывают меня, когда я меняю позицию. Я прикрываю их, подавляя противника огнем. Мы на радейках передаем друг другу информацию.

– А как у вас с ротацией было? У хохлов, говорят, с этим делом очень плохо.

– Откровенно говоря, и у нас не очень. Как таковой настоящей ротации я и не припомню. Пару раз за два месяца на помывку сходил. Когда Соледар взяли, чуть отдохнули и начали развивать успех. Тут уж не до ротаций было. Как и при штурме Бахмута, который мы два месяца взять не могли. А когда взяли, нас на переформирование вывели. Вот уж там и отоспаться дали, и помыться как следует. А в боях да штурмах какие ротации да помывки?! В полевых условиях влажные салфетки использовали, если были. А однажды трофейным спиртом медицинским разжились. Я полторашку спирта все время с собой таскал для протирки тела и вообще для гигиены. Намочил тряпочку, протерся – и дальше.

– А для этих целей? – щелкнул Вергилий себя по кадыку.

– Что ты! С этим строго было. Как и вообще, не мне тебе рассказывать, с дисциплиной в ЧВК. Да и сам бухать не захочешь. Поддатому и задачу боевую труднее выполнить, и погибнуть гораздо легче – реакция-то уже не та. А, с другой стороны, и искушения не возникает. К тому же служба безопасности в «Вагнере» очень хорошо работает: не успеешь бутылку открыть, как они уже тут как тут.

– А что, по-твоему, на войне самое трудное?

– Да все, пожалуй! На войне не может быть легко. В принципе! Привыкнуть, конечно, можно ко всему, но легче от этого не станет. Особенно тяжело в эмоциональном плане. Все время в страхе, что вот-вот придет тебе конец.

– О чем нужно думать, отправляясь на войну?

– Надо мысленно умереть. Это подготавливает достойно встретить самое худшее.

– А каково состояние бойца, впервые попавшего на передовую?

– Я, например, чувствовал себя животным перед закланием.

– Почему?

– Да потому что страх смерти – это глубинное, это инстинкт самосохранения. И в тебе сидит зверек, который рвет тебя изнутри, скулит, чтобы ты не шел туда, откуда можно никогда не вернуться.

– Это ощущение характерно только для тех, кто не нюхал пороху?

– И те, кто сидит в окопах, и те, кто штурмует, и только прибывшие «ботаники» одинаково «пахнут страхом». А смерть чувствует настроение солдат и тех, кто парализован страхом или паникует, забирает первыми.

– Тогда как преодолевать на войне страх?

– Мне трудно сказать. Я вообще-то шел на войну не умирать, а для того, чтобы победить и потом жить. Ведь за плечами у меня семья и Отечество. Ну, а самый большой для меня страх, который всегда со мной, – это остаться лежать неприбранным с поля боя. Как правило, укры после первого налета ожидают эвакуационную группу и накрывают ее новыми ударами.

– Знаешь по собственному опыту?

– Как сказать… От очень тяжелых ранений Бог отвел меня. Зато контузий целый букет. Но к контузии, сам знаешь, как к полноценному серьезному ранению наш брат не относится. Скорее, как к простуде с насморком. Ну, поблевал, не поспал денек-другой – и дальше! Серьезно начинаешь относиться, когда здоровье уже явно просело. Уже в местном госпитале видишь, что одна твоя нога более чем наполовину потеряла чувствительность. Но все думаешь, что сделают какую-нибудь блокаду и отправишься обратно в часть. На то и я рассчитывал. Но из Луганского госпиталя меня вместо «передка» еще с семью ранеными эвакуировали срочно в Россию.

– Тогда отчего, на твой взгляд, зависит выживание на этой войне?

– Оно зависит, на мой взгляд, от трех составляющих. Это выносливость, голова и характер. Но если у тебя нет выносливости, то остальное не работает никак. Ты должен быть выносливым, потому что шагать по десять километров, когда за плечами тридцать-пятьдесят килограммов, без выносливости никак. Потом в условиях войны ты не только ходишь или бегаешь, ты ползаешь по-пластунски, перемещаешься на карачках, у тебя постоянно падения, перекатывания, подскоки. Сплошная аэробика. И если ты к этому не будешь готов, ты быстро умрешь.

– А психологические факторы?

– С этим вопросом лучше к военному психологу обратиться. Но по мне, сугубо гражданскому человеку воевать – как заново родиться.

– Что было твоей главной личной целью на войне?

– Выжить!

– Выжить?

– А что ты так удивляешься? Если не выживешь, то о других целях и задачах и говорить не придется. Как и о Победе в целом.

– Ну, хорошо, выжил человек на войне. А дальше? После возвращения с нее возникают проблемы. И, наверное, одна из самых больных – куда деть «себя настоящего», каким ты увидел себя на войне? Проблема осложняется тем, что в мирной жизни свои правила, подчас несовместимые с военными, бытовыми. И это часто «срывает голову».

«А и правда, куда? – подумал Витек. – Если уж у воевавших от этого едет крыша, то что говорить про таких, как я, случайно попавших под раздачу!»

– Как оцениваешь уровень подготовки противника, его мотивированность?

– Хорошо поначалу готовили, и экип у них суперский. Наши всем у них разживались, когда позиции захватывали: «плитники»[24], шлемы, аптечки и особенно ботинки ценились. Насчет мотивированности – не знаю… Они чаще бежали от нас. На позициях оставались только самые упертые. Вот те действительно мотивированы были.

– Что ты чувствовал, стреляя в людей?

– Ты можешь расценивать мои слова как угодно, но я чувствовал лишь отдачу оружия. Я знаю про гуманизм, что это одна из главных человеческих ценностей. Но знаю и другое: знаю, что там, в бою, жизнь человеческая очень часто совершенно ничего не стоит, поэтому, нажимая на спусковой крючок, ты не чувствуешь НИЧЕГО. Разве что азарт от попадания в цель.

– Но тогда возможен ли на войне гуманизм вообще?

– И даже необходим. Только, как и во всем, необходимо очень точное чувство меры. Милосердие не должно становиться камнем преткновения в выполнении боевых задач. А это у нас, к сожалению, часто происходит.

– Чем отличается современная война от прежних, от Второй мировой прежде всего?

– Я на той войне не был, но, думаю, сильно отличается. Идут военные действия, каких еще не было в истории. Нынешние войны в очень большой степени войны технологические. Огромное значение имеет артиллерия, которая постоянно совершенствуется. Новые виды вооружений появились: беспилотники, например, которые стали страшной силой, или «умные» авиабомбы, огнеметные системы, РЭБ… Но все-таки убежден, что главным на войне, ее стержнем, умом, духом, чем угодно, остается человек. И никакой робот его полностью не заменит.

– Часто можно услышать, что война учит.

– Передовая – не место для учебы. Там сразу включаться надо: действовать и выживать.

– Что самое главное в военном деле?

– Мозги. Думать «на передке» надо обо всем, иначе погибнешь. Приказ получил – соображай, как лучше его выполнить.

– А военная романтика?

– Она начинает таять после первого же выстрела, а уж когда по тебе в течение нескольких часов плотно работает арта, исчезает бесследно и навсегда.

– Как война влияет на человека, в ней участвующего?

– Да по-всякому. Дело очень индивидуальное. Зависит от восприятия войны. Кто-то, пройдя через ее горнило, не теряет адекватности, а иному достаточно услышать свист пули над ухом, чтобы остаться на всю жизнь заикой. А бывает, что даже ребята с военным опытом и знаниями не всегда выдерживают давление войны. Меняется само видение жизни. По крайней мере, когда возвращаешься с войны на гражданку, все бытовые проблемы кажутся несущественными. Но главное, на мой взгляд, «за лентой» очень быстро становится понятно, что ты сам собой представляешь и чего сто́ишь.

– А какие-то свои, особые правила или нормы в войне существуют?

– И это также зависит от ее восприятия и отношения. Есть на войне свои беспредельщики. Те же нацики, которые любят мирным населением как живым щитом прикрываться. Но на честной войне следует придерживаться определенных принципов. Как говаривал наш комбат, «на войне нельзя убивать просто так: ни кошку, ни собаку, ни тем более человека. Если делаешь что-то по прихоти, будь готов, что судьба тебе это бумерангом вернет».

– Кем ты видишь себя после победы?

– До нее надо еще дожить. А вообще один из важных пунктов смысла существования любого «правильного», воюющего за правое дело бойца звучит примерно так: «Оставить после себя жизнь и поставить ее на ноги». Поэтому вижу себя мужчиной, с которым рядом прекрасные жена и дети.

– И как, Витек, тебе наш первый «блин» – сильно «комом»? – спросил Волченков после записи.

– Совсем не комом! Мне было очень интересно. Григорий Михайлович о таких важных вещах говорил!

– Слава богу! – повеселел Юрий Никитич. – Лиха беда начало, а мы себя еще покажем? Правда, Витек?

– Обязательно, Вергилий, но сначала тебе надо отдохнуть. Ты неважно выглядишь.

– А, – беспечно отмахнулся, но тут же посерьезнел Волченков. – Лучше послушай из последнего:

– А стих как называется? – холодея от предчувствия, спросил Витек.

– «Ухожу», – помявшись, ответил Юрий Никитич.

– С чего такое упадочничество, Вергилий? – возмутился Сенчуков. – Мне все время внушаешь, что держаться надо, бороться, а сам…

– Неважно в последнее время чувствую себя, Витек, – признался Волченков. – Под ложечкой болит. Боль то накатит, то отпустит, то опять… Словно кто там ворочается и наружу пытается выбраться. Наверное, еще один осколок дает о себе знать.

– Так надо срочно лечащему доку сказать.

– Да не привык я паниковать заранее. Может, и нет ничего серьезного. Подожду еще пару деньков, а там видно будет.

– Смотри, Вергилий, дождешься! – строго сказал Витек.

– Да ладно… Что будет, то будет. А смерти я, Витек, не боюсь. Я прожил полнокровно, ярко, как и хотел. И, как мог, помогал и защищал в том нуждающихся. Войны, в которых я участвовал, могут служить подтверждением. А еще меня признали поэтом. Вот-вот выйдет моя первая книга – из издательства сообщили, и меня приняли в Союз писателей.

– Да ты что! – обрадовался Сенчуков. – Поздравляю! Вот это новости! А ты хандришь.

– Не обращай внимания, Витек. Чуток расслабился. Отдохну немного и запись сегодняшнюю внимательно просмотрю на предмет очепяток. Потом в интернет выложу.