Идеальный отец

Alexis Hall

Глава 1

На самом деле я всегда видел смысл в детских праздниках.

Для самих детей.

Но уж точно не для того, чтобы их взрослые родители приглашали своих взрослых друзей даже если у тех и в помине нет собственного потомства. Потому что для взрослых детские дни рождения – это просто отстой. Там нельзя материться. Нельзя трахаться в туалете. Нельзя напиться, обдолбаться или вырубиться в углу. Короче, нельзя делать ничего из того, что делает вечеринки хоть сколько-то выносимыми. Подумать только, может, я и вообще-то никогда не любил тусовки как явление. Я всегда знал, что мой период безбашенного тусовщика-трахальщика в двадцать с лишним лет был чистым актом саморазрушения. Но мне как-то не приходило в голову, что я, возможно, просто пытался заебать самого себя до смерти.

– Ты ведь ненавидишь каждую секунду этого кошмара, да? – спросил Оливер, отчего я почувствовал себя одновременно и понятым, и тонко высмеянным.

– Вовсе нет. Я обожаю находиться в окружении крошечных комочков из соплей и хаоса.

Оливер наградил меня своей фирменной снисходительно-раздраженной улыбкой.

– Дети всего лишь находятся на таком этапе развития, когда контролировать носовые потоки довольно затруднительно. В этом нет ничего... оу, притормози, дружок. – С чисто оливеровской виртуозностью он перехватил заблудшее чадо, которое каким-то образом ухитрилось раздобыть пугающе огромные и пугающе острые ножницы. – Это не для тебя.

– Для меня, – хаотично, хоть и без соплей, запротестовал ребенок. – Я их нашел. Значит, они мои.

Ловко разделив младенца и режущий инструмент, Оливер перевернул ножницы и зажал их так, чтобы лезвие было безопасно прижато к его предплечью.

– Вопреки расхожему мнению, факт обладания вещью вовсе не означает автоматического права собственности.

Прежде чем «Юриспруденция для шестилеток» от Оливера Блэквуда успела набрать полные обороты, нас прервал Бен – половинка семейной пары Бен-и-Софи. Он был одним из тех многочисленных гетеросексуальных женатых людей, которые каким-то образом затесались в мои друзья только потому, что с десяток лет назад учились в университете с человеком, в которого я влюблен. Как обычно, Бен выглядел как метр семьдесят восемь чистого стресса и творческого хаоса, кое-как упакованных в папины джинсы и рубашку такой расцветки, что на нее больно было смотреть.

– О боже, – взмолился он. – Люк, Оливер, вы не видели, тут Близнец А случайно не пробегал с настоящим орудием убийства в руках?

Оливер слегка развернулся, демонстрируя и оружие, и самого близнеца.

– Слава, бл… кхм, небесам, – выдохнул Бен.

Он посмотрел на своего сына с выражением лица, слишком измученным и взвинченным, чтобы выглядеть по-настоящему строгим.

– О чем ты только думал? И где ты их откопал?

Близнец А тщетно извивался под мышкой у Оливера.

– Они лежали в большом шкафу на самой верхней полке в самом конце в коробке в другой коробке, но я их нашел. А потом, – он попытался злобно зыркнуть на Оливера, но шея не повернулась на нужный угол, – он их украл.

– Вообще-то, ты украл их первым, – резонно заметил Бен. – И кто-то мог пострадать.

– Технически, – вставил я, включая своего внутреннего Оливера (у которого, к сожалению, соображалка работала куда хуже, чем у настоящего), – он просто позаимствовал их без согласия.

Победным пинком Близнец А выпутался из захвата Оливера.

– Вот видишь! Они мои.

Бен с чисто родительской агрессией перехватил его руку.

– Ничего тут твоего нет. Ты просто ребенок.

– Это нечестно!

– Ну, жизнь вообще несправед… – Бен поднял взгляд на нас с Оливером. – Дерьмо. Кажется, я превращаюсь в свою мать.

– Папа сказал «дерьмо»! – завопил Близнец А, вырвался и умчался из кухни. – Мам! Папа сказал «дерьмо»!

– Черт, – обреченно вздохнул Бен. – Мне лучше…

Что-то яркое и стремительно движущееся за кухонным окном привлекло его внимание.

– Боже мой, это что, Близнец Б? По-моему, у него спички.

Пока Бен умчался выполнять свой родительский долг, мы с Оливером снова остались одни, слушая, как веселый детский гомон на заднем дворе внезапно прорезал крик Бена: «Нет, это для взрослых!», и как Софи добавила: «Поджогами займешься, когда подрастешь!».

– Знаешь, – сообщил я Оливеру, – до встречи с тобой я ведь был крутым. Делал крутые вещи.

– Да неужели? – Оливер скептически вскинул бровь. – Насколько я помню, в нашу самую первую встречу ты проигнорировал вообще всех и весь вечер проторчал на кухне, болтая с Прией. Во вторую нашу встречу ты был пьян до беспамятства, а в третью на нашем первом настоящем свидании притворился, будто говоришь по-французски, то ли чтобы произвести на меня впечатление, то ли чтобы побесить. Я до сих пор так и не понял.

Я сделал то самое неловкое движение, которое невольно делаешь, когда долго с кем-то встречаешься: просто взял и естественным образом придвинулся к нему вплотную, словно две последние конфетки Maltesers на дне пачки.

– То есть, ты хочешь сказать, что в первый раз я был занят своей безумно интересной подругой-художницей, во второй раз был сексуально-саморазрушителен, а в третий предстал человеком-загадкой?

– И посмотри на себя теперь. – Сдавшись под натиском своего внутреннего Malteser, Оливер притянул меня к себе. – Совершенно погубил себя домашним уютом.

– И не говори. Кошмар какой-то. Как ты вообще посмел сделать меня счастливым?

Оливер потянулся вверх и поцеловал меня очень мило и абсолютно пристойно для детского дня рождения.

– А как ты посмел сделать счастливым меня?

У меня случилась одна из тех секундных вспышек, когда видишь себя как бы со стороны, или сверху, или глазами того человека, каким ты был когда-то.

– Блядь, – констатировал я. – Мы официально вызываем рвотный рефлекс.

– Если тебя это хоть немного утешит, – промурлыкал Оливер, и его глаза, ставшие совсем мягкими и серебряными, замерли напротив моих, – я как раз собираюсь снова сделать тебя несчастным.

– Ты ведь сейчас скажешь, что нам нужно пойти покрутиться среди гостей? Поиграть в социализацию. Поддержать друзей.

– Мне даже не пришлось этого делать. Я просто развел тебя на то, чтобы ты сказал это вместо меня.

С величайшей торжественностью Оливер выудил блестящий радужный праздничный колпак из стопки точно таких же блестящих радужных колпаков и нацепил его мне на голову. Резинка впилась мне за уши так плотно, что я сразу запереживал, не стал ли я похож на принца Чарльза. На короля Чарльза. Блядь, мы ведь были вместе с Оливером уже при двух монархах и бог знает скольких премьер-министрах.

– Пошли. – Он взял меня за руку наполовину нежно, наполовину повелительно (в других обстоятельствах меня бы это дико завело) и увлек за собой во двор. Где первое, что я заметил в этом прекрасном августовском дне, стоило мне выйти на солнце, был тот неоспоримый факт, что ни один другой взрослый, мать его, не стоял в праздничном колпаке.

Помимо меня, выглядящего как полный придурок, в саду также бушевал ураган перевозбужденных детей, которые носились туда-сюда с тем безумным упорством, какое бывает только тогда, когда мир слишком огромен, твои ноги слишком малы, а тебе еще не нужно париться об уплате налогов, ипотеке или о том, что в один прекрасный день ты гарантированно умрешь. Меж ними тут и там мелькали привычные атрибуты детского праздника: воздушные шары, раскладные столы, ломящиеся от праздничной снеди, и небольшие кучки взрослых на самых разных стадиях пофигизма.

Мы направились к ближайшей группке, состоящей из Дженнифер и Питера со стороны Оливера, и Джеймсов Ройс-Ройсов с моей. Хотелось верить, что это добрый знак в пользу стабильности наших отношений: мало того, что мои друзья становились его друзьями, а его моими, так еще и мои друзья, судя по всему, начали вовсю дружить с его друзьями. Ну, или мы просто все окончательно растворились в безликой каше тридцатилетних людей с работой и обязательствами.

– Ну, как вы тут? – спросил Оливер. – Сто лет не виделись. – Он обращался ко всем сразу, но развернул вопрос чуть больше в сторону Дженнифер и Питера. Собственно, именно поэтому я и был рад, что притащил с собой Оливера. Потому что он умел сказать: «Привет, мы не общались с момента вашей последней неудачной попытки ЭКО», и при этом не выглядеть распоследней мразью.

– Да неплохо, – отозвалась Дженнифер с чисто британским кивком. – Дел навалом. Пытаюсь убедить один аналитический центр, что нельзя победить торговлю людьми, если привлекать к уголовной ответственности самих же жертв этой торговли.

– Пока я, – добавил Питер со своей привычной сухостью, – иллюстрирую книжку про лягушонка, который учится делиться мухами с другими лягушатами.

Джеймс Ройс-Ройс тем временем взирал на это копошащееся младенческое болото с тем сосредоточенным восторгом, который когда-то приберегал исключительно для идеально зажаренных голубей, а теперь делил между идеально зажаренными голубями и собственным ребенком.

– Вы только посмотрите на него, – восхитился он. – Рассекает на этом трехколесном велике как заправский чемпион.

Поскольку посмотреть было проще, чем не смотреть, я посмотрел и узрел Малыша Джея, который ехал на упомянутом велосипеде весьма посредственным образом. Впрочем, я уже научился не говорить ничего даже отдаленно похожего на правду.

– Ого, – выдал я вместо этого. – Ты глянь, как летит.

– Какая грация, – провозгласил Джеймс Ройс-Ройс. – Какой апломб. Какой шарм.

Бэби Джей крутанул руль влево и старательно заехал прямо в песочницу. Обожание на лице Джеймса Ройс-Ройса не дрогнуло ни на секунду.

– Вот видите? Теперь он занимается исследованиями.

– Он перевернулся, – констатировал Джеймс Ройс-Ройс. Второй Джеймс Ройс-Ройс. Тот, который был замужем за первым Джеймсом Ройс-Ройсом. Короче, с именами там все было сложно.

– Какая поразительная стойкость. – Джеймс Ройс-Ройс выхватил телефон и принялся лихорадочно что-то листать. – Это, весьма вероятно, важная веха в его развитии.

– Он лежит вверх ногами, – повторил второй Джеймс Ройс-Ройс. – Он... – Реальность на секунду пробила брешь в его обороне. – Ах да, пожалуй, ему действительно не помешает самая капелька помощи.

И, в точности как до этого Бен, Джеймс Ройс-Ройс умчался по родительским делам спасать своего чудесного, идеального сына от необходимости и дальше оставаться чудесным и идеальным, уткнувшись головой в кучу песка.

На пару мгновений мы замерли, наблюдая, как Джеймс Ройс пытается вернуть Малыша Джея в вертикальное положение.

– Ого, – по привычке выдавил я. – Ты глянь, как летит.

– Который из них? – поинтересовался Питер, глядя, как Малыш Джей, судя по всему, открывший в себе внутреннего страуса выкрутился из рук Джеймса Ройс-Ройса и снова перевернулся вниз головой.

– Оба?

После этого мы погрузились в еще более глубокое и неловкое молчание. И вообще-то, в обычной жизни я бы ни за что не стал рассчитывать на то, что Джеймс Ройс-Ройс (второй который) сработает смазкой в этой социальном групповухе, потому что мужик был настолько неразговорчив, что, когда официанты желали ему приятного аппетита, он никогда даже случайно не ляпал в ответ: «Вам тоже». Однако, ко всеобщему удивлению, он бросил на Дженнифер и Питера изучающий взгляд.

– Простите. Вам, наверное, невыносимо на это смотреть? Мне кажется, у Джеймса этот родительский маразм головного мозга затянется еще лет на пятнадцать минимум.

Дженнифер пожала плечами:

– Все нормально. Мы тут провели долгую дискуссию на тему того, стоит ли нам полностью вычеркнуть всех друзей из своей жизни или все-таки смириться с тем, что иногда люди при нас будут говорить о детях.

– Я лично голосовал за то, чтобы вас вычеркнуть, – добавил Питер. – Ну правда, чего мы лишимся?

– Вы лишитесь... – начал я и замолчал отчасти ради комического эффекта, а отчасти потому, что мне потребовалось бы гораздо больше выпивки и/или психотерапии, чтобы выдать спонтанную тираду о собственных достоинствах. – Вообще-то, ты прав. Вам стоит нас бросить.

– Ну, – Дженнифер не то чтобы улыбалась сквозь боль, но, скажем так, ухмылялась где-то около нее, – если еще хоть кто-то из вас обзаведется детьми, мы так и сделаем. Мы уже начинаем принимать это на свой счет.

У Оливера появилось то самое выражение лица, какое бывало у него всякий раз, когда он собирался выпустить наружу свою тщательно скрываемую стервозную сторону. Этот взгляд прямо-таки говорил: «Ты дурно на меня влияешь, Люсьен», и я это обожал.

– Я вообще не уверен, что эти близнецы считаются детьми. Мне кажется, Софи выменяла их у дьявола в ходе одной из своих регулярных сделок.

Напряжение в глазах Дженнифер немного спало, и она рассмеялась:

– В качестве бонуса или в наказание?

– Скорее в качестве бонуса. Сам Люцифер не смог бы обвести Софи вокруг пальца.

Вот только секунду спустя Дженнифер снова нахмурилась. На лице появилось одно из тех сложных, трудноуловимых выражений, по которым невозможно понять, что именно человека не устраивает, да и он сам, похоже, еще не до конца в этом разобрался.

– Извините. Я, наверное, выгляжу ужасно желчной и обиженной на весь мир.

– Мы все обижены на Софи, – отозвался Оливер, хотя сам он определенно не был, поскольку в его теле вообще отсутствовали обидчивые органы. – Она ведь, в конце концов, совершенно ужасный человек, которого мы, тем не менее, нежно любим.

– И кроме того, – Питер мягко ткнулся плечом в плечо Дженнифер, – мы всегда можем провести наши преклонные годы, играя в ролевые игры живого действия с Брайаном и Амандой.

– Вы собираетесь делать с ними… что? – переспросил я. – Я без осуждения, но это что, одна из тех гетеросексуальных фишек вроде свинга? Или свинг-данса?

– Я сама так и не разобралась, – призналась Дженнифер. – По-моему, это просто кемпинг в карнавальных костюмах.

– Ну, если бы мы поехали с ними на эти выходные, – заметил Питер, явно радуясь, что они этого не сделали, – мы бы как раз узнали.

Дженнифер снова криво усмехнулась:

– Возможно, однажды нам придется. Я начинаю понимать: все те разы, когда Брайан и Аманда говорили, что ненавидят детей, они говорили это абсолютно искренне. Так что, если мы вообще хотим когда-нибудь их видеть, нам, похоже, придется делать это на строго свободной от детей территории.

– Брайан и Аманда никогда не звали нас на свои ролевые игры, – с легкой обидой протянул Оливер.

– Оливер, – напомнил я, – они ведь знакомы со мной. Ты бы сам позвал меня на ролевуху? Я до сих пор не вдупляю, что это такое, но уверен, что был бы там худшим игроком в истории.

Оливер упрямо состроил недовольную мину:

– Все равно чисто из вежливости могли бы и позвать.

– Я подозреваю, – в глазах Дженнифер заплясали искры откровенного злорадства, – что главная причина, по которой вас не позвали в этот волшебный поход, заключается в том, что Брайан и Аманда просто не уверены, на чьей вы стороне.

– В смысле? – удивился я. – Ну там, орки против эльфов или типа того?

– В смысле дети против бездетности.

Я напомнил себе, что Дженнифер сейчас переживает тяжелые времена, а еще что они с Оливером знакомы целую вечность, так что право на шпильки в наш адрес она заслужила уже многократно. С другой стороны: красная кнопка, паника, какого хрена, я вообще не готов думать об этом прямо сейчас.

– Э-э... – выдавил я.

Оливер, разумеется, справился с ситуацией с полнейшим апломбом. С монументальным апломбом. Апломбище был такого размера, что выглядел даже слегка непрактично.

– Как и в случае со многими, многими другими выборами в этой жизни, – включил он своего внутреннего адвоката, – мне кажется довольно важным вообще не рассматривать детей в контексте противоборствующих сторон.

– Это означает «в пользу детей», – расшифровал Питер.

– Э-э... – повторил я. – Э-э-э...

К счастью, запасы апломба у Оливера были неисчерпаемы.

– Полагаю, ты обнаружишь, что, как и в случае со многими, многими другими выборами в этой жизни, я имею в виду ровно то, что сказал.

– Простите. – Плечи Дженнифер поникли. – Мы не должны срываться на вас. Я знаю, твои глубокоуважаемые моральные принципы не позволяют тебе шушукаться за чужими спинами, но это так в стиле Брайана и Аманды.

Момент для того, чтобы почувствовать легкое тщеславие от факта, что наедине со мной Оливер иногда все же наступал на горло своим принципам ради сочной сплетни, был глубоко неподходящим. Но я все равно им упивался.

Питер вздохнул:

– Они словно специально болели за то, чтобы у нас начались проблемы, лишь бы мы оказались в их команде. И вот теперь проблему у нас есть, нам паршиво, а они взяли и набросились.

– Мне кажется, – Оливер сменил тон адвоката на голос очень хорошего друга, – они просто пытаются поддержать вас доступным им способом.

– Ну, их способ полный отстой, – отрезала Дженнифер с детской непосредственностью, которую я глубоко зауважал. – Я знаю, они в основном пытаются донести мысль: «Ты не обязана этого хотеть», и в каком-то другом контексте для кого-то это могло бы прозвучать целиком терапевтично. Но фокус в том, что я хочу этого. И я не готова отказаться от своего желания. Просто прямо сейчас я... я не знаю.

– Дженни... – Питер обнял ее за плечи тем самым беспомощным жестом, который всегда делаешь, когда любимому человеку больно из-за того, что ты не в силах исправить. – Все это замыкается не только на тебе. Всегда есть другие варианты. И жизнь в палатке с Брайаном и Амандой в этом списке стоит на самом-самом последнем месте.

Поникли уже не только плечи Дженнифер вся ее фигура словно разом обмякла.

– Знаю, знаю. Есть суррогатное материнство, или усыновление, или... или киднеппинг.

– Мы вполне могли бы умыкнуть кого-нибудь из этих, – предложил Питер, едва заметно кивнув на стайку малолетних тусовщиков. – Никто и не хватится минимум до четырех часов, а к тому времени мы уже доберемся до шестой зоны метро, и нас фиг найдут.

Оливер иронично вскинул бровь, и на сей раз я ничуть не ревновал, что этот жест предназначался кому-то другому.

– Это правда. Друзья Бена и Софи не покидают Кенсингтон, если есть хоть малейшая возможность этого избежать.

– А мы теперь даже не возле Waitrose¹ живем, – добавила Дженнифер. – Им будет крышка.

Потирая руки с пугающим энтузиазмом, Питер принялся оценивающе разглядывать детей. Что, спешу уточнить, было не более чем шуткой, а не поводом звонить в полицию.

– Так, ладно. Кого берем?

– Только не Малыша Джея, – вставил Джеймс Ройс-Ройс. – Я потом до конца дней воплей не оберусь.

– И близнецов я не рекомендую. – Ого, Оливер включился в игру. Было очень мало вещей, на которые он бы не пошел ради утешения друзей. – Они заставили меня всерьез усомниться в правильности концепции онтологического зла.

– Как насчет вон того? – Питер указал локтем. – Он последние три минуты упорно пытается запихать себе в нос оливку. Не думаю, что родители будут сильно по нему скучать.

– Мимо, – отрезала Дженнифер. – Я лучше в палатку уеду жить.

– Лично я, – начал Оливер, и я почувствовал одновременно умиротворение и ужас от того, с какой готовностью он говорит о своих личных соображениях, – выбрал бы ту девочку, что сидит на краю фонтана и читает «Шляпу, полную небес».

Дженнифер обхватила себя руками, и ее глаза наконец-то посветлели:

– О, она идеальна. Обожаю детей, которые ненавидят других детей.

Обычно именно под такой порцией нечувствительной херни я бы с радостью подписался, но сейчас я все еще изо всех сил пытался не уйти в глубокий мысленный запой из-за этого безмолвного вопроса, витающего в воздухе: «Ну что, а вы со своим, теперь уже однозначно постоянным партнером, планируете заводить детей?»

Когда-то давно я, наряду со всеми остальными, кто не являлся гетеросексуальной цисгендерной женщиной, был в полной безопасности от подобного дерьма. Вот вам и главная проблема равноправия. Очевидно, если заявить обществу, что нельзя относиться к одной группе людей хуже, чем к другой, оно внимательно изучит ситуацию, взвесит варианты, а затем начнет относиться ко всем одинаково херово.

И ведь нельзя сказать, что мы с Оливером не обсуждали этот момент. Мы поднимали его тысячу раз. Просто я был категорически не готов прямо сейчас заниматься фэнтези-кастингом своего семейного будущего на примере чужих отпрысков, а потому вежливо и незаметно смылся. Ладно, смылся я невежливо, но мои друзья были слишком воспитаны, чтобы ткнуть меня в это носом.

Разумеется, в итоге я остался неприкаянным на детском празднике, что ощущалось в разы паршивее, чем быть неприкаянным где угодно еще. Секунд тринадцать я наблюдал за мужчиной в цилиндре судя по всему, либо глубоко недооцененным, либо неприлично переплаченным, который выдувал целые шлейфы переливчатых мыльных пузырей над головами тридцати абсолютно равнодушных шестилеток. А жаль, ведь обычно я считал, что мыльные пузыри украшают любое мероприятие. С другой стороны, по моему личному опыту, мероприятия, которые они украшали, обычно включали в себя толпу полуголых мужиков под попперсами².

– Тарквин, – донесся чей-то голос через всю лужайку, – прекрати мазать хумусом волосы Петунии.

О боже, я был в аду. Поэтому я сделал то, что делал всегда, оказываясь в аду: пошел упиваться страданиями в компании Прии.

Она сидела на пледе в окружении палеток с макияжем и кистей, и не успел я даже открыть рот, чтобы выдать дежурное: «Ну не кошмар ли?», как мимо меня пронеслась маленькая девочка, рухнула перед Прией на колени и объявила, что теперь ее очередь.

– Без проблем, – отозвалась Прия со своей привычной томностью, которая, впрочем, сейчас жестко обломала мне весь кайф от намеченного сеанса жалоб на жизнь. – Кем ты хочешь быть?

– Акулой, – отрезала девчушка с куда большей решимостью, чем я когда-либо выказывал в отношении чего бы то ни было в своей жизни. – Потому что мой брат боится акул.

Это показалось мне отличной возможностью проявить себя взрослым и умудренным опытом человеком.

– Как-то это не очень красиво с твоей стороны, – попытался вставить я.

Малышка наградила меня фирменным взглядом под названием «как же меня бесит, насколько туго ты соображаешь», который я уже привык созерцать на детских лицах.

– Мой брат и сам не очень-то красивый.

– Привет, Люк. – Прия уже подбирала нужные для акулы цвета смесь синих, серых, белых и, что внушало определенные опасения, красных оттенков. – И вообще, ее лицо – ее выбор. Каким видом акулы ты хочешь стать?

– Призрачной акулой, которая живет у тебя под кроватью и откусит тебе руку, если ночью ты высунешь ее из-под одеяла.

– Ты что, серьезно пытаешься обеспечить брату ночные кошмары? – поинтересовался я.

– Да, – хором выдали Прия и девочка, причем Прия от себя добавила: – Очевидно же.

Я скептически сощурился:

– А это не слишком безответственно?

Прия оскалилась в точности как призрачная акула, которая живет у тебя под кроватью и откусит тебе руку, если она ночью высунется из-под одеяла.

– Не мои дети не мои проблемы.

– Я вообще никогда не хотела брата, – трагически пояснила девочка. – Я хотела шиншиллу.

И таким образом сегодняшний день пополнил длинный список тех дней, когда я эпически не сумел вовремя заткнуться.

– Но разве брат не лучше шиншиллы?

– Нет, – снова в один голос отрезали девчушка и Прия.

– Шиншиллы умеют прыгать на два метра в воздух, – продолжила девочка. – А мой брат не умеет прыгать на два метра в воздух.

Разложив свои разнообразные акулообразующие краски, Прия принялась наносить базовый слой серебристо-голубого цвета.

– Я всегда знала, что у меня есть веская причина не любить мальчиков.

– К слову о нелюбви к мальчикам, – я предпринял то, что даже сам посчитал убогой попыткой перевести тему, – а где твои девчонки?

– Тереза свою детскую норму уже отработала. У Энди на детей аллергия. Так что они... – Прия замялась на секунду, – шопятся в ИКЕЕ, а я здесь.

– Похоже, тебе достался худший конец этой сделки.

– Люк, все нормально. В ИКЕЮ я могу съездить когда угодно.

Я уставился на нее, гадая, кто эта женщина и куда она дела настоящую Прию.

– Ты хочешь сказать, что добровольно предпочла бесплатно малевать мордашки на детском утреннике долгой, роскошной, странно будоражащей поездке в ИКЕЮ в субботу днем?

– Ты, я гляжу, слишком много знаешь о моих поездках в ИКЕЮ. Но вообще, да. – Прия пожала плечами. – Мне это в кайф. Я люблю детей. Я прирожденная тетушка.

– Жалко, что ты не моя тетушка, – вставила девочка, чье новое амплуа призрачной акулы, которая живет у тебя под кроватью и откусит тебе руку, если ночью ты высунешь ее из-под одеяла, обретало вполне отчетливые и пугающие очертания. – Мою тетю зовут Бетани, и она кошмарная.

– Почему кошмарная? – полюбопытствовала Прия.

– Просто кошмарная, и все.

Прия поморщилась:

– О-о-о, это худшая разновидность кошмарности.

– Чтобы ты знала, – вклинился я, бесцеремонно перебивая ребенка, как истинный эталон изысканных манер, – я чувствую себя глубоко преданным всем этим фарсом.

– Тебя я накрашу следующим.

Тотальное нежелание Прии тратить время на мое нытье было фундаментом всех наших отношений, и чисто теоретически я это ценил.

– Ты ведь должна быть тем самым человеком, с которым я перемываю кости всем остальным. А я не могу этого делать, если тебе весело.

Малышка переводила взгляд с одного из нас на другого, чем изрядно мешала Прие полноценно воплощать в жизнь ее акулий замысел.

– Он твой парень?

– Нет, – отрезала Прия. – Мы оба мега-геи.

– Понятно, – согласилась девочка. – А можно моей призрачной акуле сделать кровь на зубах от всех тех младших братьев, которых она сожрала?

Прия указала кистью на свою богатую палитру красных тонов:

– Опережаешь мои мысли, крошка.

– Ты меня предала, – заныл я.

– Я даже не знаю, что тебе сказать, Люк. – Даже не удостоив меня взглядом, Прия принялась выводить контуры огромных зубищ, от которых какой-нибудь ничего не подозревающий Мальчишка позже гарантированно наложит в штаны. – Я стала счастливой. Смирись с этим.

О черт, а ведь она реально стала, да?

– И, – воинственно добавила она, – если ты вдруг забыл, ты вообще-то тоже.

– Но это не сделало меня лучшим человеком.

– Меня это тоже не сделало лучшим человеком. Я всегда была потрясающей и всегда любила детей. Ты просто этого не замечал, потому что ты эгоист до мозга костей.

– Эй, – запротестовал я. – Это... абсолютно справедливое замечание.

– К тому же, – Прия была признанным магистром по части ударов ниже ватерлинии, – ты просто психуешь из-за завтрашнего дня.

Вовсе я не психовал.

– Вовсе я не психую.

– А что будет завтра? – полюбопытствовала девочка.

Прия состроила максимально, нечеловечески серьезную мину, став в этот миг в точности той распоследней заразой, какой, к моему огромному удовольствию, она все еще умела быть.

– Завтра, – зловеще произнесла Прия, – Люк и его парень собираются провернуть кое-что грандиозное. Потрясающе грандиозное. Судьбоносное. После завтрашнего дня их жизнь уже никогда не будет прежней.

– Да ладно тебе, ничего особенного, – жалобно пролепетал я.

– Ты говорил совсем другое, когда звонил мне на прошлой неделе. В три часа ночи.

– То было на прошлой неделе, – отрезал я. – А это сейчас. Сейчас ко мне вернулось здравое восприятие реальности. – Я глубоко вздохнул. – И вообще, я в полном порядке.

Глава 2

По правде говоря, мне и впрямь было нехорошо. То есть абсолютно, категорически нехорошо. Меня прошиб холодный пот, подкатила тошнота, и я снова обнаружил себя за привычным занятием – названивал друзьям в три часа ночи. На сей раз, правда, не Прии. Тут требовался совсем иной подход: не та ситуация, где тебе жестко вправляют мозги, а скорее случай из разряда «нежно притворись, будто весь мой бред – это ценнейшее удобрение, без которого твой сад зачахнет».

– Привет, – сонно отозвалась Бридж. – Что стряслось?

И тут я вспомнил деталь, о которой мне следовало вспомнить еще две панические атаки назад.

– О блядь, ты же беременна.

– Я беременна уже девять месяцев, Люк. Ты только сейчас заметил?

– Нет, я имею в виду ты беременна, а значит, мне не стоило трезвонить тебе в три часа ночи.

– Да брось, не переживай, – зевнула Бридж. – Я все равно уже не спала.

– Ничего ты не не спала!

– Ну, собиралась проснуться. Уверена, что собиралась. Ты сам-то как, в порядке?

Так, мы стремительно заезжали в дебри этического тупика. С одной стороны, врать друзьям нехорошо. С другой стороны, вываливать свои тревоги на беременную женщину нехорошо вдвойне. С третьей стороны (или это была все та же сторона?), все пошло наперекосяк еще в тот момент, когда я чисто на автомате набрал глубокой ночью номер телефона беременной женщины.

– Да.

– То есть ты звонишь мне в... – наступила пауза, пока она сверялась со временем, – в 2:47 ночи в воскресенье, просто чтобы сказать, что ты в порядке.

– Ну... да?

– Лжец из тебя хреновый, Люк, – вздохнула Бридж, и в ее голосе послышалась неподдельная обида. – И вообще, не смей мне врать.

– Да я тебе постоянно вру.

– Ну да, но только не о таких вещах. Ты никогда не притворяешься, будто у тебя все пучком, когда тебе паршиво.

Я предпринял героическую попытку напустить на себя беззаботность:

– Еще как притворяюсь. Иначе я бы вообще функционировать не смог.

– Только не со мной, – отрезала Бридж.

И ведь здесь она была абсолютно права. Бридж никогда не позволяла мне разыгрывать карту «все нормально», и уж точно не собиралась потакать этому сейчас.

– Ты пытаешься оградить меня просто потому, что я беременна, а это... это какое-то негуманное отношение. И, скорее всего, махровый мизогинизм.

– Скорее всего?

– Я просто оставила тебе пространство для маневра, чтобы пощадить твои чувства. Потому что я хорошая подруга.

И то была чистая правда. Хотя я не был до конца уверен, что весь этот наш диалог являлся мастер-классом по хорошей дружбе, причем с обеих сторон.

– Бридж, да ничего страшного не случилось. Тебе нужно беречь себя, а мне – позволить и дальше притворяться более-менее воспитанным человеком, который не грузит людей своим дерьмом, когда у них в жизни происходят великие события.

– Но, – Бридж издала жалобный стон, – это же просто нечестно отлучать меня от твоего дерьма только потому, что у меня тут какое-то там событие! Я не могу позволить своим жизненным вехам портить мою жизнь. Из-за всего этого я уже пропустила день рождения близнецов просто потому, что у меня отошли воды.

До этого момента я вообще-то верил, что ее привычка вечно опаздывать наложилась на мою привычку соскакивать пораньше, из-за чего мы просто разминулись.

– О боже мой, Бридж, ты как? Ты в больнице? Я что, реально позвонил поныть о своих проблемах в тот самый момент, когда ты, ну не знаю, рожаешь?!

– У меня пока нет активной родовой деятельности, – запротестовала Бридж. – Когда отходят воды, это совсем не так, как показывают в кино ну знаешь, все эти «вжух, а-а-а-а, виу-виу-виу, дыши-дыши, ребенок».

Эта деталь не имела абсолютно никакого значения, но я просто физически не мог пройти мимо.

– Виу-виу-виу?

– Это была скорая. Моя потрясающая, анатомически точная имитация сирены скорой помощи.

Опять мимо кассы, но заткнуться я не мог:

– Разве сирена звучит не как «уиу-уиу-уиу»?

– Скорые уже сто лет так не воют. Короче, суть в том, что после отхождения вод обычно проходит день или два до того самого...

– До момента с «виу-виу-виу»?

– Именно.

Мне все равно было дико неловко, что я ей названиваю.

– Мне все равно дико неловко, что я тебе развариваю.

– Вот и перестань. Мне безумно приятно, что я до сих пор остаюсь твоим главным человеком.

– Разве теперь моим главным человеком должен быть не Оливер?

– Любовь есть любовь, Люк, – авторитетно заявила она, – а друзья есть друзья.

Становилось все более очевидным, что я совершил глубокую, непоправимую ошибку в отношении одного из моих главных людей. К несчастью, мой второй главный человек сейчас почивал наверху сном праведника и разумного существа, так что вряд ли собирался обнаружить мое отсутствие и примчаться на выручку. Это был сугубо мой косяк и моя проблема.

– Если серьезно, – предпринял я еще одну попытку, – ничего страшного. Меня немного накрыло, но уже отпустило, я...

– И это не связано с завтрашним днем? – воскликнула Бридж. – Только не говори мне, что ты пошел на попятную из-за завтрашнего дня!

– Нет.

– Это твое фирменное лживое «нет». Разве я только что не просила мне не врать?

Завалившись на бок, я с размаху уткнулся лицом в диванные подушки.

– Ты же знаешь, я совершенно не умею в... ну там, в решения, зрелость, ответственность, будущее, в «когда от тебя зависит крошечная жизнь» вот во все это дерьмо.

– Люсьен Хэвлок О’Доннелл, ты...

– Погоди-ка. – Я ненадолго вынырнул из подушек. – Хэвлок?

– Ну, раз уж у тебя нет второго имени, значит... значит, тебе кто-то должен его дать.

– Вообще-то нет. Это так не работает. Так никогда и нигде не работало.

Бридж была в своем репертуаре и попросту пропустила мои слова мимо ушей.

– Люсьен Хэвлок О’Доннелл, ты не посмеешь испортить это для меня.

Ладно, официально заявляю: чувство вины во мне уменьшилось как минимум процента на два.

– Э-э, в смысле – для тебя?

– Я годами ждала, когда вы с Оливером на это решитесь. И раз уж вы очень всех подвели и не поженились...

– Бридж, ну хорош. Мы сделали то, что было правильно конкретно для нас.

– Но я всю жизнь мечтала побывать на твоей свадьбе!

– Ты вообще-то была на моей свадьбе, – напомнил я.

– Ну да, вот только тебя там не было.

– И это был самый счастливый день в моей жизни. А теперь, пожалуйста, ложись спать и...

– Уже поздно. Я встала.

– Ты же говорила, что и так не спала.

– Я соврала. – Поразительно, с какой железобетонной уверенностью в собственной правоте Бридж ухитрялась разговаривать даже в те моменты, когда признавалась в откровенном вранье. – Но это не считается, потому что ложь была не о чем-то грандиозном, вроде: «Я тут подумываю сорвать дело, о котором моя лучшая подруга мечтала годами, а теперь пытаюсь даже не говорить ей об этом и...»

Тут до моего слуха донеслось какое-то подозрительное шуршание и шарканье на том конце провода.

– Бридж... ты что, обуваешься?

– Я еду к тебе.

Я уже открыл было рот, чтобы выдать: «Но ты же беременна», однако вовремя задвинул это возражение подальше из соображений негуманности и потенциального мизогинизма.

– Серьезно?

– Да. Встретимся на мосту Миллениум.

– Категорически нет.

– Но это же наша фишка! Это наша традиция.

– Мы сделали так ровно один раз. Сто лет назад.

В трубке на миг повисло озадаченное молчание.

– Да не может быть.

– Это было еще до пандемии. То есть буквально сто лет назад.

– Блядь. – Бридж прозвучала искренне удрученно. – О боже мой, Люк, мы старые. Мы потеряли молодость из-за вируса.

– Мне кажется, мы потеряли молодость просто потому, что перестали быть молодыми.

На какую-то микроскопическую долю секунды мне показалось, будто я умудрился изречь нечто, не являющееся чудовищно контрпродуктивным.

– Тем более мы обязаны это сделать! – воодушевилась Бридж. – Мы должны сделать это ради тех, какими мы были раньше.

– Тот человек, каким я был раньше, являлся редкостным мудаком.

– И я обожала этого мудака. Хочу снова с ним увидеться.

– А давай, – отчаянно зачастил я, – я приведу к тебе этого мудака сразу после того, как ты родишь ребенка?

– Это будет совсем не то.

– То же самое. Мудаки вообще мало меняются. В этом вся их суть, фигурально и буквально.

– Я вызываю такси.

– Не вздумай вызывать такси. Пожалуйста, не надо.

– Я уже вызвала.

Было совершенно очевидно, что добром это не кончится. И столь же очевидно, что виноват во всем буду исключительно я.

– Но у тебя же отошли воды!

– И если я начну рожать прямо на мосту, ты сможешь с ветерком довезти меня через весь город в больницу в лучших традициях безумных погонь.

– Скажи мне, что этого не случится.

– Конечно, не случится.

– Отлично, теперь после твоих слов я просто на сто процентов уверен, что именно так все и будет.

– В таком случае, – победоносно отчеканила Бридж, – тебе лучше поторопиться, иначе я буду рожать в полном одиночестве посреди моста в 3:02 ночи.

– Послушай, – взмолился я. – Я знаю, что ты независимая женщина и сама принимаешь решения, но конкретно это решение выглядит как хреновое. Прямо очень, очень хреновое.

– Перебьешься, Люк. Ты мне должен.

– В смысле должен?

– Во-первых, ты умудрился самостоятельно встречаться с Оливером, несмотря на все мои титанические попытки вас свести. Во-вторых, ты продинамил собственную свадьбу, которой я так ждала. В-третьих, вы заключили гражданское партнерство чисто, цитирую, «из юридических соображений» и даже не позвали меня свидетелем. В-четвертых, ты прямо сейчас ставишь под удар следующий пункт моего плана «Вечное счастье Люка и Оливера».

– Погоди, – опешил я. – Чего? Что еще за план?

– Такси приехало. Чмоки!

Только когда я сам уже минут двадцать сидел в машине и понимал, что трястись мне предстоит еще как минимум столько же, до меня наконец дошло: моя эпоха «прыгай в такси при любом удобном случае, как Кэрри Брэдшоу» безвозвратно сменилась эпохой «живи на окраине и обзаводись лужайкой». И если уж на то пошло, сам факт того, что Кэрри Брэдшоу до сих пор оставалась моим личным эталоном юности, свободы и бурной одинокой жизни, наглядно доказывал: я уже бесповоротно перешагнул в категорию «я слишком стар для этого дерьма». В которой, по иронии судьбы, пребывала и сама Кэрри Брэдшоу, если судить по сериалу «И просто так...».

Отсчитав полтинник фунтов (включая чаевые) именно во столько обходится сомнительное удовольствие добраться из Хаверинга в центр Лондона за вменяемое время в невменяемый час, я вывалился из машины. Меня немного грела слабая мысль о том, что я приехал первым и моей беременной подруге не придется торчать на семи ветрах посреди лондонской достопримечательности, пока ей положено отдыхать в теплой постели.

В ожидании ее я уставился на Темзу, которая, во многом как и я сам, в ночное время выглядела куда презентабельнее. Ночью, вместо того чтобы служить унылой серой сточной канавой для всей нации, она превращалась в сияющее зеркало, отражающее калейдоскоп цветных огней и умопомрачительных возможностей. Ладно. Будем честны: на меня это было вообще ни разу не похоже.

И пока я гипнотизировал воду, в голове роились мысли обо всех сценариях, где я мог бы повести себя умнее. Я мог бы не звонить Бридж в панике из-за ерунды, которая уже сейчас начинала казаться мне пустяком. Я мог бы проявить больше твердости и отговорить ее от этого объективно идиотского плана. Я мог бы рассказать все Оливеру, но это было стыдно; или Тому, но это отдавало бы патриархатом. Да я мог бы просто быть чуть менее клиническим недоразумением в масштабах всей своей жизни. Вообще. Всегда.

– Лю-ю-ук! – донесся крик Бридж.

Я обернулся и увидел, как она медленно, бочком выбирается из салона такси.

– О боже, – вырвалось у меня. – Ну ты и...

– Сияю изнутри?

– Выглядишь как человек, которого мне ни в коем случае не следовало вытаскивать сюда в три часа ночи.

С помощью водителя Бридж наконец окончательно завершила процесс эвакуации на свежий воздух.

– Ребенку это только на пользу. Свежий воздух. Новые впечатления.

– Он же у тебя внутри. Что он там вообще может испытать?

– О, они испытывают кучу всего. Звуки. Вибрации. Музыку.

– Загазованность, – подсказал я. – Пары бензина.

– Ему предстоит расти в Лондоне. Рано или поздно придется привыкать. И вообще... – Бридж на секунду отвлеклась от меня и повернулась к шоферу: – О, спасибо вам огромное. Хорошей ночи! – После чего снова развернулась ко мне: – И вообще, это важно. Мы не можем допустить повторения истории с твоей свадьбой. Я второго такого потрясения не переживу.

– Бридж, – заговорил я так строго, как только позволяли масштабы моей колоссальной неправоты, – это всего лишь собака. Мы просто берем собаку. Люди делают это сплошь и рядом, и зачастую крайне безответственно.

Ее глаза и без того круглые округлились еще сильнее.

– Это не просто собака. Вы расширяете семью.

Мое сердце, панически боявшееся любых обязательств, спешно прикололо к ребрам записку «Было весело» и попыталось тихонько катапультироваться через задний проход.

– По шкале от единицы до единицы, – поинтересовался я, – насколько, по-твоему, это сейчас помогло?

– Прости. Я знаю, что ты трусишь и накручиваешь себя, будто ты ужасный человек и станешь паршивым собачьим папашей, но этот маленький щенок целиком и полностью на тебя рассчитывает.

Я издал натуральный стон.

– Все еще мимо.

– А я и не пытаюсь помочь. – Ловко выгадав момент, Бридж придвинулась поближе и пребольно ткнула меня пальцем в бок. – В прошлый раз, когда я пыталась помочь, ты в итоге так и не женился.

– И это было единственно верным решением, – напомнил я ей. – А единственно верное решение сейчас – это...

Она резко осеклась, и ее лицо на мгновение исказилось от боли.

– Бридж?!

– Все нормально. Просто схватка.

Я уставился на нее, судорожно пытаясь совместить на лице искреннюю тревогу за ее здоровье с паническим ужасом перед тем, как жестоко меня все казнят, если Бридж разродится прямо на гребаном мосту.

– Крошечная схватка, – успокоила она меня. – Такое случается. До того, как все начнется по-серьезному, в запасе наверняка еще уйма времени.

Баланс на моем лице резко качнулся в сторону «как именно меня будут убивать».

– Так вот, единственно верное решение для вас с Оливером прямо сейчас, – Бридж мгновенно оседлала своего любимого конька, – это завести собаку. Очаровательного маленького песика, которого буквально усыпят, если вы не заберете его завтра домой и не окружите любовью.

Господи Иисусе.

– Никто не собирается усыплять щенков. Ему просто найдут другого хозяина. Более подходящего хозяина. Который будет лучше справляться.

– А как же Оливер? – не унималась Бридж, которая снова принялась тыкать в меня пальцем, стоило ее «абсолютно нормальной и вообще не проблемной» схватке отпустить. – Ты что, собираешься встать на пути у Оливера и его мечты о щенке? Ты вообще представляешь, как умопомрачительно красиво он будет смотреться с собакой?

– Я видел его в компании нескольких щенков, – буркнул я. – С ними нужно пообщаться, прежде чем тебе кого-то отдадут. Нормально он смотрелся.

Конечно, это было враньем. Смотрелся он потрясающе. Как живой плакат, агитирующий забирать животных из приюта.

– Ты разобьешь ему сердце, – отрезала Бридж. – И погубишь невинную душу.

Я обессиленно повалился на перила и закрыл лицо руками.

– Знаешь, мы вполне могли бы обсудить все это по телефону.

– Эффект был бы не тот. Ты заберешь этого щенка, Люк, хочешь ты того или нет.

– Я практически уверен, что это идет вразрез со всеми существующими рекомендациями по ответственному собаководству.

– Это рекомендации для нормальных людей. А это инструкция конкретно для тебя.

– Э-э, – выдавил я. – Спасибо?

– Суть в том, – продолжала Бридж с неумолимостью часов, отсчитывающих последние секунды жизни гипотетического несчастного щенка, – что ты на самом деле хочешь собаку. Ты хочешь щенка. Вы оба его хотите. Вы хотели его так сильно, что сознательно не стали заводить во время пандемии, просто чтобы убедиться, что делаете это по правильным соображениям.

– Ну, это в основном была инициатива Оливера, – признался я. – Я бы, скорее всего, просто утащил первого попавшегося пса прямо из супермаркета, в тайной надежде, что к нему в комплекте идет упаковка туалетной бумаги Andrex.

Бридж сделала победный жест. Ну, то есть ее тыканье пальцем приобрело победный характер. А затем ее лицо снова перекосило.

– Ой, прости, еще одна схватка. Все еще в порядке.

– Что-то мне подсказывает, Бридж, что ни фига это не в порядке.

– Все нормально. Ты просто пытаешься сменить тему.

– Я не пытаюсь сменить тему! Ты тут натурально рожаешь ребенка!

– Люк.

Она тяжело вздохнула – за долгие годы я обеспечил ей солидную практику по этой части.

– Это так в твоем духе. Ты готов нести любую ахинею, лишь бы не говорить о своих чувствах. Ты позвонил мне, потому что струсил перед появлением в доме щенка. Так что этот разговор останется разговором о твоих страхах перед собакой.

– Но... – предпринял я попытку.

– Ладно, – решительно продолжила она, – возможно, я готова признать, что в истории со свадьбой вы с Оливером понимали, что делаете. Но сейчас все иначе.

– Это еще почему? – плаксиво поинтересовался я. – Я же могу совершить ужасную ошибку. Могу покалечить жизнь другому человеку... существу... собаке.

– Вот именно!

Я оторвал руки от лица, чтобы наградить ее своим самым красноречивым взглядом из серии «ты в своем уме?».

– Что значит: вот именно? Тут нет никакого «вот именно».

– Очень даже есть. Когда ты паниковал из-за свадьбы, это было потому, что ты не хотел жениться. А из-за щенка ты паникуешь только потому, что боишься стать плохим хозяином.

– Да я и буду плохим хозяином, – привел я весомый аргумент. – Я ленивый, эгоистичный, легкомысленный и безалаберный. Я даже не знаю, что такое «алаберность», но твердо уверен, что у меня ее нет.

– Да брось ты, все у тебя есть. – Бридж сделала паузу. – Наверное. Я тоже понятия не имею, что это значит.

– Ну, очевидно, штука нужная, – мой внутренний монолог уверенно скатывался в крутое пике. – Иначе для ее отсутствия не придумали бы специальное слово. Ругательное слово. Слово, которое означает, что если у тебя ее нет, то к собакам тебя подпускать нельзя близко.

Спрятав свой указующий перст, Бридж вместо очередного тычка сочувственно похлопала меня по плечу:

– У Оливера этой алаберности завались. Он у нас эталонный ее обладатель.

Тут не поспоришь. Оливер был укомплектован ею по самые уши.

– Да и у тебя полно других качеств. Ты добрый, любящий, с тобой весело. Щенкам как раз это и нужно. И самое главное, ты готов учиться. Люди, которые берутся за что-то с полной уверенностью, что они в этом гении, обычно оказываются... худшими кандидатами на эту роль. Вот взять меня – ты думаешь, я рассчитываю стать идеальной матерью?

– Ты будешь прекрасной матерью.

– Да, но я просто позволю всему идти своим чередом. Я не жду от себя подвигов заранее. В этом весь смысл.

Я уже перестал понимать, полегчало мне после этого разговора или поплохело. Но, надо отдать Бридж должное, я хотя бы на время перестал изводить себя мыслями о том, что завтра нам с Оливером предстоит забирать щенка. Щенка, к чьему появлению Оливер подготовился со всей возможной глубиной, а я разве что со всей возможной мелководностью. Если честно, я, похоже, все еще топтался у линии старта.

К примеру, из девяти купленных Оливером книг про собак я осилил ровно первые три страницы одной. И если это наглядно иллюстрировало, каким хозяином я стану, то что это говорило о моей готовности к... в смысле, какие вообще у меня шансы стать хорошим...

– Люк, – позвала Бридж каким-то странным, изменившимся голосом.

– Что? – отозвался я, все еще пережевывая свою собачью профнепригодность и те далеко идущие выводы, которые из нее следовали.

– Помнишь, я говорила, что абсолютно точно пока не рожаю?

Мне очень не понравилось, куда клонился этот разговор. Не понравилось применительно к себе, потому что втянуть во все это лучшую подругу было верхом свинства. Но главным образом мне не понравилось это применительно к Бридж, потому что оказаться в таком положении по вине лучшего друга было сущим кошмаром.

– Ты ведь говоришь это сейчас просто для того, чтобы подтвердить, что все так и есть, верно?

– Ну, – протянула Бридж. – Как бы тебе сказать.

О блядь!

– Кажется, я все-таки рожаю.

Глава 3

– Что-что? – переспросил я.

Бридж стояла у перил, обхватив себя руками.

– Схватки усиливаются.

Я уставился на нее в неподдельном ужасе.

– Ты что, рожаешь на мосту Миллениум в полчетвертого утра?

– Нет, у меня начинается активная родовая деятельность на мосту Миллениум в полчетвертого утра. А рожу я здесь – ой! – только если ты продолжишь задавать глупые вопросы вместо того, чтобы везти меня в больницу.

На один короткий, жуткий миг я напрочь забыл, как устроен этот мир.

– Скорая? – робко предложил я.

– Такси! – рыкнула Бридж.

– Оу. Точно. Гм.

Мир вокруг все еще... отказывался работать. Телефон в моей руке внезапно превратился из привычного гаджета в какой-то странный булыжник с мигающими огоньками.

– Такси, – повторил я вслух, вспомнив, что где-то читал, будто озвучивание мыслей помогает сосредоточиться.

– Ай, – с укором бросила Бридж.

Я наконец-то сообразил, как открыть приложение. Результаты не порадовали.

– Будет через сорок минут.

Бридж снова согнулась пополам.

– Я не могу сорок минут рожать на мосту Миллениум в полчетвертого утра.

– Ну, если это утешит, в конце этих минут будет уже без десяти четыре.

– Нет, не утешит.

– Может, Оливер или Том могли бы приехать на маши...

– Том в Финчли, а Оливер в... где ты там сейчас живешь? Я не помню, потому что я рожаю!

– В Хаверинге.

– Я так рада, что ты рядом со мной в этот трепетный, но непростой момент.

– Может, все-таки скорую? – предложил я, глядя на экран, где точка приближающегося такси упорно стояла на месте.

– Люк, нет. Людей режут, расстреливают и откачивают от передоза кетамина, им скорая нужнее.

– Тебе она тоже нужна! – рявкнул я – ну, почти рявкнул.

– Мне нужна не скорая. Мне нужны колеса.

Хуже всего было то, что будь мы лет на пять моложе, у нас точно нашелся бы знакомый с машиной и таким образом жизни, который предполагал нахождение в центре Лондона в это идиотское время суток.

– О, постой, – осенило меня. – Я наберу Прию.

К моему стыдному облегчению, Бридж была слишком занята схватками, чтобы спорить.

– Люк, – Прия ответила после второго гудка. – Если ты трезвонишь мне в 3:41 утра в воскресенье из-за того, что у тебя паническая атака из-за какого-то щеночка, я тебя...

– Это из-за Бридж. Она вроде как... ну, немножко рожает.

– Рада за нее. Завтра пришлю цветы.

Она бросила трубку. Я перезвонил.

– Люк, какого хера? – У Прии был базовый уровень пофигизма, от которого она редко отклонялась. Сейчас она отклонилась.

– Хер в том, – выпалил я, – что она рожает. Прямо сейчас. На мосту.

– Что с Бридж?

– На мосту. На мосту Миллениум.

– Какого черта, – протянула Прия, – Бридж делает на мосту Миллениум в... Это ведь твоя вина, да, Люк?

– Да. Очевидно. Но мы не можем поймать такси, так что если ты где-то поблизости, умоляю, дуй сюда, иначе нашей подруге придется назвать ребенка А3211 в честь шоссе, где он появится на свет.

Бридж тихонько застонала:

– Не-ееет. Я не назову ребенка А3211.

Из трубки донесся шорох – это злая лесбиянка натягивала ботинки.

– Уже еду, мудила ты эдакий.

– Изви..

Прия отключилась.

– Ладно. – Я повернулся к Бридж, изо всех сил изображая человека, который полностью контролирует ситуацию. – Прия уже едет. Мне... не знаю... раздобыть полотенца? Или вскипятить чайник?

– Хочется сказать «да», – выдохнула Бридж, – чисто чтобы посмотреть, как ты будешь выкручиваться.

– Тут рядом, кажется, круглосуточный Теско?

– Мне не нужны полотенца, Люк. Мне нужно... блядь, я забыла. У меня же все было записано. Но там точно не было пункта «торчать на мосту».

Было бы свинством напоминать ей, что это вообще-то была ее идея. Даже несмотря на то, что это абсолютно, стопроцентно была ее идея. Боже мой, я худший друг в мире.

– Не переживай, мы можем погуглить. Это прямо как в универе, помнишь? Когда ты везла меня с той вечеринки в Слау, у тебя полетела шина, и мы оба понятия не имели, как ее менять. Но мы погуглили, и все обошлось.

Началась долгая пауза – частично потому, что Бридж накрыло очередной схваткой, частично потому, что она копила силы для поистине грандиозного фейспалма.

– Ничего не обошлось. Мы торчали у черта на куличках в полной темноте и пытались понять, как менять колесо, по ютуб-видео, которое постоянно висло, на телефоне с двумя процентами зарядки и треснувшим экраном. Ни одна деталь в машине не была похожа на то, что показывали на экране, а потом ты словил панику, потому что увидел барсука и решил, что он болен бешенством.

– Вообще такого не помню. Я помню, что был само спокойствие.

Лицо Бридж выразило... нечто большее, чем просто шок. Тотальный шок.

– Ты был пьян до изумления.

– Да ну?

– Да. Вот почему ты не помнишь, насколько был в говно.

Пазл складывался, и картинка мне не нравилась. Из плюсов: это отвлекало Бридж от паники и не давало ей окончательно на меня разозлиться.

– И с чего бы мне так нажираться на какой-то левой вписке в Слау?

– Ты поссорился с Майлзом из-за какой-то пьесы, в которой он играл.

– Это вообще ничего не проясняет.

Бридж сделала еще одну паузу, пережидая схватку.

– Кажется, что-то по Пратчетту?

Я горько и ностальгически вздохнул:

– Ах, точно. Из тех, где он вечно играл Витинари. – Все встало на свои места. – Ну да. Он заладил: «Ты обязан прийти в субботу вечером», а я такой: «Да ладно, я заскочу на дневной показ». Тогда он выдал: «Друзья тебе дороже меня», я ответил: «Это всего лишь студенческий театр», и он не разговаривал со мной два дня. Так что когда я все равно пришел на ту вечеринку, он жутко взбесился. Ну и я в ответ накидался и полночи втирал какому-то второкурснику про инфекционные заболевания. Оттуда, видать, и взялся барсук с бешенством.

Уверен, в начале этого монолога у меня была какая-то мысль, но бог весть, куда она делась.

– В общем, – доблестно подытожил я, – главное, что мы вляпались в неприятности и вместе из них выпутались.

– Нет. Мы вызвали Прию. И она забрала нас на своем фургоне.

– На пикапе, – на автомате поправил я.

– На фургоне. Это было еще до того, как она пересела на пикап.

– И, – продолжил я, – это сработало тогда, сработает и сейчас. Я буду с тобой до самого конца.

Бридж со слезами на глазах шмыгнула носом:

– Наверное, во мне сейчас просто бушуют гормоны, но это самое прекрасное, что я когда-либо слышала.

Поймав волну этого позитива и надеясь, что она затмит тот факт, что ситуация все еще оставалась моей виной по трем разным причинам, я разблокировал телефон и вбил в поиск: «у подруги начались роды что делать».

– Бридж, – сказал я. – Нам хана. На этом сайте пишут, что самое важное для меня – это проявлять доброту и оказывать поддержку.

– Но ты и так добрый и поддерживаешь меня.

– А еще тут сказано, что я должен оставаться на позитиве и держать при себе негативные комментарии и язвительные замечания.

Она задумчиво хмыкнула:

– Наверное, тогда не стоило начинать со слов: «нам хана».

– Да, тут я облажался.

Мы ненадолго замолчали, признавая степень моего «облажания». Наконец Бридж произнесла:

– Послушай, я правда ценю твои попытки, и доброта с поддержкой – это очень мило. Но разве в списке самых важных вещей нет пункта «постарайтесь не находиться посреди моста Миллениум»?

– На сайте такого нет.

– Может, закроем сайт, Люк?

– Тут еще советуют принять горячую ванну. Или сыграть в успокаивающую партию в карты.

Она прищурилась:

– Ты пытаешься утешить меня, намеренно изображая идиота?

– А помогает?

– Вообще-то да, немного.

Я убрал телефон.

– Ладно, не хочу портить свою гениальную стратегию, но тут также пишут, что ходьба может помочь. К тому же нам в любом случае пора сваливать с этого моста, а Прия едет с Саут-Бэнкс, так что... – Я предложил Бриджит локоть, стараясь выглядеть максимально доброжелательно и поддерживающе, а не уныло и язвительно. – Прошу.

– С превеликим удовольствием, добрый сэр, – пропела Бридж, которая даже на начальной стадии родов не могла отказать себе в капле пафоса. – Ой.

Мы медленно двинулись по мосту, огибая тех немногих людей, что шатались тут в это предрассветное время. То были либо те, кто вкалывал слишком усердно, либо те, кто не вкалывал вообще. В смысле, тусовщики. А не бездомные или безработные, я имею в виду.

– Ну вот, все ведь нормально, да? – спросил я. – Я про ходьбу, – быстро уточнил я. – Очевидно, что будить тебя в три часа ночи из-за кризиса со щенком было ненормально.

– Ходьба – это хорошо, – преданно подтвердила Бридж. – Так было написано на сайте. И, кажется, в моем списке тоже.

– И у нас еще есть... ну... время?

– Думаю, да. Акушерка говорила очень спокойным голосом, когда мы звонили ей днем.

У меня было стойкое ощущение, что если мы позвоним ей сейчас, ее голос станет куда менее спокойным. Но, следуя совету с сайта, я оставил это замечание при себе.

– К тому же, – продолжила Бридж с видом человека, который изо всех сил пытается не падать духом, – дети ведь не вылетают как пробка без предупреждения. Если бы это было так, об этом точно написали бы на сайте.

Иметь друзей, которые лучше тебя, – это просто отстой. Я чувствовал себя полным ничтожеством. Я потратил приличную часть жизни, придумывая новые способы корить себя за всякую херню, но этот случай переплюнул все. Это был абсолютный апофеоз моего позора.

– Бридж, – выдавил я. – Мне так жаль. Мне... правда очень, очень жаль.

Как всегда, Бридж сыпанула соль на рану своим безграничным пониманием:

– Я уже большая девочка, Люк. – Она запнулась. – В переносном смысле. Ты не можешь заставить меня делать то, чего я сама не хочу.

– Да, но я могу... я... я не должен помогать тебе делать глупости, когда эти глупости... ну, опасны.

Она сжала мою руку:

– Конечно должен, на то мы и друзья. Настоящий друг – это тот, кто подпишется на любую твою авантюру, независимо от того, насколько она ужасна, опасна или глупа.

– Настоящий друг – это пособник без капли самоконтроля?

– Именно.

– Тогда у меня хорошие новости, – бодро, как советовал сайт, отозвался я. – По этой части ты в надежных руках.

Минут через пять, когда мы тащились по Саут-Бэнкс, дорогу нам преградила решительная женщина с гидроперитным блондом. Рукава ее рубашки были закатаны, а сама рубашка сидела на ней так подчеркнуто мешковато, что носить подобное без вреда для репутации мог только очень, очень определенный тип людей.

– Привет, Энди, – сказал я. – Я думал, вы с Терезой в ИКЕЕ.

Она проигнорировала приветствие:

– Привет, Люк. Прия просила передать, что ты конченый мудак.

– Вовсе нет, – отозвалась Бридж с совершенно неоправданной лояльностью. – Он заботится обо мне, потому что он мой друг.

Брать контроль над ситуацией – не мой конек. Но сообразив, что мы вообще-то спешим (учитывая роды и все такое), я все же попытался:

– Слушайте, я это заслужил. Но нам, наверное, пора отвести Бридж к пикапу.

– Он чуть дальше по улице, – с напускным безразличием ответила Энди. – Но давай проясним: ты облажался по-крупному, и мне велено сделать так, чтобы ты почувствовал себя максимально херово из-за того, как херово ты облажался.

– Отлично, – решительно кивнул я. – Договорились. Максимально херовое чувство достигнуто. Погнали.

После короткой и весьма неловкой прогулки мы добрались до машины. Прия стояла у заднего бампера, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, будто я только что нагадил в клетку ее любимого волнистого попугайчика.

– Только скажи слово, – сказала она Бридж, – и Энди сбросит его в реку.

– Между прочим, я сильная, – вставила Энди.

– Нет, – запротестовала Бридж. – Никто не будет кидать Люка в реку. Он пришел мне на помощь в трудной ситуации.

– Которую сам же и устроил, – отрезала Прия.

– Технически, – вставил я, – ее устроил Том.

Повисла оглушительная тишина, в которой я мгновенно пожалел вообще обо всем, что совершил за свою жизнь.

– Может, мне просто самому прыгнуть в реку? – спросил я.

Прия вздохнула:

– Нет, лезь в машину. Всем лезть в машину.

Мы начали загружаться. Это заняло какое-то время. Пришлось двигать сиденья. Закреплять огромный металлический штырь в кузове. И, вероятно, много думать о том, как наиболее безопасно и комфортно перевезти женщину, у которой начались активные роды на мосту Миллениум по причинам, в которых лишь самую малость был виноват я. Сам я слабо представлял, что входило в эти параметры безопасности, кроме «проверить, все ли с ней ок», но искренне надеялся, что более компетентные люди подумают об этом за меня.

– Так, – Прия побарабанила пальцами по рулю. – Куда едем?

Я ухватился за возможность переложить ответственность на кого-то другого:

– В больницу?

Прия тут же вернула мне подачу:

– В какую?

– В ближайшую?

– Люк, мы не кебабную ищем. Не во всех больницах есть роддома.

Бридж, сидевшая рядом со мной на заднем сиденье, оторвалась от телефона:

– Думаю, больница Святого Томаса подойдет лучше всего.

– Принято. – Прия подалась вперед, запустила гугл-карты и тронулась с места. – Ехать минут десять, максимум пятнадцать.

– Отлично, – чересчур бодро отозвалась Бридж.

– Ты как, в порядке? – спросил я.

Она поморщилась:

– Бывало и поудобнее. Но... уверена, могло быть и хуже.

– Просто... – предложил я, – попытайся... отдохнуть?

– Как, черт возьми, я должна отдыхать на заднем сиденье пикапа, когда у меня раскрывается шейка матки?

– Да, Люк, – глаза Прии блеснули в зеркале заднего вида. – Как она должна отдыхать в пикапе, когда у нее раскрывается шейка матки?

Одной из любимых забав Прии было заставлять меня отвечать на риторические вопросы так, будто они требовали ответа.

– Ну... мы могли бы поиграть во что-нибудь? Кто-нибудь хочет партию в... – я судорожно ухватился за первую же мысль, мелькнувшую в голове, – ...в «трахнуть, жениться, убить»?

– Я женюсь на Бридж, – без секундного колебания выпалила Прия, – пересплю с Энди и убью тебя.

– Оу, – Бридж так и засияла. – Ты хочешь на мне жениться!

– Из тех троих, кто сейчас сидит в этой машине, – твердо уточнила Прия.

– Мы не из тех, кто связывает себя узами брака, – добавила Энди. – Но, если это кому-то интересно, я бы тоже женилась на Бридж, переспала с Прией и убила Люка.

Бридж хотя бы задумалась над вариантами:

– Это сложно, потому что я не хочу обижать друзей. Но раз уж Прия хочет на мне жениться, мне, пожалуй, стоит выбрать ее. А поскольку ты гей, Люк, ты вряд ли захочешь со мной спать. Так что я, пожалуй, пересплю с Энди и убью тебя. – Она сложила пальцы сердечком. – Сорри.

Я вздохнул:

– Ладно. Я женюсь на Бридж и тоже убью себя. – Я перевел взгляд с Прии на Энди. – А от секса откажусь, потому что я труп.

– Это делает меня вдовой? – спросила Бридж. – Я не хочу быть вдовой.

– А еще это делает тебя многоженкой, – заметила Прия, – если ты выйдешь за нас обеих.

– О господи. – Бридж рядом со мной дернулась. – Кстати о браке. Мне нужно позвонить Тому.

«О господи» – это было мягко сказано. Том меня просто прикончит. Он уже женат на Бридж, так что стадию секса он пропустит и сразу перейдет к моему убийству.

– Можешь передать ему, что мне жаль? – попросил я. – И еще, что это полностью была твоя идея?

Глава 4

– Понимаешь ли ты, – сказал Том примерно через две секунды после того, как появился в приемном покое больницы Святого Томаса, – что я работаю с людьми, которые умеют делать так, чтобы тела не находили.

Бридж, правда, успела сказать ему, что все это была ее идея, но, похоже, его это не особо убедило. И, если честно, он был прав.

– Мне очень жаль, – сказал я. – Правда, очень. Очень-очень жаль. Правда, правда, очень жаль.

Том потер глаза с видом человека, которого подняли в четыре утра сообщением, что его жена рожает на мосту Миллениум, – исключительно потому, что ее лучший друг-придурок устроил истерику из-за щенка. В его взгляде читалась усталость настолько редкая и чистая, что впору было заносить ее в каталог.

– Я знаю. Но я, честно говоря, надеялся, что ты уже вышел из той стадии, когда обосраться и переживать из-за этого считается тем же самым, что не обосраться.

– Я вышел. – Я попытался принять достойный вид, взять на себя ответственность и все такое, но чувствовал себя сантиметров восьмидесяти ростом и лет четырнадцати от роду. – Я просто… у меня был рецидив.

– Ты понимаешь, чем это могло кончиться? Ты мог серьезно навредить Бридж.

Все в приемном покое – и знакомые, и чужие – старательно отводили глаза. Что, пожалуй, было лучше, чем снимать происходящее на телефон и выкладывать в TicTok под заголовком: «Понятия не имею, что тут творится, но виноват наверняка Люк».

– Она сама настояла, – возразил я. – Что мне было делать? Отказать?

– Да. Надо было отказать.

– Я пытался.

– Надо было пытаться сильнее. Что вообще с тобой не так?

– Ну, если хочешь, могу перечислить…

– Не надо мне ничего перечислять. Слушай, я… – судя по всему, тереть глаза было уже недостаточно, и Том перешел к тому, чтобы тереть всю голову целиком. – Не мне решать, с кем дружит Бридж и как эта дружба выглядит. Но, блядь, Люк. То, что ты стал чуть меньшей катастрофой, чем раньше, не означает, что ты перестал ею быть.

Мне нечего было на это ответить. Потому что это было одновременно и правдой, и неправдой – и затевать дискуссию о своем личностном росте с бывшим бойфрендом, который теперь женат на моей лучшей подруге и о которой мы оба очень беспокоились, казалось не самым продуктивным занятием.

– Слушай, – сказал он снова, продолжая тереть голову, но явно делая над собой усилие, чтобы не смотреть на меня с презрением. – Я… извини. Я расстроен, я не выспался, и мне надо быть с Бридж.

– Я никогда не хотел тебе мешать.

– Знаю. Но ты, как всегда, умудряешься.

Мне буквально нечего было на это ответить, но отвечать и не пришлось – Том уже ушел.

– Вау, – сказала Энди. – Вот это было приятно наблюдать со стороны.

Где-то в эфире витал ответ, который я мог бы дать – дерзкий, но при этом скромный, такой, что заставил бы меня выглядеть круто, невзирая на то, что я только что получил третий по счету худший разнос в своей жизни. К сожалению, это где-то было очень далеко от меня, так что я просто сказал:

– Спасибо. Чувствую себя невероятно утешенным.

Я метил в игривое, но, видимо, перелетел и угодил в обиженное, потому что Прия окинула меня раздраженным взглядом и сказала:

– Знаешь, я собиралась сказать что-нибудь хорошее – типа что Том не всерьез и раз уж он женат на Бридж, то прекрасно знает, какая она. Но поскольку ты продолжаешь вести себя как придурок, выкручивайся сам.

– Подождите, почему Тому положена скидка на кризис, а мне нет?

– Потому что кризис устроил ты.

– Я просто хочу сказать, – произнес я опрометчиво, – как феминист, – добавил я еще более опрометчиво, – что взваливать все это на меня – значит лишать Бридж, ну, субъектности и всего такого. Она была активным участником этого кризиса.

Энди поерзала на синем пластиковом стуле.

– Я начинаю думать, что нам стоит снова сыграть в «трахнуть, жениться, убить».

Женщина с одной туфлей и опухшей лодыжкой, чей партнер отправился к автомату, покосилась на нашу компанию.

– Судя по тому, что я видела, – сказала она, – я бы трахнула ее, – она кивнула на Энди, – женилась на ней, – это была Прия, – и…

– Знаю, – сказал я, воздев руки. – Знаю.

Как выяснилось, рожать – это долго. И поскольку именно мы привезли Бридж в больницу, просто бросить ее и смыться, как будто доставили коробку «HelloFresh»³, было бы как-то нехорошо. С другой стороны, торчать в приемном покое буквально часами ради события, у которого обычно не бывает зрителей, тоже казалось немного странным. Если только не считать зрителями партнеров и медперсонал. Или – если верить тому, что я усвоил из телевизора – целый средневековый двор.

Хуже всего было то, что я умудрился накосячить дважды: сначала запустил цепочку событий, которая привела к тому, что моя глубоко беременная подруга начала рожать на мосту Миллениум в три часа ночи, а потом застрял в приемном покое с двумя из трех женщин, составлявших их маленькое домашнее государство, не имея к этому государству никакого отношения, кроме того, что одна из его граждан собиралась меня убить.

Так что пока я внутренне кипел сразу по шести поводам одновременно, Прия сидела, положив голову на плечо подруги, и выглядела усталой, умиротворенной и – я очень надеялся, что это не было связано с моими мучениями, – вполне довольной.

В обычной ситуации я мог бы хотя бы отвлечься на телефон, но примерно час назад я написал Оливеру – моему замечательному партнеру, с которым мы жили вместе и сегодня днем должны были забрать собаку: «Бридж рожает в больнице св. томаса», без каких-либо пояснений. И теперь мне было страшно вообще на смотреть на телефон.

Поэтому я пошел к автомату и ничего не купил. Потом еле добрел до своего места и пошел к автомату снова – в слабой надежде, что ассортимент волшебным образом обновился. Потом подошел к окну. Потом к другому окну. Потом начал осознавать, насколько я окружен жизнерадостными плакатами NHS.

Спроси себя: а вдруг это сепсис?

Я вернулся к автомату. Я был почти уверен, что это не сепсис, и решил, что спрашивать себя об этом прямо сейчас – плохая идея.

Каждый восьмой мужчина заболеет раком простаты: ранняя диагностика спасает жизни.

Наверное, это было то, что Оливер назвал бы когнитивным искажением, но мне казалось, что в последнее время я очень часто натыкаюсь на что-нибудь про рак простаты. И уж точно не так я обычно вспоминал о существовании собственной простаты.

Я окинул взглядом зал и увидел постер группы серьезного вида спортсменов, от которых надеялся получить какой-нибудь совет – ну там, про физическую форму в общем.

Рак простаты – это не игра.

Ладно, не этот.

Мужики, не тяните – проверьтесь на рак простаты.

У меня было много личных недостатков. Очень много. Но я никогда, ни разу в жизни не думал, что ипохондрия – один из них. Хотя теперь я был почти уверен, что существует какой-то предел тому, сколько раз тебе можно напомнить про рак простаты, прежде чем начнешь хотя бы подозревать его у себя.

Я сходил в туалет. Пока был там, очень, очень старался не придавать слишком большого значения интенсивности мочеиспускания. Попытался спросить себя, не сепсис ли это, но не был уверен, что именно это и есть сепсис. Зато точно был уверен, что это не рак простаты.

Блядь, я превращаюсь в отца? В отца, у которого рака простаты определенно не было. Который, по всей видимости, оставил мне генетическую предрасположенность к тому, чтобы не заболеть раком простаты. Хотя и к тому, чтобы думать, что он у меня есть, – тоже.

Пока я мыл руки, плакат с изображением болезненного на вид младенца призывал меня Защитить ребенка от рахита – и это породило совершенно новый виток тревожных размышлений, потому что ребенка у меня не было, зато я собирался завести собаку, и, хотя я не думал, что собаки болеют рахитом, я не был в этом до конца уверен. А что если моя будущая собака заболеет рахитом? А что если это будет моя вина?

Не оставайся с деменцией один на один, – предупредили меня по дороге обратно. Я и не планировал. Хотя, если честно, я также не планировал Укрепить иммунитет этой зимой, а может, стоило, потому что коллективный иммунитет – это все-таки важно и все такое.

АЙ! Это хламидиоз?

Может быть, подумал я. А может, сепсис.

Я наконец сел, держа в руках стремительно остывающий кофе из автомата – второй поход, – и уставился прямо в другой плакат:

В Великобритании каждый час от рака простаты умирает один мужчина.

В отчаянии я схватился телефон – потому что на этом этапе неизбежная череда все более растерянных и все более разочарованных сообщений от Оливера грозила навредить моей голове значительно меньше, чем NHS, пытающаяся убедить меня, что у меня целый букет узкоспецифических заболеваний.

Люсьен, ты где?

Перечитав твое сообщение, предполагаю, что ты в больнице Святого Томаса с Бриджет.

Почему ты в больнице Святого Томаса с Бриджет?

Подумав, предполагаю, что ты был с ней, когда у нее начались схватки.

Почему ты был с Бриджет, когда у нее начались схватки, что, судя по всему, произошло до четырех тридцати утра?

Почему ты не отвечаешь на сообщения?

Люсьен, что-то случилось?

Люсьен?

Люсьен, я пытался тебе позвонить, но ушло на автоответчик.

С Бриджет все в порядке? Были ли осложнения?

Ты в порядке?

Вы с Бриджет в порядке?

Ты еще с Бриджет?

Ты забыл ключи.

Люсьен, я очень хочу знать, что происходит.

Я еду в больницу Святого Томаса. Напиши мне, если ты не там.

Или если там.

Я еду в больницу Святого Томаса. Буду за рулем и не смогу смотреть на телефон.

Господи, я был худшим человеком на свете. Я сбежал от своего бесконечно внимательного партнера в три часа ночи из-за того, что переживал насчет собаки, а потом больше чем через час отправил ему загадочное сообщение, из которого следовало, что с двумя дорогими ему людьми случилось что-то плохое. Мы давно договорились, что свадьба – не для нас, но если я продолжу в том же духе, Оливер рискует перевести меня из категории «трахать» в категорию «убить». И я не мог сказать, что не заслуживаю этого.

Я как раз пытался сочинить успокоительное сообщение, которое не заставило бы его въехать в фонарный столб от раздражения, когда из коридора донеслись быстрые знакомые шаги. А потом в дверях появился взъерошенный, бледный Оливер Блэквуд с неправильно застегнутой рубашкой. И я абсолютно, окончательно влип. Или, возможно, был абсолютно, окончательно мертв.

– Оливер, – начал я, но в ту же секунду и он произнес: – Люсьен, что случилось?

– Ну. – Я поднял на него взгляд, пытаясь придумать успокоительную фразу, которая не заставила бы его въехать в фонарный столб от раздражения. – В общем, ничего страшного.

– Ты в больнице.

– Формально. Бридж рожает. Здесь рожают. В смысле, многие люди. Не все, конечно. И это абсолютно нормальный выбор.

Оливер посмотрел на меня – усталый взгляд, холодный, выцветший до самого бледного оттенка серого.

– При всем уважении к автономии беременных женщин, это ничего не объясняет. Почему ты ушел, не разбудив меня? Почему Бриджет в больнице, которую она не планировала? Почему… – он замолчал, нахмурившись. Черт, он складывал все воедино. Он слишком хорошо меня знал. – Дай угадаю: у тебя в три ночи случился кризис из-за того, что через восемь часов мы забираем собаку. Ты на автопилоте позвонил Бриджет, забыв в панике, что она на девятом месяце, а пока пытался это исправить – она уже ехала к тебе. Скорее всего, через мост Миллениум, потому что Бриджет считает, что если что-то сделал один раз – значит, это традиция.

Повисла долгая пауза, пока я пытался придумать, как сказать: «Ну, в общем, да» так, чтобы он не въехал в фонарный столб от раздражения.

– Ладно, – сказала Прия, отчасти спасая меня. – Это было почти романтично. По-дурацки, но романтично.

Даже поездка через весь Лондон не притупила врожденную вежливость Оливера. Поэтому сначала он очень искренне произнес:

– Здравствуй, Прия, Энди. Извините, что вам пришлось это терпеть.

И лишь потом повернулся ко мне и добавил:

– Думаю, нам нужно поговорить.

Вообще-то я был большим поклонником Строгого Оливера. Вообще-то – но не когда сидел в больничном приемном покое в компании своей самой саркастичной подруги и младшей из ее двух подруг.

– Кто-то влип, – пропела моя самая саркастичная подруга.

– Я не влип, – огрызнулся я. – Мы собираемся провести взрослый разговор о моих недостатках.

Прия посмотрела на меня с показным предвкушением.

– Ну давай.

– В другом месте, – твердо сказал Оливер и вывел меня в коридор способом, который при всем желании нельзя было назвать унизительным.

Мы немного побродили, почти не разговаривая, в поисках подходящего места для разговора в духе «ну и недостатки у тебя, Люк» – и в итоге осели на паре привинченных к стене сидений рядом с очень ненастоящим растением в горшке.

Я уставился в пол.

– Ты уверен, что с Бриджет все в порядке? – спросил Оливер.

– Да. Она немного начала рожать, но… – я из последних сил изобразил неубедительную невозмутимость, – ну, знаешь, в кино это не так выглядит. Там все: «Вуш, крик, вуувуувуу, тужься, ребенок».

– Надо же, Люсьен. Не знал, что ты такой специалист.

Что-то сильнее гравитации вдавливало меня в сиденье. Наверное, стыд.

– Я правда думаю, что она в порядке. Мы бы уже знали, если бы нет.

– Я, – начал Оливер, сжимая переносицу, – честно говоря, не знаю, что сказать.

– Что я ужасный человек? Что мне надо идти в свою комнату и подумать над своим поведением?

– Поскольку у нас одна комната, Люсьен, это было бы просто неудобно.

– Мне очень жаль? – попытался я.

– Не нужно извиняться. – Он помолчал. – Хотя Том, пожалуй, думает иначе. Бриджет патологически неспособна на тебя злиться.

– Слушай, – выпалил я. Это было не самое удачное начало для извинений, если честно. – Ей просто очень трудно отказать.

Оливер повернул голову в мою сторону, и, к моему огромному облегчению, это было «повернул-голову-чтобы-успокоить», а не «повернул-голову-в-духе-соберись-ты-конченый-идиот».

– Я знаю. Хотя, если уж на то пошло, этому можно научиться.

– Ты не можешь. Ты еле говоришь «нет» людям, которые звонят и предлагают сменить мобильного оператора.

У кого-нибудь другого эта улыбка выглядела бы снисходительной. Я надеялся, что никогда не устану от оливеровского взгляда – снисходительного обожания, – потому что если устану, то окажусь в очень большой беде. Именно этот взгляд был нужен мне чаще всего.

– Бриджет – взрослая женщина и вполне способна о себе позаботиться. Но я очень хотел бы, чтобы ты поговорил со мной.

– Она моя лучшая подруга, – ответил я, не подумав.

– И… – подсказал он.

– И… и… – слова посыпались беспорядочным потоком неудобных фактов. – Я боялся, что если снова заведу разговор про собаку, ты скажешь что-нибудь вроде: «Люсьен, я думал, ты перестал быть эгоистичным невротичным нарциссом, но, похоже, ты такой же, как пять лет назад. Я с тобой расстаюсь».

Уголки губ Оливера дрогнули.

– Это не очень похоже на то, что я мог бы сказать.

– Ты говоришь это у меня в голове постоянно.

– Как адвокат, я могу с полной уверенностью сообщить, что не несу юридической ответственности за слова и поступки версии меня, которая живет у тебя в голове.

– Я знаю. – К этому моменту я съехал по стулу так низко, что лопатки упирались в сиденье. – Но иногда он кажется реальнее тебя. Потому что ты, ну, ты… замечательный и все такое.

– Люсьен, ты со мной уже достаточно долго и видел меня в достаточно разных ситуациях, чтобы знать – это неправда.

Признав поражение в борьбе с сиденьем, я сполз на пол и принял позу, которую при большом желании можно было счесть коленопреклоненной.

– Ты какой замечательный и все такое.

– А ты делаешь меня счастливым. И будешь делать меня счастливым – вне зависимости от того, заведем ли мы собаку или нет, и сколько бы раз ты ни будил меня среди ночи, чтобы сказать, что не уверен насчет собаки.

– Я правда не уверен насчет собаки.

– Да. – Его пальцы мягко убрали волосы с моего лба. – Я понял это, когда проснулся, а тебя не было рядом.

– Люди, которые заставляют своих лучших подруг в три ночи брать такси на мост Миллениум с завидной регулярностью, не должны заводить собак.

– Это из другой оперы.

Я уставился на него. Несколько секунд мог только смотреть.

– Прекрати пытаться меня возбудить в больнице.

Он засмеялся.

– Ты прекрасно знаешь, так же как и я, что твои неврозы и уход за питомцем – это разные вещи.

– Правда? А что если я передам свои неврозы собаке? А что если из-за моих неврозов я не смогу за ней ухаживать? А что если…

– Не передашь, и она не передаст, а нас двое – справимся.

– Это нечестно, – проворчал я, глядя на него снизу вверх, – когда ты делаешь все таким простым и разумным.

– Тогда, – продолжил он, – тебе не понравится то, что я скажу дальше. А именно: если ты не хочешь собаку – мы не будем брать собаку.

Мне это не понравилось. Совсем не понравилось.

– Но если мы не можем взять собаку, то… то мы не берем собаку.

– Да, – согласился Оливер. – Именно это и означает не брать собаку.

– Нет, но я имею в виду… – Обычно Оливер был куда искуснее в обходных маневрах. – Это значит, что у нас никогда не будет собаки. А мы уже какое-то время ведем разговор в духе «а представляешь, если бы у нас была собака?».

Наконец Оливер разгадал мой хитроумный код.

– Я знаю, мы говорили, что собака – хороший способ проверить, насколько мы готовы к…

– Собаке, – перебил я.

– Именно. Но даже если сейчас не самый подходящий момент для того, чтобы взять собаку, это не значит, что такого момента не будет никогда.

Он говорил это с намерением успокоить, но это было ровно последнее из того, что мне сейчас хотелось слышать.

– Хорошо, но… что если так оно и есть? Я знаю, что ты хочешь… собак. И ты должен иметь собак. Ты был бы невероятным хозяином собаки. И я не хочу, чтобы ты оглянулся на нашу совместную жизнь и подумал: «Жаль, что рядом не было кого-то, с кем можно было бы завести собаку».

– Не подумаю, – ответил Оливер с такой уверенностью, что вокруг нее можно было выстроить целый мир. А я так хотел выстроить вокруг нее целый мир.

– Ты не можешь этого обещать.

– Думаю, ты убедишься, что могу.

Разговор становился запутанным и вязким, и неудобным – всеми теми способами, которые мне не нравились.

– Ты уверен? Потому что, похоже, я снова скатываюсь в ту кучу грязного белья, которым когда-то был, – каждый раз, когда мы пробуем что-нибудь, ну, сложное или взрослое.

– Люсьен. – То, как Оливер произнес Люсьен своим серьезным голосом, заставило мои внутренние органы захотеть сбежать, сбросив кожу в качестве отвлекающего маневра.

Я захлопал глазами, глядя на него с нарастающим ужасом.

– Что?

– Я очень хотел бы, чтобы ты перестал делать вид, будто человек, в которого я влюбился, – это кто-то другой, а не тот, кто прямо сейчас переживает собачий срыв в больнице Святого Томаса.

– Это не другой человек, – простонал я. – Я как раз об этом и говорю. Я чувствую, как снова скатываюсь…

– И я также хотел бы, чтобы ты перестал делать вид, будто ты когда-либо переставал им быть. Он мне нравился.

– Но он был ужасен. Он был полным катастрофой.

– И я тоже был. И до сих пор есть. И тем не менее – мы вместе.

Ладно, это уже было оскорбительно.

– Подожди, ты хочешь сказать, что я вообще не изменился?

– Конечно, изменился, – пробормотал Оливер, перебирая мои волосы. – Все меняются. Но это не значит, что ты никогда не отреагируешь на старый страх или не повторишь старую ошибку.

– И ты правда думаешь, что из меня выйдет нормальный… хозяин собаки?

– Да, – сказал Оливер, отвечая на совершенно другой вопрос. – Я думаю, ты будешь прекрасным хозяином собаки.

– Даже несмотря на то, что у меня были очень плохие примеры для подражания в плане собаковладения? Ну, типа – а вдруг мы заведем собаку, а я брошу ее так же, как отец бросил… свою собаку?

– Этого не случится, – сказал Оливер с такой твердостью, что это звучало почти как пророчество.

– Но что если…

– За все эти годы, – продолжил он, – я очень, очень привык к твоим недостаткам. Ты можешь быть ненадежным, ты можешь впадать в панику, ты можешь временами немного зацикливаться на себе…

– Отличная мотивационная речь, – сказал я ему.

– Но ты никогда не был тем, кто бросает людей.

Я издал расстроенный блеющий звук.

– Собак, – поправил себя Оливер любезно. – Ты не бросаешь собак. Это не в твоей природе.

Я хотел ему верить. Я так сильно хотел ему верить. Потому что Бридж была права. Дело было не в том, что я не хотел собаку. Я определенно хотел собаку. Возможно, даже не одну. Я хотел стареть рядом с Оливером Блэквудом и заводить с ним собак – и все, что я говорил про «оглянуться назад и пожалеть», касалось не только Оливера. Потому что если мы не заведем собаку, если я не смогу сделать даже первый шаг к той жизни и той семье, о которой я так и не решался мечтать в полную силу, – тогда я смогу со стопроцентной уверенностью сказать себе в старости: «Ну и накосячил же ты, дружище. Вот уж конченый мудак».

Поэтому я глубоко вдохнул, мысленно натянул болотные сапоги и протопал сквозь болото всей собственной чуши – и на другом конце оказался в объятиях Оливера, вцепившись в него слишком крепко. Мы так и остались стоять – слишком крепко обнявшись, – пока добросердечная медсестра не положила руку мне на плечо и не спросила Оливера, все ли со мной в порядке и не нужна ли нам какая-нибудь помощь.

– Все хорошо, – шмыгнул я носом, не желая, чтобы этот представитель медицины решил, что кому-то из нас только что поставили диагноз «рак простаты». – Мы просто решили завести собаку.

Глава 5

Бридж родила в начале двенадцатого. Малышка весила семь фунтов, и я понятия не имел, зачем мне это знать – точнее, зачем мне это сообщили. Конечно, я понимал, что для здоровья или еще чего-то это важный показатель, но мне банально не с чем было его сравнить. Примерно так же от меня порой ждали живейшего интереса к количеству лошадиных сил в чьем-нибудь автомобиле. При том что я вообще без понятия, насколько сильными должны быть лошади или машины.

Мы все ввалились в палату, чтобы поздравить уставшую, но счастливую Бридж и сказать дежурные глупости вроде: «Ой, какая она красавица!» и «Глазки точно твои!», хотя, положа руку на сердце, для меня все младенцы на одно лицо. Маленькие, сморщенные и крикливые. Возможно, все ощущается иначе, когда этот маленький, сморщенный и крикливый комок – твой собственный.

Затем мы с Оливером прыгнули в машину, чтобы промчаться через весь Лондон и вовремя успеть на встречу в приюте для собак. Учитывая, сколько бумажной волокиты, визитов на дом и всевозможных проверок мы уже пережили – и ничто из этого, к слову, ни капли не прибавило мне веры в свои способности собаковладельца, – я был практически уверен, что опоздание поставит крест на нашем усыновлении.

– Не знаю, как сказать, что это не прозвучало пассивно-агрессивно, – заметил Оливер, – но мне бы очень хотелось, чтобы мы сегодня нормально выспались.

Он был прав. Он действительно не знал, как сказать это иначе.

– Эй, – попытался я, – тебе не позволено разыгрывать карту: «все хреново, но я знаю, что все хреново, поэтому все нормально». Это моя коронная карта.

– Прости.

– Хотя ты прав, – добавил я. Потому что он действительно был прав. – Я всерьез опасаюсь, что просто рухну на собаку и залью ее слюной.

Оливер ненадолго задумался.

– Полагаю, для родителей собаки это выглядит вполне естественно?

– Думаю, часть с падением все же слегка не оптимальна.

– Не оптимальна? – переспросил Оливер с усталым смешком. – С каких это пор ты стал говорить «не оптимально»?

– Ты оказываешь на меня не оптимальное влияние.

Слишком измотанный недосыпом, чтобы втягиваться в игру «используй слово не оптимально еще более не оптимальными способами», Оливер лишь нежно, хоть и немного рассеянно улыбнулся, не отрывая взгляда от дороги. Я же воспользовался тем, что не вел машину, и попытался поудобнее пристроить голову. Как выяснилось, пристроил я ее настолько удачно, что очнулся только тогда, когда Оливер начал осторожно трясти меня за плечо, возвращая в реальность.

– Ы-ы-ы-х, – промычал я, приподнимаясь и принимая полувертикальное положение, словно... ладно, не буду заканчивать эту фразу. – Где мы?

– Приехали.

– Блядь.

– Что такое?

– Ничего. Просто рефлекторное блядь.

Приподнявшись еще немного, я опустил солнцезащитный козырек и прищурился в зеркальце.

– Блядь, – повторил я, на этот раз вполне осознанно. – Нам ни за что не отдадут собаку. Я выгляжу как героиновый наркоман со стажем.

Оливер отстегнул ремень безопасности и протянул мне бутерброд – должно быть, купил его, пока я спал беспробудным сном эгоистичной скотины.

– Я работал со многими героиновыми наркоманами, и, как и любые другие люди, все они очень разные. Думаю, ты имеешь в виду, что выглядишь изможденным, потрепанным и интригующим. Впрочем, ты всегда так выглядишь, и тебе это идет.

– Спасибо за бутерброд, – кротко поблагодарил я, разворачивая вощеную бумагу и наполняя салон запахами маринованных огурцов, горчицы и пастрами. – Правда, спасибо. Это просто спасение.

Оливер слегка покраснел.

– Ну, на данном этапе я уже неплохо тебя изучил.

Справедливости ради, моя привычка набивать рот соленым мясом сразу после незапланированной бессонной ночи не была государственной тайной. Но от этого забота Оливера не становилась менее трогательной.

– А ты как же? – поинтересовался я сквозь огромный кусок солонины.

Он помахал своим свертком, пахнущим куда менее аппетитно.

– Хумус, помидор и рукола.

– О, разве они не заняли шестое место в хит-парадах в семьдесят третьем?

– Точно, со своим психоделическим хитом «Растительный грув».

Благодаря еде и лучшему парню во вселенной я стремительно приходил в себя.

– Жаль, их второй альбом провалился. Задним умом понимаешь, что «Слава Сейтану» было не самым удачным названием для той эпохи.

– А «Хардкорный Кворн» вообще запретили в тринадцати странах.

Я ностальгически вздохнул.

– И что с ними в итоге стало?

– Хумус и Рукола ушли из шоу-бизнеса, а Помидор умер от передозировки тофу. Трагедия, если подумать.

– Я всегда говорил, что нам нужен более строгий контроль над оборотом тофу.

Оливер посмотрел на меня с напускной серьезностью.

– Люсьен, неужели ты не понимаешь, что любая попытка законодательно искоренить проблему тофу приводила лишь к стигматизации его потребителей и уходу рынка в теневой сектор?

– Ох, черт, – я со стуком откинул голову на спинку сиденья.

– Что теперь-то не так?

Слово «теперь» в этой фразе брало на себя слишком много, но я решил этого не замечать.

– Ничего. Просто я... – Довольно трудно закатить глаза на самого себя, когда они и так внутри черепушки. – Ну, ты понимаешь. Люблю тебя. Типа. Очень сильно.

– Иди сюда.

Я перегнулся через рычаг переключения передач, Оливер потянулся мне навстречу, и мы поцеловались. Поцелуй вышел куда более долгим, чем диктовал здравый смысл, учитывая, что от одного из нас разило хумусом, от другого – пастрами, а того, кто пах пастрами, вдобавок наполовину душил ремень безопасности, который он забыл снять. В конце концов мы вспомнили, что находимся на парковке в Баттерси, и как бы иронично это ни звучало, нам совсем не хотелось быть арестованными за непристойное поведение в общественном месте.

– Я тоже тебя люблю, – отозвался Оливер с гораздо меньшим количеством всяких «э-э», «типа» и «ну ты понимаешь», чем я лично считаю нормальным. – А теперь пойдем заберем Спада.

Примерно так же, как при покупке машины и, собственно, нашего дома, Оливер занимался оформлением документов, а я сидел на неудобном стуле и наблюдал за этим процессом. Не скажу, что из всего, чем Оливер мог бы заниматься на моих глазах, это было самым сексуальным зрелищем, но уж точно не самым худшим. В человеке, который выглядит так, будто четко разбирается в административных вопросах, было нечто невероятно привлекательное и слегка мне чуждое. Да и вообще в любых вопросах. Вероятно, включая постельные. Потому что за пять лет регулярного секса мне ни разу не надоело то, как Оливер переворачивает меня на живот с таким видом, словно собирается подписать в трех экземплярах.

Наконец, спустя время, которого хватило бы, чтобы заподозрить издевательство, но недостаточное, чтобы начать возмущаться и не прослыть при этом козлом, нам разрешили уйти. И уйти нам разрешили не с пустыми руками, а с коробкой. И в этой коробке официально разрешалось находиться собаке.

Мы закрепили переноску Спада на заднем сиденье и замерли на мгновение, осознавая тот факт, что в нашей машине теперь стоит переноска, а в ней сидит самая настоящая собака. Я сжал руку Оливера.

– У нас есть собака, – сказал я ему.

– Да, – ответил он.

Спад преданно смотрел на нас сквозь решетчатое окошко, словно невероятно доверчивый заключенный. Мы назвали его Спадом⁴ потому что при первой нашей встрече в приюте он был меньше, круглее и безумно походил на картофельный клубень. И если Оливер ратовал за что-то более изысканное, вроде Эдварда (в честь короля) или Марис (в честь сорта картофеля «Марис Пайпер»), я предпочел не мудрствовать лукаво и рубить напрямую. Спустя пару недель он по-прежнему оставался маленьким и коричневым, с огромными темными глазами и невероятно подвижным хвостом, но теперь его очертания стали заметно больше походить на собачьи.

– Мне чертовски страшно, – признался я.

– Мруфф, – отозвался Спад.

– Люсьен, все хорошо. – В голосе Оливера прозвучали те самые интонации человека, который по всем законам природы уже должен был устать меня успокаивать, но почему-то не уставал. – Люди куда более безответственные, чем мы, заводят собак каждый божий день.

– Ну уж нет. Нас тут проверяли так, что мама не горюй.

– Тогда почему бы тебе не принять тот факт, что нас проверили по полной программе и все равно разрешили забрать собаку, как прямое доказательство того, что ты действительно способен о ней позаботиться?

– Думаю, они просто вывели среднее арифметическое между нами.

– Уверен, что нет, – твердо отрезал Оливер. – Если бы они посчитали, что один из нас представляет угрозу для животного, они бы не отдали собаку, невзирая на любые благие намерения второго.

– А вдруг я ему не понравлюсь?

– Собаки – стайные животные. Они любят тех, с кем живут, даже если эти люди конченые мерзавцы. И, – поспешно добавил он, не дав мне вставить очевидное возражение, – вопреки всему, что ты привык о себе говорить и как бы часто ты это ни повторял, ты далеко не конченый мерзавец.

– Ну, я все-таки немного несносный.

– Да все мы не без греха. – С этими словами Оливер аккуратно прикрыл дверцу машины. – Поехали. Надо отвезти Спада домой.

Наблюдать за Оливером, возившимся со щенком, было – хотите верьте, хотите нет – даже приятнее, чем смотреть, как он заполняет бланки. Мы соорудили подобие манежа в комнате, которая номинально считалась моим кабинетом, хотя на деле это было просто помещение, где я протирал штаны, когда должен был работать на удаленке. Там лежали игрушки, стояли миски и была мягкая подстилка.

Оказавшись внутри, мы поставили переноску со Спадом в угол, позволяя ему выйти самостоятельно и в собственном темпе, как советовали в книгах. Ну, точнее, как сообщил мне Оливер, ссылаясь на эти книги. Собственный темп Спада уложился в понятие «мгновенно», поскольку, как и любая другая собака на этой планете, он бросил один-единственный взгляд на Оливера и тут же решил, что перед ним Его Самый Лучший Человек Во Вселенной. Не могу его винить. Я и сам пришел к аналогичному выводу, пусть у меня это и заняло чуть больше времени.

Сначала Спад горел желанием исследовать комнату, но очень скоро рассудил, что куда интереснее исследовать самого Оливера. И теперь эта парочка валялась на полу, представляя собой абсолютно очаровательное зрелище.

Спустя вечность – ну, или примерно шесть тысяч лет по моим ощущениям, – Оливер оторвался от щенка и поднял на меня глаза.

– Тебе, наверное, тоже стоит поздороваться, Люсьен.

– Привет, Люсьен, – отозвался я из своего угла. В углу было безопасно. Находясь в углу, невозможно было случайно что-нибудь испортить. Даже если ради этого приходилось жертвовать возможностью потискать щеночка. Твоего собственного щеночка.

– Не путай его. Он слишком мал, чтобы понимать иронию.

– И личные границы, – добавил я, глядя, как Спад приподнялся на своих коротеньких задних лапках, чтобы лизнуть Оливера в нос.

– Это нормальное поведение в процессе привыкания друг к другу.

– Легко говорить. Если бы я лизнул тебя в нос, ты бы жутко разозлился.

Оливер продолжал утыкаться носом в Спада с непринужденной уверенностью прирожденного собачника, которому наконец-то – после тридцати лет скитаний по пустыне – милостиво дозволили завести питомца.

– Что-то я не припомню, чтобы ты когда-либо пытался.

– Ну, теперь уже поздно. Собака меня опередила.

– Люсьен, если только у тебя нет каких-то тайных наклонностей, которые ты скрывал все эти годы, сомневаюсь, что ты действительно хочешь конкурировать со Спадом.

Тут он был прав. По всем пунктам разом: и насчет наклонностей, и насчет конкуренции, и насчет этой мимимишной связи с щенком. Предельно осторожно я приблизился к этой парочке из собаки и барристера, которой суждено было занять центральное место в моей домашней жизни отныне и вовеки, и опустился на корточки рядом.

– Привет, Спад, – пробормотал я, изо всех сил стараясь не говорить, как новичок, который пытается втереться в доверие к крутым ребятам в новой школе. – Я тут второй папа.

Спад одарил меня взглядом, в котором отчетливо читалось: «Ну, в лотерее не всем везет», и вернулся к бурному проявлению чувств к Оливером, ведя себя как заправский собачий нарцисс. Я попытался погладить его, но с каждой секундой все сильнее чувствовал себя лишним участником в той самой шведской тройке, где двое остальных от всей души мечтают, чтобы ты поскорее свалил и не мешал им развлекаться.

В конце концов Оливер решил, что пес излил на него уже достаточно ласки.

– Нам, наверное, стоит побудить тебя исследовать свое логово.

– Прости? – переспросил я. – Это ты мне сейчас?

– Нет, я говорил Спаду, что нам нужно побудить его исследовать свое место.

– А ты припрятал там для него вкусняшки?

– Я припрятал немного французских тостов у него под подушкой.

Оливер поднялся, отряхнул джинсы и заговорщически остановился у открытой дверцы манежа.

– Сюда, Спад, – позвал он возмутительно ласковым певучим голоском. – Что это у нас тут такое интересное?

– Ты говоришь так, будто кадришь щенков на панели.

– Ты правда думаешь, что клиенты жриц любви подкатывают к ним вот так? – Он похлопал себя по коленям, продолжая вовсю осваивать слащавые интонации собачьего родителя. – Иди сюда, малыш, хороший мальчик. Пойдем посмотрим, что папочка Оливер для тебя приготовил.

– Господи Иисусе, – взвизгнул я. – Что ты творишь?

– Я подзываю собаку. А то, какие картины рисует твое воображение, – исключительно твоя проблема.

Радостно отбивая хвостом такт, словно живой метроном, Спад послушно засеменил к Оливеру. На секунду нюхнув его ботинки, он деловито шмыгнул в манеж и принялся выкапывать лакомства и игрушки, которые папочка Оливер со своей гребаной идеальной предусмотрительностью спрятал там еще вчера.

– Полагаю, – задумчиво произнес Оливер, наблюдая, как Спад грызет игрушку, которую мне строжайшим образом запретили называть анальной пробкой, – что нам не стоит закрывать его здесь без крайней необходимости или перед сном, пока у него не сформируются исключительно положительные ассоциации с этим местом.

– Конечно, – согласился я тоном человека, который сейчас всей душой жалел, что прочитал ровно ноль книг по дрессировке собак. – Звучит разумно.

Оливер посмотрел на меня так, как отличник смотрит на двоечника-друга: с пониманием, что домашку я не сделал, и искренним желанием прикрыть меня перед учителем.

– Он будет счастлив здесь, если это место будет ассоциироваться у него с радостными моментами. Это как полная противоположность твоей старой квартире.

– Нормальная была квартира, – буркнул я, изображая оскорбленное достоинство.

– Но она вызывала депрессивные ассоциации. Потому что, когда мы познакомились, она представляла собой безжизненную пустыню из грязных трусов и пустых коробок из-под пиццы.

– Ах, точно. Ты ведь застал весь этот кошмар, да?

– Один раз. А потом ты навел там порядок ради меня, что было умопомрачительно романтично. И, скорее всего, спасло нас обоих от неминуемой смерти от тифа.

– Эй! – запротестовал я. – Я прожил в той квартире сто лет и не умер ни от тифа, ни от холеры, ни от скарлатины, ни от бубонной чумы.

– Это точно. – Оливер перевел взгляд на Спада, который увлеченно зарывался носом под подстилку, задрав кверху хвост и забавно виляя задом. – Если бы ты заболел бубонной чумой, я был бы гораздо меньше расположен притворяться твоим парнем. Да и встречаться по-настоящему, если уж на то пошло, тоже вряд ли бы захотел.

– Мы что, правда когда-то притворялись, что встречаемся? Серьезно?

– Исключительно чтобы пощадить мое самолюбие, – да. – Оливер нахмурился, не сводя глаз с щенка.

– Хм.

– Хм?

– Похоже, ему пора на улицу.

И с этими словами Оливер подхватил Спада на руки и унес его через стеклянные двери во внутренний дворик, где – оставаясь верным своей педантичности во всем – уже заранее оборудовал специальное место для собачьего туалета.

– Хм, – подал я голос, держась на почтительном, не препятствующем процессу расстоянии. – Мне как-то неловко за этим наблюдать.

– Наблюдать крайне важно, – со всей серьезностью отозвался Оливер.

– Вот прямо так уж необходимо?

– Я имею в виду... – Оливер на мгновение слегка смутился. – Дело не в самом... процессе. Нам нужно быть наготове, чтобы начать поощрение ровно в ту секунду, когда он закончит. И ни в коем случае – это принципиальный момент – не секундой раньше.

– А что случится, если мы начнем праздновать победу раньше времени?

– Ну, тогда он научится выходить в сад, накладывать полкучи ради награды, а потом нести оставшееся обратно в дом, чтобы закончить в комфорте.

– Оливер, это звучит как высшая математика.

– Вовсе нет. Все будет в порядке. Мы просто поощряем его за то, что нам нравится, и игнорируем то, что не нравится. Главное – чтобы он четко понимал, за что именно получает награду.

Спад сидел посреди лужайки и с легким недоумением разглядывал нас.

– А что, – поинтересовался я, – если он... ну, ничего не сделает?

– Тогда мы вернемся в дом и повторим попытку через несколько минут.

– Тебе не кажется, что он сочтет это странным?

– Возможно, но он – собака, так что ему придется смири... о! – Голос Оливера внезапно взлетел до таких невероятно высоких нот, каких я от него в жизни не слышал. – Кто у нас тут хороший мальчик? Кто у нас такой умница? Держи вкусняшку, умный песик! Ай, молодец, ай, умница. Хочешь еще одну? Думаешь, заслужил за хорошее поведение? Ну держи, забирай.

Надо отдать Оливеру должное, Спад выглядел абсолютно счастливым. Он скакал вокруг Оливера так, словно праздновал свой собачий день рождения.

– Эм, – выдавил я. – Ура. Отличная куча.

– Почему бы тебе не дать ему вкусняшку? – предложил Оливер.

Мне и правда очень этого хотелось, но по какой-то неведомой причине мысль о том, чтобы поощрить собственную собаку за то, что она делает то, чего мы от нее ждем, вызывала во мне ступор. Поэтому я поспешил отмазаться:

– Боюсь, я упустил момент. То самое критически важное временное окно между дефекацией и поощрением.

– Как насчет того, – мягко предложил Оливер, словно подслащивая пилюлю, – что в следующий раз ты пойдешь с ним?

– А как насчет того, что я продолжу оказывать вам обоим моральную поддержку?

Спад еще недолго покрутился по саду, но очень скоро вспомнил о существовании Оливера и радостно припустил за ним обратно в дом.

Я поплелся следом.

– Ты ведь помнишь, – мягко напомнил мне Оливер, – что завтра я весь день на судебном заседании, так что тебе придется остаться со Спадом наедине в роли отца-одиночки?

Блядь. Конечно, я знал это. И отлично помнил. Просто до этой самой секунды я упорно отказывался признавать весь масштаб надвигающейся катастрофы.

– Кажется, я не готов.

– Готов, – заверил меня Оливер с такой непоколебимой уверенностью, что я верил ему целых три секунды. – И даже если что-то пойдет не так... увы, суровая правда жизни любого собачника заключается в том, что рано или поздно собака нагадит прямо в доме. И, скорее всего, не один раз.

Даже как-то жалко, насколько сильно меня успокоили эти слова.

– То есть все будет в порядке, даже если он наложит кучу в моем кабинете?

– Ну, для тебя это будет не самым приятным событием, но с точки зрения развития щенка, пока мы не закрепляем это поведение и не запугиваем его, все поправимо.

– Кажется, планка моих родительских стандартов только что упала ниже плинтуса.

– И разве это не облегчает жизнь? – Оливер улыбнулся, прекрасно зная ответ. – А теперь... – Он продемонстрировал мне небольшой блокнотик. – Это дневник туалета Спада. Пока идет процесс приучения, нам придется записывать время каждого его похода и результат.

– Боже мой, я пишу мемуары о какашках.

– Технически, мемуарами это считалось бы только в том случае, если бы какашки были твоими собственными. А это, скорее, биография дерьма.

– Значит, я выступаю в роли литературного негра для мемуаров Спада о какашках.

– В данный момент, – поправил меня Оливер, – эту почетную роль исполняю я.

Я тяжело вздохнул.

– И об этом ты мечтал всю жизнь? Скрупулезно фиксировать собачью дефекацию в блокнотике на веревочке?

Оливер оторвался от своей биографии дерьма и одарил меня тем самым взглядом, от которого я до сих пор мгновенно превращался в безвольный эмоциональный кисель.

– Люсьен, – произнес он предельно серьезно. – Это буквально все, о чем я когда-либо мечтал.

Глава 6

Если не считать крошечной, незначительной детали в виде собаки в доме, день прошел довольно обыденно. Ну, по крайней мере, он прошел обычно для Оливера, который занимался своими ленивыми, но каким-то непостижимым образом продуктивными воскресными делами в точности так же, как если бы на его плечи не легла внезапно стопроцентная ответственность за выживание, комфорт и социализацию нового живого существа.

Он готовился к утренним судебным делам со Спадом на коленях, читал главу из книги «Человек, который умер дважды» со Спадом под боком и готовил ужин (я был на мытье посуды, что являлось нашим привычным разделением труда по причине Люсьен-ужасно-готовит), пока Спад с аппетитом уплетал свой собственный обед в манеже.

Я же, напротив, весь день провел с ощущением, будто в комнате летает оса. Только это была пушистая коричневая оса длиной с мое предплечье, которая не собиралась меня жалить, но потенциально могла напрудить мне в ботинки.

Раз или два Оливер предлагал мне спрятать вкусняшки в манеже Спада, что я послушно и делал, прекрасно понимая, что завтра, оставшись один, напрочь об этом забуду. И тогда все положительные ассоциации Спада с его личным уголком полетят в трубу – прямо как наша духовка в тот раз, когда я попытался испечь банановый хлеб.

Из-за восторга от нового места и типичного щенячьего отсутствия самоконтроля Спаду тем вечером требовалось отлучаться в туалет – ладно, в специально отведенную часть сада – гораздо чаще, чем я ожидал. И каждый раз Оливер радовался так, будто пес только что изобрел лекарство от рака аккурат к Рождеству.

После этого Оливер тщательно заносил время и подробности триумфа в Какашечный журнал. Пока он все это проделывал, я стоял в сторонке, стараясь не путаться под ногами. Надо признать, учился я довольно быстро и уже распознавал знаки того, что щенку пора выйти: он начинал принюхиваться к полу и кружить на одном месте – примета, которая сразу бросается в глаза, стоит лишь раз ее заметить. Вот только я совершенно не верил в свою способность реагировать на эти подсказки правильно и своевременно. И тогда наш щенок из послушного, любящего свой манеж и делающего свои дела на улице комочка счастья превратится в неврастеника, живущего в собственной грязи в каком-нибудь ненавистном месте. Блядь. Я собирался превратить нашу собаку в себя самого. В себя пятилетней давности, признаю. Но все же в типичного себя.

В конце концов подошло время ложиться спать. Оливер проводил Спада в манеж и защелкнул дверцу. Спад, увлеченный поисками припрятанных мной вкусняшек, поначалу отнесся к этому спокойно – тем более что мы (ну, точнее Оливер) то и дело закрывали дверцу в течение дня, чтобы он привык. Он даже не стал возражать, когда мы вышли, ведь мы уходили и приходили весь день. Но примерно в тот момент, когда я чистил зубы, до него дошло, как жестоко мы его предали, о чем он и сообщил серией душераздирающих воплей.

Я выронил зубную щетку.

– Боже мой, ему плохо!

– Все с ним хорошо, – отозвался Оливер, проверяя, идеально ли ровно висят полотенца для рук на вешалках. – Просто небольшой страх разлуки.

– Может и так, но он же щенок. Откуда ему знать, что мы вернемся? Вдруг он думает, что мы решили стать рок-звездами мирового масштаба вместо того, чтобы растить собаку, поэтому свалили в закат и он не увидит нас, пока нам не перевалит за шестьдесят и мы не решим, что у нас ни с того ни с сего рак простаты.

– Обычно я избегаю кухонного психоанализа, – Оливер закончил с полотенцами, вышел из ванной и безмятежно забрался в постель, – но есть крошечная вероятность, что ты проецируешь свои страхи.

– Ладно. Возможно, он думает не совсем так, потому что вряд ли собаки понимают концепцию рок-музыки или той же простаты. Но он все равно решит, что мы его бросили.

– А утром, – произнес Оливер чересчур спокойно для ситуации, когда этажом ниже крошечный пес визжал от непереносимой душевной травмы, – он поймет, что это не так. Со временем он усвоит, что ночь – время для сна, а на следующий день мы всегда возвращаемся.

Я бросил зубную щетку – примерно так же, как мы бросили нашу собаку.

– Контраргумент: ты только послушай его.

– Ответный контраргумент: нельзя позволять щенку манипулировать тобой.

– Протестую! Давление на свидетеля.

Оливер одарил меня сонным взглядом, балансирующим на грани снисходительности.

– Ты же знаешь, что это так не работает. Но нам действительно нужно оставить его в покое. Если мы этого не сделаем, то в долгосрочной перспективе сильно усложним жизнь самим себе.

– Сейчас мне тоже не особо легко.

– Ну, представь, насколько все будет хуже, если мы больше никогда не сможем заняться сексом, потому что в нашей постели навсегда поселится собака.

Проклятый Оливер. Бьет без промаха прямо по моему ахиллесову члену.

– Неужели нет какого-то компромисса между «больше никакого секса» и «пусть собака каждую ночь плачет до хрипоты»?

– В краткосрочной перспективе? Пожалуй, нет.

Я уныло плюхнулся в постель рядом с Оливером.

– Какое-то викторианское воспитание, честное слово.

– И я согласен, – пробормотал Оливер, поворачиваясь ко мне лицом, – что обращаться так с ребенком было бы ужасно. Но, каким бы замечательным ни был Спад, он не человек. Собакам нужны границы и последовательность. Чем тверже мы будем их придерживаться, тем счастливее он будет.

– Что-то звуки, которые он издает, не кажутся счастливыми.

– Люсьен. – Оливер нежно прижался своими губами к моим. – Мне безумно нравится твоя забота, даже если ты обычно притворяешься, что тебе все равно.

– У тебя явно заниженные стандарты, раз сопереживание грустному щенку кажется тебе чем-то из ряда вон выходящим.

– Я просто к тому, что ты прикладываешь кучу усилий, чтобы скрыть эту свою сторону.

Оливер поцеловал меня снова. А потом еще раз. И постепенно его поцелуи начали спускаться ниже, что обычно приводило меня в полнейший восторг.

– Оливер, – воскликнул я. – Ты что, пытаешься соблазнить меня прямо сейчас? Пытаешься заняться со мной сексом под аккомпанемент рыданий собаки?!

– Я пытался отвлечь тебя от собаки, с которой, повторяю, все хорошо сейчас и будет хорошо потом.

Я умудрился оттолкнуть от себя своего безумно сексуального, умного и принципиального парня-барристера.

– Я не в настроении. Совершенно не в настроении. И это хуже даже того случая, когда мы оба отравились.

– Прости, – виновато произнес Оливер, к его чести, выглядя немного смущенным. – Я понимаю, что тебе сейчас тяжело. Я... просто... Прости.

Я приподнялся на локте, наклонился над ним и приблизил свое лицо к его лицу на расстояние, которое допустимо только в очень долгих отношениях и только если вы оба недавно почистили зубы – да и то, честно говоря, далеко не всегда.

– Тебя серьезно вообще не волнует... – Я замолчал, позволяя Спаду, который продолжал заунывно выть, сказать все за себя. – Вот это? Прямо сейчас.

Оливер тихонько вздохнул.

– Конечно, это неприятно. Но я знаю, что так будет лучше – и для Спада, и для нас, – поэтому считаю, что проявить ответственность означает довести дело до конца.

– А если мы просто... проверим его?

– Тогда он успокоится на пару минут, а когда ты вернешься в постель, снова почувствует себя брошенным.

Утыкаясь носом в плечо Оливера, я начал подозревать, что переживаю глубокий экзистенциальный кризис.

– Кажется, я не верю в концепцию «жестокость во благо». По-моему, это просто жестокость.

– И обычно я бы с тобой согласился, – ответил Оливер, снова обретая спокойствие, раз уж с неуместным возбуждением было покончено. – Но это не жестокость. Это необходимость.

– Я почти уверен, что именно так жестокие люди и оправдывают свою жестокость.

– Таково единогласное мнение экспертов.

– Ну и... к черту экспертов.

Одна из бровей Оливера осуждающе взлетела вверх.

– При нынешней ситуации в мире не думаю, что подобные лозунги стоит поддерживать.

– Да ладно тебе. Это же не Брекзит и не вакцины. Это очаровательный щенок, наш щенок, которого мы заставляем страдать.

– Люсьен. – В голосе Оливера прорезались те самые редкие нотки иссякающего терпения, которые появлялись лишь тогда, когда он искренне за что-то переживал, но ничего не мог исправить. – У нас есть три варианта. Мы можем пойти вниз и проверить Спада, что ровным счетом ничего не изменит, как только мы вернемся в постель. Мы можем создать прецедент и позволять ему делать все, что вздумается и когда вздумается, но в таком случае мы станем – и я хочу это подчеркнуть – крайне безответственными хозяевами. Либо мы можем продолжать следовать выбранному курсу.

Окей, он включил риторику. И я прекрасно понимал, что это риторика. Я прожил с Оливером достаточно долго, чтобы изучить ход его мыслей, понять, как он строит аргументацию, и даже иногда, в исключительно удачные дни, бить его его же оружием. Но сегодняшний день, начавшийся с родов моей подруги на мосту Миллениум и закончившийся тем, что моя собака проходила все стадии принятия неизбежного в моем кабинете, трудно было назвать удачным.

Проблема заключалась в том, что технически Оливер был прав. Оставить Спада выплакивать свое маленькое собачье горе действительно было лучшим решением, если мы думали о долгосрочной перспективе и хотели вырастить послушного пса. А мы этого хотели. Тем более что если мы не способны правильно воспитать питомца, это, скорее всего, означало, что мы сядем в лужу и в любых других семейных вопросах, и ставило под сомнение нашу способность заботиться о... о любых других собаках, которых мы, возможно, захотим завести в будущем.

Вот только мне безумно хотелось перестать чувствовать себя паршиво прямо сейчас. И мне хотелось, чтобы Спад перестал чувствовать себя паршиво. И чтобы Оливер тоже перестал расстраиваться – а я был практически уверен, что за всей этой рациональностью, жесткими мерами и финальными доводами он тоже переживал. К сожалению, сказать это вслух и не показаться при этом конченым эгоистом было невозможно. Словно мой личный комфорт заботил меня больше, чем Высокое Звание Ответственного Владельца. В этом и заключался главный минус отношений с партнером, который оттачивал навыки ведения дискуссий в Оксфорде и суде, пока я оттачивал свои в три часа ночи у барной стойки.

Поэтому я лишь вздохнул, повернулся на бок, буркнул неопределенное: «Наверное» и попытался уснуть.

Уже второй раз за сутки я тайком выбирался из постели, пока Оливер спал. Честно говоря, его способность так крепко спать порой даже раздражала. В смысле, даже когда мне не приходилось воевать с завываниями несчастного пса, мой собственный мозг уже давно решил, что сон – это привилегия, которую я заслуживаю далеко не всегда. Конечно, то, что Оливер рано вставал, много работал, ходил в спортзал, по собственной воле ел свежие овощи, соблюдал режим и не залипал в телефон перед сном, в то время как я делал все с точностью до наоборот, наверняка играло свою роль.

Как бы то ни было, я честно пытался. Я очень старался. Но я проиграл этот бой щенку. Во мне просто не было того уровня душевной черствости, который необходим, чтобы спокойно спать под плач собаки.

Стоило мне переступить порог кабинета, как заунывный плач Спада сменился радостным потявкиванием с такой скоростью, что я не сразу понял, что чувствую: прилив любви или легкое ощущение, что мной манипулируют. Что, если не брать в расчет Оливера и мою маму, в принципе описывало мой среднестатистический опыт отношений.

– Ну и мудила же я, – сообщил я Спаду, который весело завертел хвостом.

Будучи тем самым мудилой, я опустился на колени и открыл манеж, и Спад бросился в мои объятия, словно принцесса, спасенная из заточения. По какой-то причине, если нос Оливера он лизал сдержанно и скромно, то мне он решил облизать лицо целиком. С одной стороны, это было жутко негигиенично, особенно когда он едва не выбил мне глаз. Но с другой – я наконец почувствовал себя настоящим собачником. Потому что нужно действительно сильно любить свою собаку, чтобы спокойно воспринимать чужую слюну на собственных лицевых отверстиях.

– Буду считать это комплиментом, – произнес я. – Но лицо я все-таки вытру.

Что я и проделал максимально быстро, воспользовавшись рукавом футболки.

Радость Спада от моего возвращения все же уступила очевидной усталости. Покрутившись вокруг меня пару минут, чтобы убедиться, что я никуда не делся, он свернулся калачиком у меня на коленях, забавно засопел и уснул.

– Ну вот, – прошептал я как можно тише и ласковее. – Ты знаешь, что мы рядом, а теперь ты будешь спать. Так что папочка Люсьен (боже мой, не верится, что я это сказал! Хотя звучит вполне неплохо) идет обратно в кровать.

Я осторожно переложил спящий пушистый сверток обратно в манеж, максимально тихо защелкнул дверцу и на цыпочках направился к выходу. Но стоило мне сделать шаг за порог, как из темноты донеслось первое тоскливое:

– Арроу-у?

Блядь. Ну почему я не послушал Оливера?

Наполовину развернувшись, совершенно одуревший от недосыпа, я решил, что лучшая идея в три часа ночи – это попытаться воззвать к здравому смыслу собаки.

– Все хорошо. Я просто буду наверху. Мы с Оливером снова придем к тебе утром.

– Арроу-у?

– Честное слово, – пообещал я. Задним умом я понимал, что концепция времени – слишком сложная культурная конструкция для понимания щенка. – Послушай, – попробовал я снова. – Тебе просто нужно к этому привыкнуть.

Спад совершенно не выглядел как пес, который горит желанием к чему-то привыкать.

– Тебе нельзя в спальню, потому что иначе мы больше никогда не сможем заняться сексом.

– Гав!

– Нет, не гав. Арроу-у. Очень грустное арроу-у.

– Гав!

– Ну и отлично, – вздохнул я. – Раз уж тебе так гав-шиво, я пошел спать.

– Арроу-у-у-у.

Пиздец. Как и зачем я продолжаю это с собой делать? Я вернулся, открыл манеж и уселся на пол рядом со Спадом.

– Я посижу здесь, только пока ты не уснешь.

Спад тут же вплотную прижался ко мне всем телом.

Я погладил его маленькую головку прямо между забавными разноразмерными ушками.

– Просто чтобы ты знал: я бы ни за что не променял заботу о тебе на жизнь рок-звезды из восьмидесятых.

– Мррфх-х.

– Я никуда не уйду. Даже если временно отойду в другое место.

– Мррфх-х.

– Ну, только если не умру. Или если Оливер меня не бросит. Потому что в таком случае суд по собачьим делам стопроцентно присудит опеку ему.

Шерстка Спада под моими пальцами казалась шелковистой.

Я прикрыл глаза буквально на полсекунды.

Глава 7

– Люсьен.

Первой моей мыслью было то, что у Оливера утром изо рта пахло по-настоящему паскудно плохо. Второй – что его голос звучал как-то странно далеко. Ну а третьей, четвертой и пятой – что у меня затекла рука, раскалывается шея и на щеке наверняка отпечатался ворс от ковра.

– Ты же понимаешь, – говорил Оливер, – что наша попытка спасти сексуальную жизнь, выставив собаку из спальни, несколько теряет смысл, если ты сам переезжаешь к ней в вольер?

– Мрррфххх, – простонал я.

– Гав, – поддержал Спад, уткнувшись в меня носом.

Я перевернулся на бок и прищурился на Оливера. Он уже принял душ и оделся на работу: сияющие туфли, костюм-тройка. Я же валялся на полу в одних трусах и медленно осознавал, что к моей заднице прилипло одно из тех лакомств, которые мы прятали от пса.

– Ну что ж. – Оливер упер руки в бока. Не скажу, что он смотрел на меня с презрением, но мне определенно доводилось видеть на его лице выражения и поприветливее. – По крайней мере, в этот раз ты не в больнице.

– Гав, – подтвердил Спад.

– А ты, – Оливер строго воззрился на пса, – не потакай ему.

Он резко развернулся и скрылся в коридоре. Я, покачиваясь, поднялся на ноги и поплелся следом, а Спад семенил за мной по пятам.

Оливера я обнаружил на кухне: он уплетал овсянку с яблоками и йогуртом с яростной сосредоточенностью человека, который изо всех сил делает вид, будто ничего из ряда вон выходящего не происходит.

– Мне правда жаль, – сказал я.

– Мруфф, – согласился Спад.

– Все нормально, – ответил Оливер нам обоим. Но это была наглая ложь.

С упорством человека, расковыривающего болячку, я тут же вернулся к тому, с чего все началось:

– Ему было очень грустно. И я не мог уснуть.

– Что посеешь, Люсьен, то и пожнешь. И к твоей чести, ты на этом поле и лег.

Я попытался изобразить самую обезоруживающую улыбку.

– Ты ведь репетировал эту фразу с самого пробуждения, да?

Он выдавил ответную улыбку, но вышло, блин, чертовски неохотно.

– Я искренне на тебя не злюсь, – признался он наконец. – И знаю, что ты немного побаиваешься ответственности. Но ты справишься. Мы справимся. Только нужно все делать правильно, иначе лучше сразу отдать собаку.

– Хей, – я присел и закрыл ладонями уши Спада. Пес растерялся, но сопротивляться не стал.

– Не говори так при нем.

– Это собака. Он ничего не поймет.

– Он может поймать интонацию... или флюиды. Вдруг флюиды плохие.

Словно бросая открытый вызов моим опасениям насчет собачьих флюидов, Оливер с грохотом поставил ложку и пустую банку в посудомойку и распахнул шкафчик – тот самый, где, как я точно помнил, мы хранили корм. Стоило ему открыть пакет с идеально сбалансированным питанием для щенков, как Спад вывернулся из моих рук и ринулся к Оливеру, виляя хвостом с такой бешеной скоростью, что стал похож на те пружинные ограничители для дверей, какие бывают в домах у стариков.

– Не похоже, чтобы он был травмирован, – самодовольно заметил Оливер. На мой взгляд, это самодовольство было оправданно от силы процентов на десять.

Вчера вечером у меня не было ни единого шанса выиграть этот спор. И сегодня утром тоже. А тот факт, что я вообще начал мыслить категориями «выиграл-проиграл», вероятно, плохой знак. Не в плане «нашим отношениям конец», скорее в плане «этому спору не видно конца».

Оставив Спада с Оливером, я с кряхтением поднялся по лестнице в надежде, что горячий душ вернет моему телу человеческий вид и я перестану напоминать вешалку для одежды.

Не особо помогло.

Я сидел, завернувшись в полотенце, и надеялся высохнуть естественным путем, потому что привычные обтирания превратились в сплошное мучение, когда в дверь постучал Оливер.

– Входи, – сказал я.

Надо отдать ему должное, он никак не прокомментировал то, что я уныло сидел на крышке унитаза, влажный и несчастный.

– Я покормил Спада и вывел его на улицу.

– Ты записал это в Какашечный журнал?

– Записал, – не моргнув глазом ответил Оливер. – И тебе советую сделать то же самое, когда Спад пойдет в следующий раз.

– Сделаю.

– Правда?

Блядь, он слишком хорошо меня знал.

– На данный момент я искренне намерен это сделать.

Шагнув в окутанную паром ванную, Оливер поцеловал меня в лоб.

– Чудес не жду. До вечера.

Честно говоря, готовность Оливера не ждать чудес, наверное, во многом и была причиной, почему мы до сих пор вместе. Как и то, что он безошибочно определял, когда мое сидение на унитазе в полотенце было признаком кризиса, а когда означало, что ему спокойно можно идти на работу.

Сейчас это было вполне пригодное для его ухода на работу заседание в полотенце. Так что, когда Оливер ушел, я не рухнул на пол бесформенной кучей. Ну, почти не рухнул. Я все еще был порядочно вымотан из-за своего морального кризиса на почве собаководства, а это значило, что я проснулся гораздо раньше обычного.

Я скинул полотенце на пол ванны, потом вернулся, чтобы аккуратно повесить его на перекладину, и нырнул в мягкое облако из одеял и подушек, слегка пахнущее мной, Оливером и кондиционером для белья. Глаза блаженно закрылись. Спина начала расправляться. Все заботы и тревоги улетали, как воздушные шарики на детском дне рождения.

Внизу залился лаем мой пес.

Дерьмо. У меня же есть собака.

Я кое-как вылез из постели и поплелся на лестничную площадку. Спад сидел у подножия лестницы, за загородкой от собак, которую мы – ладно, Оливер – установили, и смотрел на меня так, что я наконец-то понял истинный смысл выражения «щенячьи глаза».

– Я здесь, – сказал я.

Хвост Спада застучал по полу.

– Мне просто нужно... – Я вдруг осознал, что стою перед Спадом совершенно голый. И хотя, чисто технически, Спад тоже был передо мной без одежды, это все равно казалось странным. – Я пойду оденусь, – объяснил я. – Не переживай и, пожалуйста, нигде не наложи.

– Гав, – пообещал Спад.

И знаете что? Я поверил ему на слово.

Насколько я мог судить, наш дом до сих пор оставался зоной, свободной от собачьего дерьма. К сожалению, между играми со Спадом, приготовлением завтрака и собственной ленивой задницей я умудрился прокуковать в трусах и футболке вплоть до двух минут до начала летучки. В панике я взлетел по лестнице и обнаружил, что абсолютно все мои рубашки в стирке. Точнее, завязаны мокрым узлом в стиральной машине, где они тухли с тех самых пор, как я пообещал развесить их два дня назад. Я был не настолько гордым, чтобы не вытащить пожеванную рубашку из корзины для грязного белья, но, к несчастью, вся причина, по которой развешивать белье должен был я, заключалась в том, что Оливер его туда загрузил. А это означало, что его часть работы была выполнена вовремя, и корзина для грязного белья сейчас укоризненно пустовала.

К счастью – ну, относительно к счастью, – я также был не настолько гордым, чтобы не стащить шмотки у своего более организованного и прилично одевающегося парня. Так что я совершил набег на шкаф Оливера в поисках одной из его безупречно подобранных, идеально выглаженных рубашек, которые он никогда не забывал убирать на место. Это была элегантная розовая рубашка в елочку, тесноватая в груди и коротковатая в рукавах, но к черту все. На безрыбье и рак рыба.

Я накинул сверху пиджак, чтобы скрыть проблему с рукавами, и добрые секунды три всерьез размышлял, нужно ли надевать брюки, прежде чем решить... У меня больше не было отмазки в виде пандемии, но возможность ходить на совещания в трусах оставалась универсально признанным плюсом работы из дома.

В пять минут десятого я сидел за столом: компьютер загружен, камера включена, кольцевая лампа на месте, а Спад резвился позади меня, абсолютно уверенный в том, что его не бросили. Я даже не оказался самым последним. Этим кем-то всегда был Рис Джонс Боуэн. Всегда.

– Ладно, Алекс, – сказал я, решив скоротать время, пока мы ждали остальных. – Как тебе такое? Доктор, доктор...

Мой экран вдруг заполнило лицо доктора Фэрклаф.

– Да?

– Эм, нет. Я рассказываю Алексу анекдот про доктора.

– Если тебе нужно к врачу, – подал голос Алекс, – я знаю отличного специалиста на Харли-стрит.

Я прищурился, глядя на него. Он сидел на каком-то мраморном троне на фоне огромного камина. Само по себе это не было чем-то необычным для удаленки Алекса. Но еще на нем был зеленый бархатный сюртук и шейный платок.

– Почему ты одет как мистер Дарси?

– Оу, – Алекс с легким удивлением посмотрел на себя. – Забыл про прикид. Жутко забавная история. В большом бальном зале снимают какую-то костюмированную штуку, и я помогаю в массовке.

В это я охотно верил.

– Доктор, доктор, – повторил я.

– Да? – отозвалась доктор Фэрклаф.

– Это все еще анекдот, – объяснил я.

У Алекса сделался тот самый обеспокоенный вид, который у него часто бывал на этой стадии повествования.

– Люк, я знаю, что в плане юмора я порой туповат, но не думаю, что если просто повторять слово «доктор» раз за разом, то это сойдет за шутку.

– Доктор, доктор, – попытался я в третий раз, – я сломал...

– Вы уверены, – это была Барбара Кленч, которая сейчас отдыхала где-то в теплых краях и заполонила мой экран ярким безалкогольным коктейлем и неодобрительным выражением лица, – что подобный юмор – это эффективное использование рабочего времени?

Алекс, по крайней мере, заступился за меня:

– Ой, да ладно тебе вредничать. Дорасскажи шутку, Люк.

– Доктор, доктор, – сказал я.

– Да? – отозвалась доктор Фэрклаф.

– Я сломал руку в трех местах, – продолжил я.

Она раздраженно моргнула:

– Я не медицинский доктор, О'Доннелл, я энтомолог.

– Боже! – воскликнул Алекс. – С твоей стороны чертовски спортивно явиться на летучку со сломанной рукой. Это недавно случилось?

– Нет, – выдохнул я, – потому что это шутка.

– Держи хвост пистолетом, старик, все это хорошо, но с такими вещами нужно быть аккуратнее, – заметил Алекс. – У меня был друг, который сломал руку и умер.

– У него началось заражение? – поинтересовалась доктор Фэрклаф.

Алекс покачал головой:

– Нет. Его съел аллигатор.

Я стиснул зубы и постарался не спрашивать себя, зачем я вообще продолжаю, ведь меня уже было не остановить.

– Доктор, доктор...

– Да?

– ...я сломал руку...

– И нам чертовски жаль.

– ...в трех местах...

– Я действительно считаю, что нам пора заняться чем-то более продуктивным.

– ...Ну так не ходи больше в эти места! – закончил я, совершенно обессиленный.

– Что? – переспросил Алекс.

Я испустил самый глубокий вздох с тех пор, как в прошлый раз рассказывал Алексу анекдот.

– Доктор, доктор, я сломал руку в трех местах. – Ну так не ходи больше в эти места.

Тишина в Zoom-звонке – это худший вид тишины из всех возможных.

– И это шутка? – спросил Алекс.

– Да.

– Почему?

Это того не стоило, никогда, блядь, не стоило.

– Ладно. Во-первых, формат «Доктор, доктор» – это известная структура анекдота, основанная на предпосылке, что первый говорящий – человек с медицинской жалобой, а второй – врач, дающий ему совет.

Снова высунулась доктор Фэрклаф:

– Из контекста это было абсолютно неясно. Гораздо естественнее было предположить, что вы цитируете одного спикера. – Она замерла и замолчала ровно на столько, чтобы я подумал, что у нее зависла связь, а затем добавила: – Возможно, вам стоит использовать какие-то жесты руками. Или менять интонацию. Или внедрить систему шляп.

– Я не собираюсь внедрять систему шляп! – почти крикнул я. – У меня даже шляпы нет!

Ну, технически у меня была шляпа, но на ней была изображена вульва, так что для профессионального созвона в Zoom она не особо подходила.

– То есть, – Алекс задумчиво поднял один палец, – в этой шутке воображаемый пациент говорит: «Доктор, доктор». А следующую фразу говорит доктор или пациент?

– Очевидно, это пациент, который сломал руку в трех местах.

– Ну, не хочется строить предположений, – ответил Алекс. – У врачей тоже бывают недуги. Medice, cura te ipsum⁵ и все такое.

– Никто не собирается никого врачевать. Пациент говорит: «Я сломал руку в трех местах...»

– О, мне жаль это слышать. – Рис Джонс Боуэн наконец-то соизволил подключиться. – Очень самоотверженно с твоей стороны все равно прийти на работу.

– Да, – сказал я. – Именно.

– Простите за опоздание, парни, девчата и небинарные ребята, – продолжил Рис Джонс Боуэн. – Чертовски намучился с вай-фаем. Забыл пароль, понимаете ли.

– А разве ты не подключаешься автоматически? – спросил я, опрометчиво подставившись.

Рис Джонс Боуэн покачал головой:

– О нет, Люк. Как менеджер по социальным сетям и защите данных, – круг обязанностей Риса Джонса Боуэна расширился после вступления в силу GDPR⁶, – я обязан подавать пример.

С начала пандемии у нас было полно созвонов в Zoom. Честно говоря, этот проходил еще лучше большинства. К тому же, по моим подсчетам, мы приближались к моменту, когда доктор Фэрклаф посчитает, что превысила свой лимит на общение с человеческими существами до полудня.

Лицо доктора Фэрклаф появилось в самом центре экрана, сдвинув остальных в маленькую боковую панель.

– Я считаю, – заявила она, – что превысила свой лимит времени на общение с человеческими существами до полудня. Поэтому я кратко изложу информацию, ради которой собрала эту встречу, мы ее обсудим, и на этом закончим. Вопросы есть?

– А что это у вас на стене позади? – спросил Алекс.

Если бы это сказали мне, я бы решил, что речь идет о монстре или пауке, и резко обернулся бы. Доктор Фэрклаф, впрочем, монстров не боялась, а ее единственная проблема с пауками заключалась в том, что паукообразные лежали вне сферы ее научных интересов.

– Это принт с Фольксваген-Жук, – объяснила она. – В настоящее время я состою в романтических и сексуальных отношениях. У нас возникло небольшое недопонимание относительно моих интересов. – Она снова замолчала, примерно на треть секунды. – У кого-нибудь есть вопросы, имеющие отношение к формату встречи?

К моему огромному облегчению, ни у кого не нашлось вопросов, имеющих отношение к формату встречи. Или вообще каких-либо вопросов, которые они по ошибке сочли бы уместными.

– Хорошо, – вымолвила доктор Фэрклаф. – Наш покровитель мертв.

Оглядываясь назад, понимаю, что отреагировать на эту новость словами: «Что? Граф Спанквист?!» – было далеко не лучшим моим моментом на работе.

– Спиталхэмстед, – поправила меня Барбара Кленч, то ли из уважения к покойному, то ли потому, что – как она уже писала в нескольких длинных цепочках писем – считала шутку со Спанквистом ребячеством и непристойностью.

На лице Алекса отразилось привычное замешательство.

– Боже. Что-то в последнее время графы мрут один за другим. Надеюсь, у нас тут революция не намечается?

– Думаю, если бы намечалась революция, – сказал я так дипломатично, как только мог, – ты бы узнал об этом в числе первых.

– Чертовски мило с твоей стороны, Люк. И все же, это чертовски странная штука, потому что я буквально на днях был на похоронах графа. Друг семьи. Отличный малый, абсолютно угарный. – Он замолчал, нахмурившись. – В смысле, не сейчас, конечно, очевидно.

– Можем мы сосредоточиться на каком-то одном графе за раз, пожалуйста? – попросила Барбара Кленч.

И каким-то образом мой статус третьего с конца по профессионализму человека в этой комнате неумолимо затягивал меня в команду Барбары.

– Когда это вообще произошло?

– В прошлую пятницу, – ответил Алекс. – Прекрасная церемония. С большим вкусом.

Я едва сдержался, чтобы не сделать фейспалм прямо на камеру.

– Нет, когда граф Спиталхэмстед умер?

– Около двух недель назад, – ответили одновременно Алекс и доктор Фэрклаф.

– Но, – продолжила доктор Фэрклаф, – меня проинформировали лишь недавно. Руководство поместья продемонстрировало шокирующее пренебрежение к нашим исследованиям и реинтродукции экологически важных штаммов жесткокрылых.

Что-то не давало мне покоя.

– Алекс, – позвал я. – Этот твой друг-граф...

– Хилари? – подсказал Алекс. – Да?

– Графом чего он был, напомни?

– Спиталхэмстеда, кажется. Хотя в наши дни этих графов столько, что трудно уследить.

Я так и думал.

– Значит, ты был на похоронах нашего покровителя?

Алекс выглядел искренне оскорбленным.

– Конечно же нет. Я бы не стал прогуливать работу ради старины Хилари. За кого ты меня принимаешь?

– Нет, я имею в виду, что Хилари был...

– Люк, – строго перебил Рис Джонс Боуэн, – сейчас не время донимать Алекса расспросами о его мертвом друге. Мы только что потеряли покровителя – это очень грустно, но также весьма тревожно. И я действительно считаю, что нам нужно поговорить именно об этом.

Обычно доктор Фэрклаф обращала ровно ноль внимания на любые аспекты управления НАВОЗЖ, не связанные с насекомыми. Но в конце концов она была ученым, а это значило, что единственное, о чем она могла заставить себя заботиться так же сильно, как о своих исследованиях, – это финансирование этих исследований.

– Я согласна, – произнесла она. – Из-за этого будущее Проекта по исследованию и защите жесткокрылых становится туманным. Мне не нравится, когда будущее Проекта по исследованию и защите жесткокрылых туманно.

– Туманно? – к этому моменту от безалкогольного коктейля Барбары Кленч уже не осталось и следа. – Вы имеете в виду, что мы можем потерять работу?

Доктор Фэрклаф моргнула во второй раз за созвон.

– Я понимаю, что это шок, но мне нужно, чтобы вы все сохраняли чувство меры. Наша работа куда менее важна, чем долгосрочная аэрация почвы.

– Ну конечно, – отозвалась Барбара Кленч с таким уровнем сарказма, какому я позавидовал бы, да и все остальные тоже. – Позвольте перефразировать. Какова вероятность того, что смерть графа приведет к тому, что ЭНАВЭОЗЕЖЕ, – Барбара всегда произносила это с таким нажимом, чтобы была слышна каждая буква, – придется прекратить свою важнейшую деятельность и это повлечет за собой потерю нами работы?

– Неизвестно, – ответила доктор Фэрклаф.

И если бы все зависело только от нее, созвон бы на этом и закончился, что устроило бы подавляющее большинство из нас, вынужденных зарабатывать на жизнь трудом.

– Ладно, – быстро вставил я, – но вы можете сделать предположение?

Доктор Фэрклаф все еще излучала энергию в духе «совещание окончено».

– Логически, есть три варианта развития событий. Либо граф упомянул нас в завещании, и мы сможем продолжать работу в прежнем режиме, либо его наследник обеспечит нас средствами, и мы сможем продолжать по большей части как обычно. Либо они этого не сделают, и тогда наши исследования прекратятся, а защищаемые нами виды подвергнутся безвозвратному упадку, что приведет в конечном итоге к полному краху сельского хозяйства и вымиранию человечества как вида.

– Дерьмо, – вырвалось у меня.

– Да, – доктор Фэрклаф резко кивнула. – Ставки, по сути, экзистенциальные.

– Нет, я имею в виду...

Спад весь созвон занимался в вольере и у моих ног обычными щенячьими делами, но прямо сейчас он начал делать то самое специфическое щенячье дело, которое, как я уже уяснил, предшествует делу, которое мы ни в коем случае не хотели бы видеть сделанным в помещении.

Я вскочил на ноги.

– Мне нужно вывести собаку.

Если мне что-то и ответили, я не услышал, потому что подскочил достаточно быстро, чтобы выдернуть наушники из компьютера. Волоча за собой провод, я сгреб Спада в охапку, рванул дверь на террасу и выставил его на специально отведенную для какания зону.

Он в замешательстве уставился на меня.

– Ты прекрасно знаешь, что делать, – сказал я ему. – Вы вчера с Оливером занимались этим неоднократно. Не притворяйся, будто забыл или будто это как-то странно.

Спад продолжал смотреть на меня так, словно я сошел с ума.

Я вздохнул:

– Просто покакай, ладно? Я на совещании.

– Гав, – Спад радостно застучал хвостом по земле.

– Слушай, если ты не управишься за следующие тридцать секунд, мне придется забрать тебя обратно в дом.

– У него же нет часов. – Маленький, знакомый, глубоко раздражающий голосок донесся из-за садового забора. Следом показалось маленькое, знакомое, глубоко раздражающее лицо. И то и другое принадлежало Соседскому Мальчишке. – И вообще, ты разговариваешь с собакой. Придурок.

В глубине души я понимал, что опускаться до обмена любезностями с одиннадцатилетней личинкой человека – ниже моего достоинства.

– Сам ты придурок, – ответил я. – Какашечная морда.

– Такого оскорбления даже не существует.

– Ну, ты ведь тоже не по-настоящему… – Блядь. Я уже наговорил лишнего.

– Не по-настоящему кто? – спросил Соседский Мальчишка, умудрившись выглядеть еще самодовольнее обычного.

– Не по-настоящему…

С каждой секундой, приближавшей меня к какому-нибудь остроумному и сокрушительному ответу, я лишь подтверждал его мнение о моей придурковатости.

– То есть я какашечная морда, – медленно произнес он, – но не совсем какашечная морда?

Надо было просто согласиться и сказать: «Вот именно». Классика потому и стала классикой. Но теперь мне оставалось только идти ва-банк с какашечной мордой Шредингера.

– Да.

– Козел.

– Нельзя же просто называть людей козлами без остановки.

– Козел.

– Почему ты такой? – спросил я.

Соседский Мальчишка ухмыльнулся поверх забора.

– А ты почему такой?

– Годы психологических травм. А у тебя какое оправдание?

– Скажи: «Козел что?»

– Что? – отозвался я, совершив роковую ошибку.

Он зашелся смехом, строча, как пулемет. Чертовски раздражающий пулемет.

– Когда-нибудь, – я погрозил ему пальцем, – я расскажу твоим родителям, какой ты мерзкий, злобный маленький кусок… О боже мой, Спад!

Мой голос тут же взлетел в тот регистр, который люди приберегают для собак и детей, не являющихся маленькими засранцами.

– Только посмотрите на него! Кто у нас хороший мальчик? Кто у нас самый лучший мальчик?

Я запустил руку в карман пиджака и вытащил горсть лакомств.

– Какое замечательное… эм… произведение собачьего искусства!

– Ну ты и странный, – заявил Соседский Мальчишка.

– Ну да, ладно. Уж лучше быть странным, чем... чем... – я указал на него пальцем, – тобой. Пошли, Спад.

Под ритмичное скандирование «козел» за спиной мы вернулись в дом. Не скажу, что победа в споре с конкретно этим одиннадцатилетним дураком стала целью всей моей жизни, но она определенно втиснулась в мой список желаний, доведя общее количество пунктов в нем до одного.

Я рухнул обратно в компьютерное кресло, позволив Спаду устроиться у меня на коленях. К моему полнейшему «неудивлению», доктор Фэрклаф уже покинула созвон.

– ...славный малый, – говорил Алекс. – А славный малый не оставит товарища болтаться на ветру. О, привет, Люк.

– С возвращением, Люк, – отозвался Рис Джонс Боуэн. – Твой пес хорошо покакал?

– Бывали какашки и получше, – ответил я, думая о Соседском Мальчишке.

Рис Джонс Боуэн мудро кивнул:

– Не переживай, впереди еще много таких моментов.

– Прежде чем мы закончим, – подала голос Барбара Кленч, – могу я официально попросить, чтобы никто больше не являлся на совещания в нижнем белье?

Я посмотрел вниз на Спада, на свои голые ноги и на боксеры с ежиками.

Пиздец.

Чуть позже часа дня – обеденные перерывы Оливера бывали слегка непредсказуемы, когда он пропадал в суде, и он не мог написать мне из... ну... из той судебной зоны, где тусуются юристы, – мой телефон звякнул. Я взглянул на экран и увидел классическое фото Ричарда Э. Гранта эпохи фильма «Уитнэйл и я».

– Классный член, – ответил я.

Затем подманил Спада к себе на руки, очень быстро осознал, как трудно найти удачный ракурс для селфи, когда одновременно пытаешься удержать гиперактивного щенка, и сделал хотя бы относительно сносный снимок, чтобы отправить его в ответ.

Реакция Оливера была практически мгновенной:

Вы оба прелестны.

Однако на этом сообщения не закончились.

Все было хорошо?

Ты не забывал прятать лакомства в вольере?

Спад уже сходил в туалет?

Если да, ты не забыл сделать пометку?

Если еще нет, то паниковать, наверное, рано, но стоит записывать.

– Да по большей части да и я сделаю это прямо сейчас, – набрал я, когда мне удалось вклиниться в поток сообщений. – Это будет ретроспективный анализ какашек.

Спустя буквально полсекунды Оливер прислал:

Спасибо.

Меня отвлек соседский мальчишка который вел себя как полный ушлепок пока спад ушлепывал

черт

какал

Спад постоянно тычется носом в телефон

Последовала небольшая пауза. Оливер по натуре своей был любителем длинных текстовых полотен.

Я правда не понимал почему у тебя такие проблемы с Колином. Он очень милый мальчик.

Это задело меня за живое. Оливер уже не впервые отзывался о Соседском Мальчишке нейтрально-положительно. Чертов предатель.

Нет не милый. Он постоянно называет меня придурком

Возможно, у него сейчас такой период.

Период когда он называет конкретно меня придурком?

Он, вероятно, прощупывает границы, потому что видит в тебе авторитетную фигуру.

Оливер за всю мою жизнь никто ни разу не видел во мне авторитетную фигуру

Еще одна оливьеровская пауза между сообщениями. Или, может, он просто добрался до еды во время обеда, на что я очень надеялся.

Надеюсь, ты сейчас обедаешь

Как раз иду за роллом.

Я подумал было написать «люблю тебя», но я уже говорил Оливеру, что люблю его, буквально вчера, а мне нужно поддерживать репутацию. Так что я просто отправил эмодзи с сердечком и почувствовал себя придурком, но уже в другом смысле. О господи, Соседский Мальчишка был прав.

– Пошли, Спад. – Я ссадил щенка на пол. – Твое время обеда тоже пришло.

Он поскакал за мной на кухню и запрыгал еще сильнее, когда увидел, как я достаю пакетик с щенячьей вкуснятиной. Было как-то странно приятно делать его счастливым – похоже, из-за собачьих штук это срабатывало безотказно. В этом сложном мире приятно иметь отношения, где можно получать регулярную положительную реакцию, совершая самые простые действия. Что, конечно, поднимало кое-какие неудобные вопросы о том, кого именно здесь дрессируют.

Когда я поставил миску в вольер и Спад уткнулся в нее мордой, я пошел и выполнил свой долг перед «Журналом какашечного года».

6:47, запись Оливера: Моча и стул хорошей консистенции и здорового цвета.

Под ней я дописал: Около 10? Покакал. Кажется? Или пописал?

Мой телефон звякнул.

Кстати, – писал Оливер, – как бы прелестно ты ни выглядел в своих кокетливых боксерах с ежиками, на совещания тебе, наверное, стоит надевать брюки. Никогда не знаешь, в какой момент придется встать.

Хороший совет, – отправил я в ответ. – Своевременный.

Глава 8

Во время нашей переписки за обедом я решил, что расскажу Оливеру всю эту историю с возможной потерей работы, когда он вернется домой. Когда он вернулся домой, я решил, что расскажу ему об этом после ужина. После ужина я решил, что расскажу ему перед сном. Но теперь я уже лежал в постели, и мне был конец.

Конец в эмоциональном смысле, а не в приятном.

Или, как я рассудил, пока Оливер чистил зубы, я проявил глубокое бескорыстие. Потому что у него выдался тяжелый день в суде – как оказалось, подсудимым не слишком помогает, когда они являются на заседание в той же одежде, в которой их засняли камеры наблюдения, – и он заслуживал возможности поиграть с нашим щенком, не забивая себе голову проблемой, которая все еще могла и не привести к тому, что я лишусь единственной работы, которую сумел сохранить после ухода Майлза.

Или, как решил я, пока Оливер забирался в постель рядом со мной, все это было полнейшей чушью, а я вел себя как трус. В конце концов, что могло случиться? Я бы рассказал ему обо всем, он проявил бы понимание, проницательность и поддержку, а мне пришлось бы… разбираться со своими чувствами и прочей ерундой. А мне этого совершенно не хотелось. Для душевного равновесия мне было крайне важно считать, что работа в НАВОЗЖ – это отстой и я ее ненавижу. Если бы вдруг оказалось, что это не совсем правда, я не был уверен, что сумел бы пережить такое потрясение.

По крайней мере, Спад наконец успокоился. Возможно, ночь, проведенная в вольере, помогла ему понять, что мы всегда будем рядом, даже когда выходим из комнаты. А возможно, Оливер и все его книги о собаках просто ошибались.

– Оливер, – начал я. – Мне нужно кое-что…

– Аррооуууууу, – донеслось снизу от Спада. – Для такой маленькой собаки легкие у него были впечатляющие. – Аррооуууууу.

– Блядь.

Оливер аккуратно вложил закладку в книгу «Человек, который умер дважды».

– Ты хотел мне что-то сказать?

(– Аррооуууууу.)

– Нет.

Я зарылся лицом в подушку.

– Ты уверен? – спросил он. – Обычно, когда тебе нужно сообщить что-то важное, ты весь день откладываешь разговор, а потом начинаешь туманно намекать на это уже в постели.

– Это… – Я поискал сокрушительный ответ, ненадолго задумался, не скатиться ли до уровня детсадовских обзывательств, но в итоге ограничился: – Очень проницательно. И ужасно раздражает.

(– Аррооуууууу.)

– Да. – Каким-то образом даже через подушку я понял, что Оливер улыбается. – Забота о твоих чувствах – одна из самых ужасных моих черт.

– И правда.

– Постараюсь исправиться. А пока – что случилось?

(– Арр-арр-арроооуууууууу!)

Такие разговоры и без того давались нелегко, а уж когда этажом ниже тосковал несчастный щенок – тем более. Поэтому, когда мой рот с молчаливого согласия мозга произнес: – Это из-за Спада, – технически это даже не было ложью.

– Вообще-то я об этом подумал.

Оливер сунул руку в карман пижамы – оказывается, я состоял в длительных отношениях с человеком, который носил пижамы с карманами, – и достал маленький пластиковый пакетик. На мгновение мне показалось, что он выбрал крайне неадвокатский способ решения проблемы и собирается предложить нам обдолбаться до беспамятства.

Честно говоря, я бы не отказался.

– Со счастливым вторым днем собаковладения, – сказал Оливер, высыпая мне в ладонь пару синих силиконовых берушей.

Я оценил заботу, но…

– Ты ведь понимаешь, что проблема не в шуме, да?

– Понимаю. Но будет проще, если ты не будешь его слышать.

(– Арр-арр-арроооуууууууу!)

– Не уверен, – осторожно начал я, – что хочу облегчить себе задачу по игнорированию плачущей собаки.

Оливер вздохнул.

– И это очень мило с твоей стороны. Но лучший способ отучить собаку плакать – не реагировать на ее плач.

– Ладно, но… – Я барахтался, как человек, который не прочитал ни одной книги о собаках. – Разве это не что-то вроде токсичной собачьей маскулинности? Мы не учим его подавлять свои чувства?

Любая мысль о том, что Оливер проявляет бессердечие, испарилась, стоило мне увидеть его взгляд – полный сочувствия и грусти.

– Люсьен, – сказал он, проводя кончиками пальцев по моей щеке, – я очень рад, что мы решились на этот шаг вместе. Но у нас должно оставаться наше пространство. Наше время. Если наша спальня превратится в место, где мы только и делаем, что переживаем за Спада, долго я так не выдержу.

(– Аррооуууууу)

Когда Оливер выразился именно так, я тоже понял, что долго не выдержу. Я издал неопределенное: «Ну, наверное» и вставил беруши.

В буквальном смысле они помогли. Я больше не слышал ни Спада, ни почти ничего вокруг. Вот только вместо того, чтобы слушать, как моя собака надрывается от тоски, я начал представлять, как моя собака надрывается от тоски. Что, если уж на то пошло, было еще хуже.

Оливер наклонился и поцеловал меня на ночь. Потом, забыв, что я только что вставил беруши, что-то сказал.

– Что? – переспросил я, не вполне понимая, насколько громко говорю сам.

Он повторил.

Судя по тону, это должно было прозвучать утешающе. Поэтому я просто кивнул, устроился в своем привычном положении для засыпания у Оливера под боком и закрыл глаза.

– Люсьен, – сказал на следующее утро Оливер. – Так продолжаться не может.

Мы со Спадом высунули головы из гнезда из одеял, которое я соорудил для нас.

– Я знаю. Просто…

Вот только никакого продолжения после «просто» у меня не находилось.

Повисло долгое, неловкое молчание. Оливер смотрел на меня с таким выражением лица, что я почти начал скучать по временам, когда он просто злился.

– Я опаздываю, – наконец сказал он.

Оливер никогда в жизни не опаздывал. Но отчасти потому, что ему всегда казалось, будто он опаздывает. И сильнее всего это чувство мучило его именно тогда, когда он был расстроен.

– Оливер, – начал я. – Я…

– Пожалуйста, позаботься о Спаде. Его нужно покормить и вывести на улицу. Увидимся вечером.

И с этими словами мой замечательный бойфренд-адвокат вышел из дома, волоча за собой грусть, словно клочок туалетной бумаги, прилипший к безупречно чистому ботинку. Грусть-туалетную-бумагу, которую прилепил туда я.

– Мруф? – спросил Спад, сунув язык мне в ухо.

– Не сейчас, – ответил я.

Наверное, голос у меня прозвучал достаточно твердо, потому что он издал унылое:

– Мруф…

И отвернулся.

От этого мне стало вдвойне паршиво, потому что, хотя вселенная поставила меня перед выбором между грустным Спадом и грустным Оливером, не позволяя сделать счастливыми их обоих одновременно, судя по всему, я вполне мог сделать несчастными их обоих в любом случае.

Решив стать хотя бы немного менее никудышным собаковладельцем, я покормил Спада – к его великой радости, – вывел его на улицу – к его великой радости, – а потом, надеясь заработать немного очков в глазах Оливера, заполнил Хронику Испражнений:

7:05 – покакал и пописал, вроде бы все выглядело нормально.

Несмотря на то что никаких встреч в тот день не предвиделось, я надел брюки, чтобы чувствовать себя хоть немного профессионалом во время работы из дома. После Beetle Drive⁷ прошло уже несколько недель, и накопилось немало дел по выбиванию обещанных пожертвований из людей, которые не спешили расставаться с деньгами.

В основном я с этим справлялся, хотя мысли постоянно возвращались к истории с графом (новостей не было), к истории с Оливером (тоже никаких новостей, даже в обеденный перерыв) и к истории со Спадом (новости состояли исключительно из туалета и лакомств).

Часам к двум мне надоело притворяться серьезным взрослым человеком, умеющим раскладывать проблемы по полочкам. Я рухнул на диван и позвонил маме по FaceTime. Точнее, попытался позвонить маме. На самом деле я дозвонился до стены, которая радостно приветствовала меня:

– Люк, сынок!

– Привет, Джуди, – сказал я стене. – Не могла бы ты развернуть iPad? И… – добавил я после экстремально крупного плана ее левой ноздри, – отодвинуть его чуть подальше?

В конце концов Джуди удалось добиться более-менее приемлемой картинки.

– Одиль подойдет через минуту-другую. Она сейчас слегка… застряла.

– Боже мой.

Я мгновенно сел прямо – из чувства долга. Потому что прекрасно знал: стоит мне хотя бы раз не отреагировать, и мама действительно окажется при смерти.

– С ней все в порядке?

– Честно? Не очень. Она опасно близка к тому, чтобы окончательно все бросить.

У меня тревожно екнуло сердце.

– Погоди. Что?

– Ну ты же знаешь, как это бывает. Доходишь до определенного момента и вдруг понимаешь, что дальше продолжать уже не стоит. Будто перепробовала все возможное и уже видишь, чем все закончится.

Сердце у меня немедленно вернулось на место. Это было совсем не похоже на маму. Точнее, похоже, но только в одном очень конкретном случае.

– У тебя опять проблемы с Wordle?

– Как успехи, Одиль? – крикнула Джуди.

– Не отвлекай меня! – крикнула мама в ответ, хотя, судя по всему, находилась в той же комнате. – Это важно. Я тут буквально на волоске держусь.

– Сколько попыток осталось? – спросил я.

– Одна. Речь идет о жизни и смерти.

Я смирился с тем, что какое-то время мне придется общаться с собственной матерью через восьмидесятилетнюю женщину.

– Может, я помогу?

– Нет. Никто не может мне помочь. Это я должна сделать сама.

– Мам, – сказал я, – вообще-то я сейчас слегка паникую из-за своих отношений, собаки и всего остального. Так что, может… не знаю, как сказать это так, чтобы это не прозвучало неблагодарно, но нельзя ли уделить чуть меньше внимания угадыванию пятибуквенных слов и чуть больше – мне?

– Но ее серия побед! – воскликнула Джуди. – Ее серия!

– Нет-нет-нет, – заявила мама, внезапно появляясь в кадре. – Мой сын важнее. Хотя… – Она расплылась в улыбке. – Если тебе вдруг приходит в голову слово из пяти букв, оканчивающееся на -over, это было бы очень полезно. Иначе мне конец. Все зависит от того, окажешься ты прав или нет.

Украдкой я открыл новую вкладку и загуглил сегодняшний ответ Wordle.

– Это cover.

– Может быть, mover, – предположила Джуди. – Или lover. Или hover.

– Это cover, – сказал я. – Поверь мне.

Мама посмотрела на меня тем самым взглядом «я прекрасно знаю, что ты натворил», который был мне знаком с детства.

– Люк, ты пользовался Гуглом.

– Нет, – соврал я.

С явной неохотой мама ввела слово.

– Ты оказался прав, mon caneton, но я хочу, чтобы ты знал: никакого удовольствия от этой победы я не испытываю. А теперь скажи, зачем тебе понадобилась твоя maman?

– Это… – Я неловко поерзал. – Это из-за собаки.

Глаза у нее округлились.

– Собаки? – вскрикнула она. – О нет. Она умерла? Она умерла, да? Люк, с этого и надо было начинать! Это гораздо важнее какого-то там Wordle.

– Она не умерла. Вот же она.

Я указал на Спада, который, если уж быть честным, уткнулся носом мне в бок и дремал вполглаза.

– Это твоя собака? – спросила мама. – Я думала, это картошка.

– С какой стати мне обнимать картошку?

– Как твоя мать, – она подняла глаза к потолку, – я не вправе тебя осуждать.

Это было нелегко переварить. С одной стороны, мне не хотелось, чтобы мама считала, будто я регулярно созваниваюсь по видеосвязи, прижимая к себе картошку эмоциональной поддержки. С другой – было приятно знать, что, если бы я действительно так делал, она бы меня поддержала.

– Это Спад, – объяснил я.

– То есть все-таки картошка? – уточнила мама.

– Нет, мы назвали его Спадом.

– Почему?

– Потому что, когда он был совсем маленьким, был похож на картошку.

– Он и сейчас похож на картошку.

– Ничего подобного, – возразил я. – Совсем не похож.

– Люк, ты уверен, что это собака, а не картошка?

– Да. У него есть уши. У многих картошек есть уши?

– Глазки есть.

Мысль просочилась мне в голову, как ледяная вода.

– Мам, ты меня сейчас разыгрываешь?

– Самую малость. – Она совершенно не раскаивалась. – Хотя, если честно, на картошку он действительно похож.

– Ты разовьешь у него комплексы.

– Не переживай, – вмешалась Джуди. – Собаки довольно стойкие создания.

– Но вообще это очень мило, – добавила мама. – То, как ты заботишься о своем щенке. Прямо как в том меме.

За последние несколько лет в мире произошло немало по-настоящему ужасных событий. Но в моем личном рейтинге катастроф ничто не могло сравниться с тем, что мама открыла для себя интернет.

– В каком еще меме?

– Ну в том. Где есть мужчина, который не хочет собаку, но семья идет наперекор его желанию и все равно заводит ее. Из-за этого отношения между мужчиной и семьей рушатся, поэтому, думаю, семьи в меме и нет. А потом мужчина, через боль и одиночество, обращается к собаке и находит в ней утешение.

Некоторое время я молчал.

– Это самая мрачная трактовка мема про собаку, которую мне доводилось слышать.

– Очень трогательная история, Люк, о человеке, который обретает дружбу в самый тяжелый момент своей жизни. А еще, – задумчиво продолжила она, – в ней есть глубокая трагическая ирония: сначала семья выбирает собаку вместо мужчины, а потом мужчина выбирает собаку вместо семьи.

Каким-то образом, как и всегда, мама ухитрилась продраться сквозь хаос к неожиданно здравой мысли.

– Забавно, что ты об этом заговорила, – сказал я. – Потому что, кажется, я могу оказаться на фотографии без Оливера.

Мама понимающе кивнула.

– На фотографиях нет ни тебя, ни Оливера. Там только собака.

– Я имею в виду метафорическую фотографию жизни.

– Ты опять смотришь на вещи каким-то странным образом? – спросила женщина, которая только что превратила мем про человека и собаку в душераздирающую семейную драму о потере и исцелении. – Я давно знаю Оливера и совершенно не верю, что он из тех людей, которые заставят тебя выбирать между собой и щенком.

– А если заставит, – добавила Джуди, – разводись. Я так делала каждый раз.

Я не мог понять, помогало ли то, что мама и Джуди не способны удерживаться на одной теме дольше шести секунд, или, наоборот, делало этот разговор совершенно невозможным.

– И сколько раз это было?

– Два или три. Уже сбилась со счета.

У меня возникло множество уточняющих вопросов. Но, пожалуй, лучше было их не задавать.

– Не думаю, что Оливер требует от меня выбирать. По-настоящему нет. Если уж кто и требует, так это Спад.

– Выбирай собаку, – заявила Джуди с авторитетом, который приходит только с возрастом. – Собака тебя никогда не подведет.

– Не думаю, что Оливер меня подведет.

– Так я говорила о своем пятом муже. А потом он увлекся нардами.

Это определенно лучше было оставить без комментариев.

– Все нормально, – соврал я. – Просто Спад очень расстраивается, когда мы ложимся спать, а Оливер не пускает его в спальню. И поэтому мне приходится спускаться вниз и успокаивать его…

– Почему Оливер плачет? – перебила мама.

– Собака плачет.

Она сделала выразительный французский жест.

– Так гораздо логичнее.

– В общем, последние две ночи я провожу на полу в кабинете со Спадом. А значит, не провожу их с Оливером. Что как бы противоречит самой идее отношений.

– Хочешь мой совет? – спросила Джуди. Вопрос был чисто риторическим. – Бросай этого типа.

– Но мне очень нравится Спад, – возразил я, прижимая его чуть крепче. – Для меня это был важный шаг, и я не хочу отказываться от него.

Джуди покачала головой.

– Не Спада. Оливера. Мужчина, который не позволяет собаке спать на кровати, вообще не мужчина.

– Ладно, но мне очень, очень нравится Оливер. И, по-моему, никто из нас не хочет, чтобы Спад до конца своих дней спал в нашей постели. У нас есть и другие занятия, для которых нужна кровать.

– Люк, – вмешалась мама, – если ты говоришь о сексе, так и говори: секс. Это как слово гей. В нем нет ничего плохого.

Я вздохнул.

– Хорошо. Мы с Оливером не хотим, чтобы Спад спал в кровати, потому что тогда нам будет сложнее заниматься в ней гейским сексом. Теперь довольна?

– Oui.

– А будет? – заинтересовалась Джуди. – Есть какие-то технические сложности, о которых я не знаю?

– Нет, – ответил я очень, очень быстро. – Просто ни я, ни Оливер не хотим заниматься сексом на глазах у собаки.

– Почему? Собаке все равно.

– Мне не все равно.

– Вообще-то я понимаю, о чем он говорит, Джуди. – Мама неожиданно пришла мне на помощь. – Я бы тоже не хотела заниматься сексом при собаке. Однажды я занималась сексом при Мике Джаггере, и этого вполне хватило.

Не помощь. Какая-то новая, ранее неизвестная бездна ада.

– Может, вернемся ко мне? – предложил я.

И, к счастью, мама согласилась.

– Ты же знаешь, что я люблю тебя, mon caneton, но мне кажется, ты делаешь из мухи слона. Прошло всего две ночи.

– Да, но Оливер говорит, что если я продолжу в том же духе, нам придется избавиться от Спада.

– Он именно так и сказал? – Это был тот мягкий голос, которым мама обычно разбирала мои глупости по косточкам. – Прямо этими словами?

– Ну… нет, – признался я. – Но Спаду нужны дисциплина, последовательность, границы и все такое. А я ему этого не даю.

– Есть не один способ содрать шкуру с собаки, Люк.

Я прикрыл Спаду уши ладонями.

– Мам, сейчас была не самая удачная фраза.

– Ты же знаешь, что я тоже люблю Оливера, – сказала мама. – Но ты человек, который делает из мухи слона, а он человек, который считает, что его способ – единственно правильный. И это даже неплохо, потому что иначе вы бы давно друг друга поубивали.

– Спасибо, мам.

– Я вообще-то сделала вам комплимент. Я сказала, что вы не законченные придурки.

– Из чего следует, что хотя бы отчасти придурок я все-таки законченный.

Она пожала плечами.

– Время от времени все ведут себя как придурки. Но из-за разных взглядов на воспитание собаки Оливер тебя не бросит.

– Я бы бросила, – заявила Джуди.

– Да, – мама покосилась на нее, – но Люк не стал бы с тобой встречаться, потому что он гей, а ты очень, очень старая.

Джуди гордо хлопнула себя по груди.

– Эстетика старушки. Хэштег #всеещеприделах.

– Но у меня ведь нет никакой философии собаководства, – сказал я, возвращая разговор в нужное русло. – Я вообще не понимаю, что делаю.

– Люк, Оливер тоже не понимает. Просто он гораздо лучше тебя умеет делать вид, что понимает.

– Нет, но… – Я увяз в собственном ощущении неполноценности. – Он хотя бы прочитал все эти книги про собак и все такое.

– И что? – фыркнула Джуди. – Я за всю жизнь ни одной книги не прочитала. Ни про собак, ни про что другое. – Она щелкнула пальцами. – Майкл Кентский, ко мне, девочка.

И действительно, Майкл Кентский тут же появился в кадре, запрыгнул Джуди на колени и приготовился получать дальнейшие указания.

– Хорошая девочка.

Джуди вытащила из кармана что-то похожее примерно на треть курицы и скормила это Майклу Кентскому.

– И еще, – мама отвернула камеру от трио Джуди-Собака-Курица, – чтобы читать книги, не обязательно быть адвокатом.

– Нет, но нужно хотя бы не быть ленивым и безнадежным.

– Ты не безнадежный, – сказала мама. – А ленишься только потому, что так проще.

– Ну да. В этом ведь и состоит определение лени.

Мама изобразила на лице выражение самодовольной мудрости, которая, если честно, была ею хотя бы частично заслужена.

– Ах, но ты уверен, что сейчас выбираешь более легкий путь, mon caneton?

Есть ли что-нибудь хуже, чем обратиться к человеку за советом и получить именно тот совет, за которым ты обратился?

В глобальном смысле – наверное, да. В тот момент – определенно нет.

Глава 9

– О господи, – сказал Оливер, входя в кухню. – Меня наказывают?

Я вывалил банку нута в сковороду с летними овощами, которые должны были запечься, а вместо этого слегка обуглились.

– Нет. Я готовлю тебе ужин. Потому что я тебя люблю, – мой голос становился все быстрее и тише по мере того, как я продолжал, – инамнужнопоговоритькоеочем.

– Кто вы и что вы сделали с Люсьеном О’Доннеллом?

– Очень смешно. – Я бросил в сковороду банку помидоров следом за нутом и близоруко уставился в смесь своих грустных и раскисших овощей. – Как вообще выглядит томление на медленном огне?

Оливер заглянул мне через плечо. – Не так. – Он потянулся мимо меня и прибавил огонь, а когда томатный сок забулькал – убавил обратно. Потом чмокнул меня в щеку с бесконечной нежностью и спросил: – Кстати, как там Спад сегодня?

– Хорошо, – сказал я, кивая. – Можешь сам проверить по Списку Косяков, если хочешь.

Он тихо засмеялся.

– Нет, я тебе верю. Раз ты можешь присмотреть за плитой – пойду переоденусь.

Откровенно говоря, мне всегда нравился этот момент – когда Оливер только собирался переодеться, придя с работы. Когда он еще весь застегнут и серьезен, но вот-вот перестанет быть застегнутым и серьезным. Но мои личные фантазии – не повод заставлять человека, которого я люблю, сидеть весь вечер в неудобной рубашке. Ну, разве что по особому случаю.

Я следил за овощами, пока Оливер бегал наверх, хотя и не вполне понимал, за чем именно слежу. Я вяло мешал варево и в кулинарном отчаянии наблюдал, как один из моих баклажанов распался на две обвисшие половинки, скрепленные лоскутком того, что раньше было фиолетовой кожицей.

Ну и ладно. Главное – намерение.

Решив, что лучше не станет, я разлил веганское месиво по двум тарелкам и украсил кинзой – примерно как кладут подушку на пятно на диване. Пока я нес их в столовую, из кабинета донеслось «Кто хороший мальчик?», и тут появился Оливер – в полном режиме Дома с Блэквудами. То есть в рубашке чуть поудобнее и брюках чуть менее официальных.

– Хороший знак, – сказал он, – что Спад уже сам идет в вольер.

Я поставил тарелку перед Оливером.

– Он прячется от моей готовки.

– Ну, значит, он воспринимает вольер как безопасное место.

– Тебе нужен вольер?

Оливер осторожно подцепил вилкой кусок чего-то, что могло быть перцем, могло быть кабачком, а могло быть кубиком нерастворившегося бульона.

– Нет-нет, это восхитительно. Спасибо тебе.

– Это не восхитительно, – сказал я. – Это отвратительно. Мы оба знаем, что это отвратительно.

– Восхитительно, что ты постарался.

Я не был уверен, как к этому относиться, и не нашел в этом ничего покровительственного. Может, дело в искренности, с которой Оливер это сказал. А может, осознание чужих слабостей без прикрас – важная часть взрослых отношений. Во всяком случае, я на это надеялся, потому что слабостей у меня хватало с запасом.

– Мы могли бы заказать доставку.

– Ни в коем случае. Ты это приготовил. Мы это едим.

– Отлично, теперь уже мне кажется, что меня наказывают.

– Если и так, – Оливер улыбнулся через стол, – то исключительно по твоей собственной вине. Так о чем ты хотел поговорить?

Я поерзал.

– Хм, там может оказаться несколько вещей.

– Одна из них, подозреваю, связана с тем, что ты две ночи спал на полу. По поводу второй я немного беспокоюсь, потому что не знаю, что это.

– Это не страшно, – сказал я. – Хотя, если честно, есть шанс, что НАВОЗЖ вот-вот накроется.

Улыбка Оливера аккуратно сложилась и убралась, уступив место именно той степени я здесь, и я не паникую.

– Неожиданно. Я думал, Жук-Драйв в этом году прошел хорошо.

– Прошел. Но большая часть финансирования шла от графа, а он как бы… отдал концы.

– Как бы? То есть он отдал концы самую малость?

Ладно, момент для уклончивости был явно выбран неудачно.

– Нет, он отдал концы по полной. Умер. Похоронили. Все честь по чести, с отпеванием в субботу и поминками в воскресенье.

– Мне жаль.

Я пожал плечами.

– Я едва был с ним знаком.

– Но он был колоритным человеком.

– Если судить по тому, что я знаю, его интересовали только работницы секс-индустрии и навозные жуки.

Одна бровь Оливера поднялась с порочным удовольствием.

– Типичный британский пэр?

– Говорят, он умер на батуте с тремя стриптизершами.

– Значит, – бровь Оливера так и осталась в порочном положении, – точно типичный британский пэр.

Я обожал Ироничного Оливера. И Оливер знал, что я его обожаю, а значит, это, скорее всего, было намеренной попыткой меня подбодрить. – Есть еще кое-что, – продолжил я без особого энтузиазма. – Возможно, он не оставил завещания. И если так – мы можем крепко влипнуть.

– Маловероятно. – Оливер капитулировал на овощном фронте, и я не стал спорить. Он собрал тарелки и унес на кухню, где сразу же загрузил их в посудомойку – ну разумеется. – Это не моя специализация, но даже если он умер без завещания, наследник скорее всего оставит все как есть. Целенаправленно разрушать дело жизни покойного родственника – это, как бы это сказать… некрасиво.

Я поплелся за Оливером на кухню с наименее щенячьим видом, какой мог изобразить, и привалился к дверному косяку.

– Спасибо, что объяснил простыми словами.

– Пожалуйста, – сказал он с усмешкой.

Господи, как я провел две ночи на полу без этого человека, без его бровей, без глаз под этими бровями, без его усмешки и губ, без его рук, без его… Ладно, я просто перечислял части тела, к которым сам себе запретил доступ.

– Слушай, – начал я. – Насчет…

В коридоре зацокали лапы, и крошечный пушистый комок просунул морду между моими ногами.

– Насчет него, – закончил я.

– Мрррф? – спросил Спад.

Я присел и почесал его за ухом – там, где ему нравилось больше всего.

– Привет, Спад. – Оливер подошел присоединиться к чесанию. – Был хорошим мальчиком сегодня? Хорошим мальчиком для папы Люсьена?

Папа Люсьен звучало куда менее дико, чем я ожидал, но я все равно запротестовал для порядка.

– Оливер.

– Прости. – Он с нарочито серьезным видом закашлялся, пряча смех, и продолжил трепать Спада. – Был хорошим мальчиком для Люсьена О’Доннелла, Хозяина Собак с Фобией Обязательств?

Я поднялся, спасаясь от вполне заслуженных насмешек Оливера, сложил руки и принял серьезный вид.

– Заткнись. Он был хорошим мальчиком. Он был и остается лучшим мальчиком. И это примерно то, о чем я хотел поговорить.

– Мне все равно, насколько песик хорош, – сказал Оливер, вкладывая в слово песик больше серьезности, чем я считал физически возможным, – в нашей кровати он не спит, и ты не можешь вечно жить внизу.

– Я знаю. Но мне кажется, здесь есть компромисс.

Оливер и Спад оба посмотрели на меня – Оливер с легким нетерпением, Спад просто по-собачьи.

– Мы уже это обсуждали. Ему нужно учиться, и нам нужно быть последовательными.

– Да. Но я кое-что почитал… – Я осекся, потому что Оливер посмотрел на меня с неприятно удивленным видом. – Эй. Я умею читать.

– Да, но обычно предпочитаешь не читать.

– Это о моей грамотности или о нашей собаке?

– Судя по всему, о том и о другом.

– Ладно, так вот, – я упрямо продолжил, – одна из книг, та, где на обложке щенок…

– Люсьен, там на всех обложках щенки.

– Щенок на обложке вот так. – Я поднял руку, изображая щенка, подающего лапу. – И в этой книге написано, что хотеть, чтобы твоей собаке не было грустно – это нормально и правильно, и что делать для этого кое-что – тоже нормально.

– Я прочитал все книги про щенков, и ни в одной не рекомендуется спать на полу в кабинете.

Оливер умел быть несносно упрямым, когда ты предлагал ему, как выразилась мама, пойти в обход.

– Нет, но там написано, что можно позволить щенку спать в своей комнате в вольере первые несколько дней или недель.

– Это, может, и написано в одной книге, но это не…

– Не говори «не консенсус».

Оливер смотрел почти обиженно – что было ему несвойственно.

– Ну, не консенсус же.

– Ладно, но…

– Что вероятнее, – он уже переходил от обиды к напору, – что этот один автор открыл неизвестный прежде метод воспитания щенков, при котором не нужно делать ничего эмоционально тяжелого, или что все остальные правы, а книга, которая тебе нравится, просто тебе нравится?

У меня начало складываться представление о том, каков Оливер в суде, и это представление мне как раз совершенно не нравилось.

– Я не думаю, что это вообще ситуация «кто прав, кто не прав», – сказал я ему, с тоской осознавая, что он лучше оперирует словами. – Это не вопрос правоты.

– Разумеется, это вопрос правоты. Я не хочу быть хозяином собаки, который не может совладать с питомцем, потому что в свое время не проявил твердости.

Честно говоря, я надеялся, что этот разговор пойдет в направлении: «Господи, Люсьен, ты совершенно прав, как я мог быть таким дураком». Но надежда – не то же самое, что ожидание. И, что хуже всего, я почти слышал голос Дэвида Блэквуда в интонациях Оливера. Тот урок, который так и не был усвоен до конца: что тебе полезно то, что тебе больно.

– Слушайте, – сказал я обоим – и Оливеру, и Спаду. – Давайте хотя бы уйдем из кухни.

Мы перешли в кабинет, я открыл дверь на террасу, чтобы Спад мог побегать по саду, а Оливер сел на ступеньку, и я встал рядом, лениво бросая мяч куда-то в сторону Спада.

– Можем хотя бы попробовать? – спросил я наконец.

– Ты действительно хочешь каждый вечер разбирать вольер, переносить его в нашу комнату, а потом утром собирать обратно?

– Я сам буду заниматься этим.

– Люсьен, – Оливер потер лоб тем своим движением что мне с тобой делать, – если это не сработает…

– Тогда я хотя бы не потрачу две недели на сон на полу?

– То есть ты говоришь: либо делаем по-моему, либо ты окончательно переезжаешь в кабинет. – Оливер перешел от потирания лба к откровенному недовольству.

– Ты сам сказал: или делаем по-твоему, или возвращаем Спада в приют.

– Это не Леди и Бродяга. Приют – совершенно нормальное место для собаки. И вообще, это не моя позиция – это правильная позиция.

Я не дошел до ответного недовольства, но к неверию прибился вплотную.

– Господи, ты слышишь себя?

– Что ты имеешь в виду?

– Я буквально прочел мнение кинолога из книги, которую ты сам купил, и он говорит, что эту проблему можно решать по-разному – как и большинство проблем, вообще-то, – а ты даже пробовать не хочешь, потому что… – Я швырнул мячик с такой злостью, что он врезался в дверной косяк и отскочил обратно в кабинет, вызвав у Спада полное недоумение. – Потому что для тебя все имеет ценность только тогда, когда дается через мучения. Вот и все.

Я не привык злиться на Оливера. И, если честно, совершенно не умел этого делать.

– Я пошел спать.

Обиженно завалиться спать – одновременно лучшая и худшая идея на свете. Вероятно, с точки зрения зрелого взрослого человека и ответственного хозяина собаки это был не самый разумный способ справляться со своими чувствами. Но чувства вообще штука утомительная. К тому же я уже две ночи подряд спал на полу. Поэтому я завернулся в одеяло, как сосиска в тесто, надулся на весь мир и отключился, а в себя пришел только тогда, когда Оливер разбудил меня спустя вполне приличный промежуток времени.

– Люсьен, – сказал он. – Мне жаль.

– И? – ответил я с минимально возможной обидой.

– И, возможно, ты прав.

– Возможно..?

– Я посмотрел, – он сделал жест щенок подает лапу, – ту книгу. И вполне вероятно, что я несколько увлекся предвзятостью подтверждения.

Я выглянул на него из-под защитного панциря из одеяла.

– Значит, можем попробовать?

– Можем попробовать.

– Я правда перенесу вольер.

Он сел на край кровати.

– Не нужно. Вдвоем будет проще.

– Ладно, – сказал я.

– Ладно, – согласился он.

Было это странное ощущение конца ссоры, которое не совсем катарсис – потому что скандала толком не было, – и не совсем победа, хотя технически я добился своего. Что-то вроде приглушенного, не такого хорошего, как должно быть, разрешения: рад, что все кончилось, но слишком помнишь, что это было. Не помогало и то, что в глазах Оливера все еще держалось легкое трагическое выражение.

– Люсьен, – сказал он спустя некоторое время. – Ты… ты правда так думаешь?

– Насчет собаки?

– О моем мышлении. Ты цитировал меня: «хорошо только то, что отстой».

– Нет, – ответил я, а потом тут же все испортил, добавив: – Ну, не совсем. Просто… В общем…

Подвести итог было непросто. Люди были сложными, жизнь была сложной, и невозможно было описать человека одним предложением или короткой репликой.

– Просто большую часть времени ты невероятно добрый, чуткий и вообще замечательный, но иногда ты… не знаю… будто теряешься?

Про себя я почти не сомневался, что эти «иногда» случались, когда он сталкивался с вещами, по поводу которых его отец наверняка имел бы Очень Сильное Мнение, а Оливер недостаточно доверял собственному опыту, чтобы ему возразить. Но такое замечание скорее спровоцировало бы спор, чем завершило его.

Будучи человеком куда лучше меня и куда менее склонным защищаться, Оливер, похоже, действительно задумался над моими словами.

– Мне хочется верить, что сострадание не из тех вещей, которые можно просто взять и забыть.

Я попытался пожать плечами, но они были слишком плотно закутаны в одеяло. С одной стороны, очень мило, что он способен к самоанализу. С другой – ужасно раздражало, что он способен к самоанализу.

– Ты не забываешь в буквальном смысле, – сказал я. – Просто ты так увлекаешься стремлением поступить правильно, что иногда перестаешь замечать, ради кого именно стараешься поступить правильно.

Он продолжал заниматься самокопанием. Как последний мерзавец.

– Да ладно тебе, – сказал я почти умоляюще. – Ты же знаешь, что не обязан быть идеальным постоянно.

Это вызвало легкую улыбку.

– Вообще-то я действительно это принимаю. Хотя понадобилось немало психотерапии, чтобы до этого дойти.

– И моей помощи, – добавил я. – Я тоже был полезен.

– Разумеется. Но, как ты сам указал несколько лет назад, романтические отношения не обязаны решать мои проблемы с психическим здоровьем.

– Да, но… – в этот момент я уже не понимал, изображаю ли неуверенность или действительно ее испытываю. – Не надо так уж меня недооценивать.

Оливер медленно принялся разворачивать меня из моего кокона-колбаски. Процесс был не слишком достойным, потому что я успел замотаться в одеяло в особый сверток дурного настроения и лежал сразу на обоих его краях. Но в конце концов меня все-таки раскоконили, и Оливер навис надо мной с тем сочетанием нежности и целеустремленности, которое неизменно превращало меня в кашу.

Сексуальную кашу. Очень даже пригодную к употреблению.

– Никому не говори, – прошептал он, – но ты мне нравишься даже больше, чем мой психотерапевт.

Прошло, кажется, несколько дней. И хотя мне ужасно не хватало возможности нормально спать, это было далеко не единственное, по чему я скучал.

– Ох… как хорошо.

– Хотя бы потому, что ты не берешь с меня почасовую оплату.

– Возможно, если бы брал, ты бы внимательнее меня слушал.

Да, бывали моменты, когда стоило бы надуться. По крайней мере, если ты – это я. Но момент, когда вы с бойфрендом плавно переходите от ссоры к примирительному сексу, определенно к ним не относился. К счастью, Оливер либо был взрослее меня, либо просто сильнее хотел секса.

– Я это заслужил, – признал он. – И обещаю, что впредь буду стараться лучше. Более того…

– Его голос стал мягче. – Пожалуй, я могу начать прямо сейчас.

– Не уверен, что мне нравится, к чему все это идет.

Он потерся носом о мою шею.

– Это неправда, да?

– Ну, разумеется, неправда. Но в постели ты и так прекрасно меня слушаешь. – Я издал какой-то жалобный звук, наполовину от смущения, наполовину от желания провалиться сквозь землю. – Ты же знаешь, я ужасно обращаюсь со всеми этими сексуальными словечками и фразами вроде: «Сделай мне вот тут» или «Засунь это вот сюда», или «О да, детка». И потом, разве у нас нет собаки, за которую мы отвечаем?

– Тебе следует знать две вещи, – очень серьезно сказал Оливер. – Во-первых, я ни при каких обстоятельствах не попрошу тебя говорить: «О да, детка». А во-вторых, последний раз Спад сходил по-большому восемнадцать минут назад.

Я уставился на него.

– Зачем мне это знать? Нет, серьезно, зачем? Когда ты пытаешься завести меня грязными разговорами, а я, между прочим, вполне могу такое любить – и, да, люблю, – это совершенно не та грязь, на которую я рассчитывал.

Оливер слегка покраснел.

– Я лишь хотел сказать, что он спит и нас никто не побеспокоит.

– Тогда можно было ограничиться тем, что он спит, и не впутывать в сюжет собачьи какашки.

– Я не хотел, чтобы ты беспокоился о его нуждах, пока мы… – Ответственный Хозяин Собак Оливер покинул комнату, уступив место Куда Более Интересному Оливеру, – пока я демонстрирую тебе свои навыки послушания.

Я издал что-то вроде вскрика.

– Насколько, по-твоему, я самоотверженный человек?

– Больше, чем притворяешься, – сказал Оливер, перехватывая мои запястья и уверенно прижимая их к подушке.

– Ну и насколько же трудным ты собирался сделать это дело – отвлечься от тебя?

– Я намеревался сделать его очень трудным.

– Не знаю, – я чуть привстал и куснул его за подбородок, – я довольно легко отвлекаюсь.

Оливер мягко надавил, укладывая меня обратно. Без малейшего труда – потому что я и не думал особо сопротивляться. – Думаю, я сумею удержать твое внимание.

И удержал. Еще как удержал.

Не только сексом. Ладно, немного сексом. Но в основном чем-то, что отвлекло меня от всего остального.

Я смутно осознавал, что двигаюсь, но не вполне соображал, почему, – пока Оливер не снял меня с подушки и не притянул к себе.

– Я знаю, что ситуация с НАВОЗЖ… ну, ситуация дерьмовая.

Я тихо засмеялся.

– Да. Очень ситуация. Много дерьма. Вау.

– Но что бы ни случилось, мы справимся вместе.

Сквозь нарастающую усталость я кое-как выдавил жалкое «ура» и приготовился отключиться. Но что-то меня зацепило. Ощущение, что оставил духовку включенной. Или, по крайней мере, то, чем я полагал должно быть это ощущение – с учетом того, что духовкой я пользовался от силы пару раз в жизни.

– Я выключил духовку? – спросил я.

– Судя по состоянию запеченных овощей, – дыхание Оливера скользнуло по моей щеке, – ты ее, кажется, вообще не включал.

– Нет, нет, там был дым и все такое.

– А, значит, это были овощи на дыму.

– Да, – пробормотал я. – Это был тонкий средиземноморский аромат, который ты не оценил.

– В любом случае все было хорошо, когда я ходил выключать свет.

– Хорошо. – Но ощущение не отпускало. – А входная дверь закрыта?

– Люсьен, что происходит?

– Не знаю. Что-то… не так.

– Смею предположить, – сказал Оливер. – Но не то, что ты думаешь. Разве что «не так» – это то, что ты не лежишь на полу в кабинете?

Я, пожалуй, не вполне соображал, но это прозвучало убедительно. – Наверное, оно. – Мысли спотыкались в моей голове, как пьяные студенты, ковыляющие домой в три ночи. Потом одна мысль споткнулась насквозь через весь мозг, через мозговой ствол – и вывалилась у меня изо рта. – Мы правда это делаем, да?

Оливер провел кончиками пальцев по моей спине.

– Да. Именно это.

– Все это. С собакой и вот… со всем.

– Да.

«Это хорошо, – сказал мой окончательно поплывший мозг. – Это очень хорошо».

– Со Спадом все в порядке?

Оливер поцеловал меня в затылок. – Крепко спит.

– О, – сказал я.

– Тебе тоже пора.

И потом, прежде чем я успел толком понять, что происходит, я уже спал.

Часть вторая

Осень/Зима

Глава 10

– Так вот, Алекс, – сказал я, практически столкнувшись с ним носом к носу, потому что мы впервые за долгое время оказались в одной комнате. – Какой сыр больше всего любят пираты?

Алекс оживился – точь-в-точь как Спад при виде лакомства.

– А, знаю эту. Но это вопрос с подвохом. Пираты любят не сыр. Они любят море.

Даже по меркам Алекса Тводдла это был какой-то совершенно новый уровень безумия.

– Прости, что? Почему ты вообще решил, что я спрашиваю про море? У тебя что, инсульт?

– Вроде нет. С лицом все нормально. – Алекс улыбнулся. Потом поднял обе руки. – Руки слушаются. Речь не нарушена?

– Нет, я употребил «инсульт» в переносном смысле – в значении «я не понимаю, что ты несешь».

– А. – Он опустил руки. – Тогда инсульта нет. Точнее, инсульт есть, но в переносном смысле. Извини, кажется, я немного запутался в метафоре.

– Почему, – спросил я – зная, как всегда, что не стоит спрашивать, – любимый сыр пирата – это море?

– Ну, в прошлый раз именно так и было.

Я мысленно пролистал триста семьдесят с лишним анекдотов, рассказанных Алексу за последние несколько лет, и наконец вспомнил: в микроавтобусе по дороге на его же чертову свадьбу. – Подожди, там была любимая буква алфавита у пирата.

– Разве принцип не тот же?

– Нет, – сказал я ему. – Потому что никакого принципа нет. Это разные анекдоты, никак между собой не связанные.

Алекс смотрел с привычным озадаченным видом.

– Тогда какой сыр все-таки любят пираты?

– «Ярррлсберг».

– Не «Морсберг»?

– Нет.

С упорством, которому мог бы позавидовать мой пес, он спросил:

– Почему нет?

– Потому что никакого «Морсберга» не существует.

– «Яррлсберга» тоже не существует.

Мой мозг в этот момент делал то, что можно было бы описать как судорожное хватание меня за рукав с криком: Брось его, Люк, он этого не стоит! – но я, как футбольный фанат на грани задержания за пьяное буйство, все равно продолжил. – Нет, существует.

– Правда?

Навыков у меня не хватало по многим направлениям. Готовить, например. Или что-то чинить своими руками. Или связать больше трех слов по-французски, хотя французский – родной язык моей матери. Или, судя по всему, описывать сыр.

– Это… мне кажется, это один из тех, с дырками? Может, немного резиновый?

Алекс состроил то озабоченное выражение, которое он использовал, когда пытался морочить мне голову, внушая, что настоящий мир – это тот, в котором живет он, а не тот, который я помню, до того как он открыл рот.

– По-моему, это эмменталь.

– Думаю, сыров с дырками больше одного.

С роковым пониманием Алекс кивнул.

– И пираты любят именно такой?

– Пираты, – сказал я очень медленно и очень четко, – любят слог яррр.

– Наверное, – согласился Алекс, ухмыльнувшись. – Хотя по моему опыту – не так сильно, как слог моррр.

Неужели я только что проиграл?.. Неужели я проигрываю каждый раз, вот уже восемь лет подряд?

Блядь.

– До встречи на совещании, – сказал я.

– Ты не имеешь в виду..? – Потом глаза Алекса округлились. – Подожди. На каком совещании?

– На том, которое ты организовал?

– Это не сужает круг, дружище. Я организую два, а то и три совещания в месяц.

Я вздохнул.

– На совещании, которое ты организовал на сегодня. Где мы встречаемся с новым графом и, если повезет, никто из нас не лишится работы. На совещании, которое шесть недель невозможно было согласовать, потому что человек, с которым нам предстоит встретиться, был, цитирую, «не в настроении».

– Ах, это совещание.

Я кивнул и прошел в то, что мы из вежливости называли нашей открытой зоной свободной рассадки в офисе. На самом деле это был бывший кабинет Барбары Кленч – открытый, потому что в нем стоял ровно один стол, и зоной свободной рассадки, потому что в нем стоял ровно один стол. Стол, который в данный момент занимал Рис Джонс Боуэн.

– Привет, Люк, – сказал он, поднимая глаза. – Знаешь, что сейчас было бы чудесно? Чашка чаю.

– Намек принят, – сказал я ему. – Хочешь чашку чаю?

– Было бы замечательно.

– И мне тоже. – Это была Барбара Кленч, притаившаяся в углу – как человек, чей кабинет превратили в зону зону свободной рассадки и в котором она теперь не могла найти себе места. – Раз уж ты делаешь.

Я развернулся и вышел обратно из кабинета. С тех пор как удаленная работа вошла в норму, мы сократили штаб-квартиру НАВОЗЖ – нижний этаж здания теперь сдавался стартапу под названием ERECTUS, который, насколько я мог понять, разрабатывал приложение, которое не мог описать, чтобы подорвать индустрию, которую не мог назвать.

Формально кухня и туалеты были общим пространством, хотя на практике ERECTUS считал себя вправе лепить свои слоганы повсюду – так что чай я заваривал под огромным плакатом, провозглашавшим организацию Следующим Шагом в Цифровой Эволюции.

Могло быть хуже. Могло быть заражение крови.

Я как раз заваривал чай, бросая пакетики в кружки. Некоторые из них до сих пор щеголяли старыми лозунгами ERECTUS – еще с тех времен, когда компания в них верила. Я пытался решить, из какой пить: Изобретай новое, Совершенствуй без конца или Будущее начинается вчера, – когда оглушительный рев мотора заставил меня выглянуть в окно.

«Вот придурок», – подумал я, глядя, как мимо прогрохотал экологически катастрофический старинный мотоцикл. Следом пришла мысль: «Интересно, куда идет этот придурок», – когда мотоцикл остановился чуть дальше по нашей улице под рыжеющими листьями дуба.

За столько лет в НАВОЗЖ я, наверное, должен был бы научиться не задавать второй вопрос. Потому что всадник – лет шестидесяти пяти на вид, не меньше, явно решивший, что сохранность пепельно-серого ирокеза важнее шлема, – уверенно направлялся к нашей двери.

Оптимистичная часть меня, которую жизненный опыт пока еще не успел истребить, понадеялась, что он идет в ERECTUS. Надежда слабо затеплилась, когда на звонок открыл Хорс – один из сооснователей и, насколько я мог судить, единственный сотрудник ERECTUS, совместно с Тоддом. Потом Хорс сказал: «Нет» – единственный слог, который ему удалось произнести раздражающим образом, – и добавил: «Навозные жуки наверху». Что означало: перед нами новый граф Спиталхэмстедский, и если я не шевельнусь, первым человеком, которого он встретит в НАВОЗЖ, будет Алекс.

Я зашевелился, но, как оказалось, недостаточно быстро.

– …прости, дружище, – говорил Алекс. – Сейчас не могу тебя принять. Ожидаем важного посетителя.

– Алекс, – крикнул я поверх плеча человека, который почти наверняка и был этим важным посетителем. – Мне кажется, это он и есть.

Алекс окинул важного посетителя скептическим взглядом. Меня это покоробило: Алекс никогда ни на что не смотрел скептически. Однажды я сказал ему, что слово простак убрали из словаря, – и он не только проверил, но и провел остаток дня, обходя книжные магазины в поисках свежего издания словарей. – Вряд ли, Люк. Тип смахивает на деревенщину.

– Горжусь этим, – сказал важный посетитель голосом человека, который очень старательно старается не звучать очень по-аристократически.

– Видишь? – Алекс победоносно на меня кивнул. – Сам себя и опростил.

Сейчас можно было попытаться объяснить ситуацию Алексу, а можно было его проигнорировать. Игнорировать было явно проще. Честно говоря, по сравнению с попыткой что-либо объяснить Алексу, прогрызть кирпичную стену языком – это путь наименьшего сопротивления.

– Прошу вас. Сюда, – сказал я важному посетителю, направляя его в переговорную, она же зона свободная зона, она же бывший кабинет Барбары Кленч.

– Что ты делаешь? – воскликнул Алекс. – Нельзя просто пускать кого попало с улицы. Что подумает граф?

– Он подумает, что ты мудак, – сказал граф.

Алекс отшатнулся с видом неподдельного оскорбления.

– Попрошу не вкладывать подобные слова в уста пэра королевства.

Сам не знаю, было ли это актом милосердия или ударом под дых, но именно в этот момент Рис Джонс Боуэн решил проверить, как у нас дела.

– Привет, – сказал он. – Что тут происходит?

– Насколько я понимаю, – ответил я со скоростью человека, который отчаянно пытается не дать Алексу вставить хоть слово, – это новый граф Спиталхэмстедский.

Глаза Риса Джонса Боуэна округлились.

– Ого. Для графа вы выглядите довольно круто.

– Спасибо, – сказал граф, протягивая руку. – Сэйнт⁸.

– Очень любезно с вашей стороны, – Рис с энтузиазмом пожал руку. – Но вообще-то я просто дружелюбный человек.

– Имя, – сказал граф Спиталхэмстедский, который, судя по всему, предпочитал имя Сэйнт и страдал аллергией на длинные предложения.

Рис издал звук внезапного понимания.

– А-а-а. Рис Джонс Боуэн. А вас как зовут?

– Сэйнт, – сказал Сэйнт.

– Послушайте, – Алекс вновь ворвался в разговор, как совершенно ненужный ремейк девяностых, – граф вы или нет…

– Он, мать его, граф! – прорычал я.

– …но мой друг задал вам вполне вежливый вопрос, а вы в ответ раз за разом повторяете одно и то же слово, словно мой дядя Арчибальд после того неприятного случая с крокетным молотком.

– Меня зовут, – повторил граф с куда большим терпением, чем проявил бы на его месте я, – Сэйнт.

– Ага! – воскликнул Алекс. – Значит, вы самозванец. Граф Спиталхэмстедский совершенно точно не может зваться Сэйнтом. Можете свериться с Burke’s Peerage, если хотите.

– Меня зовут, – повторил граф, теперь уже с тем уровнем раздражения, который я бы на его месте счел совершенно оправданным, – Хилари Топвит Сент-Джон Эдмонтон Блум де Ланси, четырнадцатый граф Спиталхэмстедский. Но я предпочитаю Сэйнт.

– И почему же? – спросил Алекс.

– Из-за таких людей, как мой отец, мой дед, мой прадед… и вы.

Не сумев провести в жизнь план «давайте сделаем этого человека похожим на нас», несмотря на то, что я лично разослал всем соответствующую памятку, Алекс ощетинился.

– А мне ваш отец нравился. Прекрасный был человек.

– Он был паразитом, – с горечью сказал Сэйнт. – Как и все остальные.

За годы работы я научился не задавать лишних вопросов, но сейчас мне стоило огромных усилий не спросить, кто именно эти остальные и почему сам Сэйнт, только что унаследовавший титул, состояние и благотворительный фонд по защите навозных жуков, к ним не относится.

– Кто… – начал Рис Джонс Боуэн.

Я хлопнул в ладоши.

– Давайте уже начнем собрание.

Ровно в десять доктор Фэрклаф вошла в дверь переговорной, свободной зоны и бывшего кабинета Барбары Кленч одновременно. Ровно в десять ноль одну мы уже сидели за столом, а Алекс пытался запустить презентацию доктора Фэрклаф.

Еще через восемь минут Алекс по-прежнему пытался запустить презентацию, а доктор Фэрклаф сказала:

– Пожалуй, пока обойдемся без наглядных материалов.

– Уже почти готово. – Алекс включил проектор, продемонстрировав нам заставку своего рабочего стола. На ней красовался герб Тводдлов. – Просто ищу файл. Я понимал, что он важный, поэтому утром убрал его в надежное место.

– Благодарю вас за то, что пришли, – продолжила доктор Фэрклаф, обращаясь почти исключительно к графу, который ел печенье с выражением эпического безразличия. – Я доктор Фэрклаф, руководитель Проекта по исследованию и защите жесткокрылых, и хотела бы коротко рассказать вам о нашей работе и о том, какой вклад она вносит в экологическую и сельскохозяйственную устойчивость Британских островов.

За ее спиной Алекс наконец нашел что показать аудитории.

К несчастью, это оказалось селфи, сделанное на острове Мюстик с Миффи, его наследницей, светской львицей и женой.

Доктор Фэрклаф бросила быстрый взгляд через плечо и снова повернулась к графу.

– Геотрупиды… – начала она. – Мое сердце рухнуло. Ни одна успешная просьба о финансировании никогда не начиналась со слова геотрупиды. – …являются важной частью…

– Я вас сейчас остановлю, – сказал Сэйнт.

– Лучше бы не останавливали, – отрезала доктор Фэрклаф.

Сэйнт доел печенье, качнулся на стуле и водрузил ноги в тяжелых ботинках на стол.

– Просто не хочу тратить ваше время. По правде говоря, жуки были увлечением старика, а не моим.

– Жуки, как вы их называете, – сказала доктор Фэрклаф, – касаются всех без исключения, и сейчас я подробно объясню почему.

Мое сердце перестало падать только потому, что уже достигло дна Марианской впадины.

Статистически презентации, начинавшиеся со слова геотрупиды, имели чуть больше шансов на успех, чем презентации, в которых звучала фраза «сейчас я подробно объясню».

– Послушайте. – Сэйнт махнул рукой тем особым пренебрежительным жестом, на который способны лишь люди с терминальной стадией привилегированности. – Я ценю все, что вы пытаетесь сделать, но вам не убедить меня в том, что навозные жуки важнее школ, больниц или лекарства от рака.

Я так сильно прикусил язык, что едва не прокусил его насквозь.

Стоило кому-нибудь вытащить аргумент про школы, больницы и лекарство от рака, как защищать навозных жуков становилось практически невозможно. Любая попытка продолжить разговор мгновенно выставляла тебя человеком, окончательно потерявшим связь с реальностью.

А ведь десять секунд размышлений подсказали бы любому, что годовой бюджет НАВОЗЖ, пересчитанный в школы, больницы и лекарство от рака, позволил бы купить половину школьного класса, одну больничную койку или десятую часть клинического испытания препарата, которое почти наверняка закончилось бы ничем. Но люди почему-то очень не любили слышать, что их грандиозные планы спасения мира были всего лишь красиво оформленными проектами для самолюбования.

И хотя с моей стороны было несправедливо судить, у меня возникло ощущение, что Сэйнт как раз питал слабость к таким проектам.

Если бы только у нас был подходящий проект на продажу.

– Рак, – сказала доктор Фэрклаф, – это общий термин для целого ряда различных, хотя и связанных между собой заболеваний, которые крайне маловероятно поддадутся одному универсальному лечению.

Я каким-то чудом удержался от желания впечатать лицо в стол прямо перед собой.

– Доктор Фэрклаф хочет сказать, – пришлось мне вмешаться, – что исследования рака и без того получают огромное финансирование. А если вы хотите, чтобы ваши деньги действительно что-то меняли, небольшие организации вроде нашей способны добиться гораздо большего с куда меньшими ресурсами.

– Я понимаю, о чем вы, – заявил Сэйнт тем снисходительным, непробиваемым тоном, который я слишком часто встречал в своей работе. Обычно именно так кивали люди, в итоге выписывавшие чеки. – Но если уж начистоту, мне очень трудно воодушевиться насекомыми, которые едят дерьмо.

Тут он меня подловил.

Вся модель финансирования НАВОЗЖ держалась на людях, которые одновременно были достаточно экологически сознательны и достаточно очаровательно эксцентричны.

– Воодушевление, – предпринял я отчаянную попытку спасти ситуацию, прекрасно понимая, насколько она отчаянная, – вообще-то не является обязательным условием для поддержки благотворительной организации.

Сэйнт снова кивнул. Медленно. Вдумчиво. Так кивали люди, когда хотели сказать: «Я тебя услышал», хотя на самом деле ничего подобного не произошло.

– У меня есть влияние, – сказал он. – Платформа. Собственность. Я знаю, что мог бы стать заметным голосом правильного движения. Но сейчас слишком многое связано вот с этим. Он снова сделал тот всеохватывающий пренебрежительный жест рукой. – Со всем этим.

Впервые с момента появления Сэйнта Алекс почувствовал к нему сочувствие.

– Ох, когда смотришь на это под таким углом, ситуация и правда выглядит непростой. Нельзя же складывать все яйца в одну корзину. Я вот буквально на днях говорил Миффи: «Миффи, нам действительно нужны два дома на Мальдивах? А потом подумал: а что, если произойдет катастрофа и нам придется довольствоваться всего одной виллой?»

– Видите? – сказал Сэйнт, которого ничуть не смущало, что Алекс считает совершенно нормальной проблемой избыток мальдивских вилл. – Он понимает. И вам всем придется это понять тоже. В конце концов решение остается за мной.

– Разумеется, – сказал я, искренне благодарный Сэйнту за то, что он перебил меня прежде, чем я успел начать очередное «но…», которое ни к чему бы не привело.

– Я справедливый человек, – заключил Сэйнт, демонстрируя самое характерное качество людей, считающих себя справедливыми: непреодолимую потребность сообщать об этом окружающим. – Даю вам год. Завершите дела, найдите новую работу и все такое прочее. Экономическая ситуация сейчас непростая, и мне бы не хотелось выглядеть полным мудаком.

– Чрезвычайно великодушно с вашей стороны, – заметил Алекс, который, похоже, уже простил Сэйнту его заносчивость, потому что тот проявлял ее на приемлемом для аристократа уровне. – Хотя для памяти старика это все же сурово, не находите? В конце концов, Хилари действительно любил своих жуков.

– Да плевать мне на его наследие. Знаете, что он сказал, когда я заявил, что бросаю Оксфорд и уезжаю в тур со своей группой?

– Что? – спросил я с инстинктами человека, много лет профессионально вынужденного выслушивать богатых людей и их драму.

– Он сказал: «Де Ланси таким не занимаются». – Сэйнт нахмурился, глядя куда-то в прошлое с яростью человека, который сорок лет носил в себе одну и ту же обиду. – В итоге я сам оплатил все расходы. Пришлось даже продать свой Bentley.

Алекс выглядел потрясенным.

– О господи.

Я был на девяносто девять процентов уверен, что все кончено независимо от того, что мы скажем. Но моя работа заключалась именно в том, чтобы жить среди того самого одного процента.

– Это было ужасно с его стороны, – осторожно сказал я. – Но если вы делаете все это только для того, чтобы поквитаться с умершим отцом… не знаю. Разве вы хотите быть таким человеком?

Сэйнт медленно поднялся из-за стола. В этом движении была такая неторопливая решительность, что позволить себе ее мог только очень богатый независимый семидесятилетний анархист.

– Да, – сказал он.

И вышел.

Мы молча уставились на оставшееся на столе печенье. И молчали довольно долго. Наконец Рис Джонс Боуэн нарушил тишину:

– Что ж. Бывало и лучше.

Глава 11

В субботу я сполз вниз в своих субботних трусах – и обнаружил, что Оливер уже на ногах, одет и готов, а Спад извивается в шлейке.

– Черт, – сказал я. – Уже День Большой Прогулки?

Оливер бросил на меня игривый взгляд.

– Нет, просто приобщаю нашего щенка к кожаной культуре.

– Эй. Спад для этого еще слишком мал. Даже, если считать в собачьих годах.

– Гав, – сказал Спад.

Оливер, будучи Оливером, всю последнюю неделю приучал Спада к шлейке, вследствие чего тот чувствовал себя в ней настолько вольготно, что носился по кабинету, на ходу сметая мусорную корзину.

– Прости. – Я провел рукой по своим волосам, пребывавшим в еще большем беспорядке, чем обычно. – Просто… со всем этим… забыл.

– Люсьен, все нормально. – Оливер смотрел на меня с той ужасающим, бесконечным искренним пониманием, которое я никогда не принимал как должное – потому что это потребовало бы от меня признания, что я его заслуживаю. – Если ты не в форме – пойдем в другой раз.

– Что? – Я чуть не завопил. – Нет! Он всю неделю так старался. Сообщает, когда хочет в туалет. Начал спать внизу. Перенес все прививки. И вел себя во время прививок хорошо…

– Лучше, чем ты.

– Я переживал. Иглы были большие. А он такой маленький.

Оливер осторожно извлек Спада из мусорной корзины.

– Как бы умен он ни был, не думаю, что Спад особенно мотивируется долгосрочными стимулами.

– Но ты уже надел на него шлейку. Мы всю неделю объясняли ему, что это значит что-то хорошее, и теперь ты собираешься разбить его маленькие собачьи надежды.

– Справедливо, – согласился Оливер. – Я предпочту, чтобы надежды Спада оставались целы, пока он в таком нежном возрасте. Я могу пойти с ним сам, если тебе так проще.

– Я не хочу вас подводить, – заныл я. – Ни тебя, ни его.

– Суббота – ты имеешь право на выходной. И мое эмоциональное благополучие никак не зависит от того, пропустишь ли ты одну из многих прогулок, которые отныне ждут нас впереди.

– Но это первая настоящая прогулка Спада. С парком, с реальными шансами увидеть кроликов и других собак и всякое такое. Я не могу это пропустить. Это как пропустить его первый день рождения или его первое слово.

– Если Спад произнесет первое слово, у нас возникнут проблемы посерьезнее, чем то, пропустил ли ты его или нет.

Спад наконец решил, что я интереснее ковра, и потрусил поздороваться.

– Полагаю, – задумчиво проговорил я, почесывая ему уши, – он произнес свое первое слово. И это «гав».

– Гав, – подтвердил Спад.

– Думаю, – Оливер достал поводок и ловко пристегнул его к шлейке, – что это технически вокализация.

– Думаю, ты технически вокализация, – сказал я ему. Очень по-взрослому.

Оливер приподнял бровь.

– Ты снова разговаривал с Колином?

– Он пристает ко мне, когда Спад какает.

– Думаю, он просто проверяет твои границы.

– Он не проверяет мои границы, – запротестовал я. – Он просто маленький говнюк.

– Он ребенок.

– Да, и некоторые дети – говнюки. Это, знаешь ли, базовый факт детского бытия.

Мне не хотелось думать, что Оливер выглядит поучительно, но он начинал выглядеть поучительно.

– Если относиться к нему как к говнюку – он и будет соответствовать ожиданиям.

Внутренне я готов был стоять на своем до последнего в вопросе о говнючести Соседского Мальчишки. Но это была не та дискуссия, которую хотелось вести с партнером в субботу утром, стоя в домашних штанах, когда на повестке дня была Большая Прогулка. Поэтому я просто сказал: «Ну ладно», потом: «Подожди секунду» – и пошел наверх переодеваться.

Штаны чуть менее домашние и немного более приличная футболка – и вот мы втроем уже шли в парк.

– Доброе утро, мистер Блэквуд! – крикнул Соседский Мальчишка с жизнерадостным видом.

– Доброе утро, Колин, – откликнулся Оливер, коротко помахав и тут же отвернувшись – как раз вовремя, чтобы не поймать взгляд чистого сатанинского торжества, которым Соседский Мальчишка наградил меня секунду спустя.

Одним из аргументов в пользу этого дома, когда мы только его смотрели, была близость к очень красивому парку – полторы улицы пешком. Тогда мы не вполне могли сформулировать, зачем нам красивый парк, – просто казалось, что хорошо иметь его под рукой. Думаю, мы смутно предполагали, что там приятно гулять. Возможно, с собакой – хотя это было еще до разговора о том, а нужна ли нам вообще собака, и до все более неоднозначного разговора а не является ли собака репетицией чего-то… двуногого. На практике, конечно, мы туда ни разу не ходили – потому что стоит где-то поселиться, и начинаешь беспечно игнорировать все, что когда-то тебя в этом месте привлекало.

Поэтому особенно приятно было наконец вести в парк нашего щенка – того самого, о котором мы оба втайне мечтали. Было прекрасное свежее осеннее утро – бледно-голубое небо, утки, деловито рассекающие по озеру, и Спад, скакавший вокруг с таким восторгом, будто за всю жизнь ни разу не бывал на улице. Что, если задуматься, почти соответствовало действительности – не считая коротких учебных прогулок и выходов на улицу для внесения записи в Летопись Испражнений. Впрочем, это означало, что с его точки зрения мы, по существу, привели его в огромный-огромный туалет. И если смотреть глазами Спада – весь мир был огромным-огромным туалетом.

Откровенно говоря, я его понимал.

– Ты в порядке? – спросил Оливер.

– Да, – сказал я. – Просто думаю, что с точки зрения Спада весь мир – это огромный-огромный туалет.

– Люсьен, я даже не знаю, что сказать…

– Скажи, как я невероятно обаятелен и оригинален.

– По-настоящему, – Оливер мечтательно устремил взгляд куда-то вверх, – не знаю, как я столько лет прожил, не осознавая, что единственное, чего мне не хватало для полноты жизни, – это человек, который скажет мне, что с точки зрения нашей собаки весь мир – огромный-огромный туалет.

– Окей, – сказал я. – Но это правда. И ты так думаешь.

Он перехватил поводок и взял меня за руку.

– Ты прав. Так и я думаю.

– И это правда.

– И, – признал он нехотя, – это правда.

– Гав, – сказал Спад, подтверждая туалетность мироздания. Вслух. Не демонстрируя. Хотя, разумеется, у моего сексуального парня-адвоката в кармане на всякий случай лежал пакетик.

Пока мы брели вдоль дорожки и Спад самозабвенно резвился в своем огромном-огромном туалете, я пытался наслаждаться моментом и не думать слишком много ни о том, что Соседский Мальчишка – социопат-манипулятор высшей пробы, ни о том, что панк-граф вот-вот уничтожит мое средство к существованию, ни о том, что вон тот парень – очень привлекательный парень, который как раз трусил нам навстречу, – совершенно определенно смотрел на Оливера.

Я, в общем, его не осуждал: Оливер был неотразим – чистое пламя, а не человек, – особенно вот так, расслабленный, в одном из своих хорошо сидящих кремовых свитеров. Хотя, если честно, он был неотразим и в другой раз – когда совсем не расслаблен и в костюме, потому что спасает невиновного человека от тюрьмы. И во все остальные разы тоже. Так или иначе, кто-то любовался моим парнем, и это было совершенно нормально – потому что мой парень не любовался им в ответ.

Что означало: после стольких лет я наконец победил в этой гомосексуальной игре.

Оливер посмотрел на меня с любопытством – наверное, поймал мою улыбку, а улыбался я чаще большинства людей, но все равно не настолько, чтобы это было моим привычным состоянием.

– Ты выглядишь довольным.

Я понимал, что хвастать перед парнем тем, что он настолько влюблен в тебя, что не замечает, как на него заглядываются, – это несколько моветон. Поэтому я слегка замялся.

– О, я просто… вспомнил кое-что.

– Что именно?

– Это было в то время, когда мы занимались всем этим «встречаемся, но как бы не встречаемся, но все-таки встречаемся».

– Да, – улыбнулся Оливер. – Период нашей жизни, когда мы оба вели себя исключительно разумно.

– Для правдоподобия, – напомнил я.

Он кивнул.

– Разумеется.

– Так вот. В рамках своего исключительно разумного и правдоподобного поведения я… – Пожалуй, стоило просто рассказать ему про Привлекательного Бегущего Парня. Блядь. – Я имею в виду, ты просто, знаешь, всегда совершенно непринужденно был лучшим, что со мной случалось, а я никак не мог представить, что когда-нибудь буду… ну, чего-то стоить…

– Люсьен, – сказал он, слегка укоризненно – и именно эта укоризна казалась мне странно романтичной: она означала, что ему и правда не приходило в голову думать обо мне так же плохо, как я думал о себе сам.

– И, – продолжал я, – в общем, я выстроил в голове целый сценарий о том, как ты собираешься завести трехногую собаку, и будешь гулять с ней в каком-нибудь парке, и там подойдет какой-нибудь тип и скажет: «Как здорово, что ты такой добрый – взял трехногую собаку», и ты ответишь: «Да, я просто такой замечательный».

Даже в голове это звучало так себе. Вслух – значительно хуже. Я вообще-то надеялся, что Оливер сжалится и позволит мне замять эту чепуху. Но он, судя по всему, был чрезмерно доволен происходящим.

– И что же я делаю, – спросил он, – после того, как рассказываю незнакомцу, какой я замечательный?

– Ну, очевидно, – сказал я беспомощно, – он отвечает: «Это очень сексуально, давай займемся любовью», и ты бросаешь меня ради Парня-Доброта-Это-Сексуально, и живешь припеваючи, пока меня не находят мертвым под горой коробок из-под пиццы.

Оливер каким-то образом ухитрился выглядеть одновременно растроганно-нежным и дать мне понять, что я несу полную чушь.

– Понимаю, почему эта история тебя так порадовала. Ты всегда любил пиццу.

– Дело не в пицце. – Две секунды назад я был готов говорить о чем угодно другом. Но я зашел так далеко. Я обязан был довести эту безумную историю с трехногой собакой, пиццей и смертью до конца – чего бы это ни стоило. – Дело в том, что… ну, вот мы здесь, и прошло столько лет, и все такое. Так что теперь мы в парке с нашей трехногой собакой, и Парень-Доброта-Это-Сексуально тебя больше не получит… потому что… потому что я.

Оливер долго смотрел на меня, потом перевел взгляд на Спада и сказал с максимальной серьезностью:

– Не волнуйся. Я не позволю папе Люсьену отрезать тебе лапу.

– Он метафорически трехногий, – надулся я.

– Спасибо, – сказал Оливер. – Это очень романтичный способ притвориться, что ты не пялился на того бегуна.

– Что? Нет. Просто наши взгляды встретились в тот момент, когда мы оба смотрели на тебя.

– Смотреть на других мужчин – это нормально, Люсьен. Меня это не задевает. В конце концов, у нас есть метафорически трехногая собака.

– Гав, – сказал Спад, по всей видимости довольный своим метафорически трехногим статусом.

Продолжать этот спор, не обороняясь, было решительно невозможно. Но я все равно продолжал.

– Нет, нет, подожди. Я согласен, что ни один из нас не должен ни из-за чего переживать – собака, пять лет и все такое. И я согласен, что смотреть – не измена. Но я правда не смотрел. Он просто…

– Поскользнулся и упал на твои глазные яблоки?

– Он хотел тебя. Он совершенно однозначно хотел тебя – прямо там, сразу. Он хотел заниматься с тобой грязным горячим сексом прямо здесь, в этом, хм, семейном парке.

– Доброе утро, – сказал Оливер проходящей мимо выгульщице собак, которая из вежливости делала вид, что не слышала наш грязный горячий секс-разговор. – Кстати, – продолжил он, пока мы брели вдоль озера, – мне очень лестно, но не думаю, что я именно тот тип мужчин, на которых заглядываются в парке во время пробежки.

– Господи. Ты вообще слушал историю с трехногой собакой? Ты абсолютно тот тип. Ты уже видел себя в зеркало? Ты весь такой… приятный и красивый, и явно не против того, чтобы кого-нибудь отлично оттрахать.

– Доброе утро, – сказал Оливер пожилому мужчине с внуками. А потом, мне: – Думаю, ты судишь предвзято.

Ну, это так. Но я был еще и прав. С другой стороны, разговор как-то незаметно съехал с напоминания Оливеру, насколько он мне дорог, к дискуссии о том, хотят ли его незнакомцы или нет.

– Я не ошибаюсь, – настаивал я, с минимально возможным самодовольством.

Оливер на секунду остановился, позволив Спаду запутать нас обоих в поводке. Наклонился и поцеловал меня так, как уместно целоваться субботним утром в общественном месте. – Я тебя люблю.

Застигнутый врасплох, я покраснел против воли. – Да иди ты.

Он засмеялся, и мы стояли там, пока Спад носился вокруг нас, и на секунду меня накрыло это пугающее ощущение абсолютного совершенства – потому что мы были здесь, в нашем парке, с нашей собакой, на нашей ленивой утренней прогулке, и это было все, о чем я никогда не мечтал, потому что никогда не верил, что смогу это иметь, и…

– Блядь, – сказал я. – Я потеряю работу.

Глава 12

Мы оба, конечно, понимали, как обстоят дела с НАВОЗЖ. Мы уже давно знали, что он, по меньшей мере, находится под угрозой. Но произнести это вслух, прямо, откровенно и именно этими словами – я потеряю работу – вроде как помогло. То есть, я все еще был в полном раздрае, но, по крайней мере, теперь я был в раздрае, приоткрыв небольшую часть своей проблемы. Плюс ко всему, это означало, что Оливер мгновенно переключился в режим поддержки и утешения.

Он погладил меня по лбу рукой, не занятой собакой.

– Как минимум еще год точно нет.

– Да, но... но... это же моя работа.

– Я знаю.

– Которая мне даже не нравится, кстати.

Оливер – или, вернее, комбинация его руки и поводка Спада – слегка сжал меня.

– Я не думаю, что это хотя бы вполовину так же верно, как раньше, и я не думаю, что это вообще когда-либо было особенно верно.

– И что мне теперь делать? – та часть моего мозга, которая наотрез отказывалась признавать, что в моей жизни все может быть хорошо, заработала на полную мощность. – Найти какую-нибудь другую крошечную, причудливую благотворительную организацию, до которой никому нет дела, и которой позарез нужен специалист по привлечению финансирования?

По тому, как Оливер на меня посмотрел, я понял, что запорол какие-то базовые правила построения риторических вопросов.

– Ну, – произнес он. – Ты мог бы так поступить. На самом деле, это звучит как вполне логичный и простой шаг.

– Знаю, но...

– Что вовсе не означает, будто это не страшно, – добавил он. – Потому что перемены – это всегда страшно. И я прекрасно понимаю: парню, который ходит на работу в униформе, не менявшейся с середины семнадцатого века, не стоит читать лекции о том, как принимать все новое. Но мы справимся, Люсьен. Мы есть друг у друга, у нас есть Спад и отличный дом, который мы спокойно потянем даже на один доход, и...

– Ты думаешь, нам придется перейти на один доход? – мой внутренний любитель драмы ухватился за первую попавшуюся соломинку и потащил меня за собой.

– Я думаю, что если бы и пришлось, это не стало бы концом света. Ты и так большую часть времени работаешь из дома, да и за Спадом нужно кому-то приглядывать.

Я нахмурился.

– Хочешь сказать, мне стоит стать домохозяином?

– Я хочу сказать, что у нас есть варианты. Я не жду, что ты будешь встречать меня с готовым ужином каждый вечер, когда я возвращаюсь домой, и не требую, чтобы ты будил меня французскими тостами каждое утро. – Он тоже нахмурился. – Особенно после того, чем все закончилось в прошлый раз. Я имею в виду лишь то, что наступает момент, когда можно перестать бежать, потому что ты уже на месте. И мы... не хочу показаться самоуверенным... но ты и есть мое «на месте», и я надеюсь, что я твое. И все, что мы теперь делаем вдвоем, это... ну, просто то, что мы сами сделаем.

Это было очень... мило и все такое. Вот только мой мозг был натренирован принимать милые вещи где-то процентов на шестьдесят.

– Ты серьезно хочешь сказать, что тогда, при знакомстве, ты посмотрел на меня, на ту помойку, в которую превратилась моя жизнь, и подумал: «Вот человек, с которым я хочу свить гнездышко»?

– Ну, – Оливер осторожно перешагнул через поводок Спада, пока тот не утащил нас в озеро, – вообще-то нет. В основном я думал: «Этот парень слишком крутой и интересный, чтобы заинтересоваться мной».

– А, ну понятно, – запротестовал я, скорее в шутку. – Но теперь ты так больше не думаешь. Теперь ты знаешь, какой я унылое дерьмо.

– Да, – Оливер серьезно кивнул. – Я остаюсь с тобой все эти годы исключительно из-за того, что ты унылое дерьмо. Доброе утро, – добавил он, обращаясь к проходящей мимо девушке с розовыми волосами и таксой. – Разумеется, – продолжил он, – я никогда не переставал считать тебя крутым и интересным. Просто ты, помимо прочего, благотворно повлиял на мою самооценку.

– Вот это на меня похоже, – согласился я, понимая, что наступает момент, когда мой отказ признавать свои достоинства перестает казаться милым и начинает чертовски раздражать.

– К тому же, – он аккуратно снял божью коровку с моего плеча и пересадил на росший рядом лист, – независимо от нашей взаимной неспособности поверить, что мы соответствуем планке, заданной партнером, разве мы не строим общий дом? И занимаемся этим уже довольно давно.

Я посмотрел себе под ноги. А значит, и на Спада тоже, что в каком-то смысле помогало.

– Ладно, но если мне не придется готовить французские тосты, учиться стряпать или помнить, что нужно убирать за собой кофейные чашки...

– Мне бы хотелось, чтобы ты помнил про кофейные чашки, – заметил Оливер, – независимо от того, будешь ты работать или нет.

– Если мне не придется делать ничего из этого, – я осекся, потому что Оливер наградил меня суровым взглядом, – ничего, кроме истории с чашками, то все, чем я буду заниматься, это возиться с собакой. Вся моя жизнь сведется к заботе о собаке. Начнется... даже не знаю, как называется эта собачья версия домашнего одурения, когда ты как несчастный Маппет на необитаемом острове. И тогда у меня просто не останется выбора, кроме как завести инстаграм для своей собаки. Именно так люди до этого и докатываются. Стоит мне посидеть без работы пару недель, и Спад окажется перекрашен в какие-нибудь дикие цвета и выряжен в крошечные костюмчики, купленные на Etsy, а весь наш первый этаж займет реквизит, который я буду использовать для композиций в Догстаграме, и...

– Возможно, – предположил Оливер, – ты слишком много думаешь.

– Ничего я не много думаю! – крикнул я. – Это абсолютно очевидные последствия того, что я потерял работу из-за какого-то лорда-анархиста, и теперь мне не о ком заботиться, кроме собаки.

Мы подошли к красивой скамейке с видом на озеро, и Оливер с подозрительной непринужденностью сел.

– У тебя останется не только Спад.

– И ты, – преданно добавил я. Но тут до моего мозга наконец дошел смысл его слов, и я понял, что он говорил своим особым, наводящим тоном, а не просто шутливо ворчал. – О. Ты имеешь в виду...

Оливер ободряюще улыбнулся.

– Это ведь всегда входило в наши планы.

– Входило, но... – я сел рядом с ним. У моих ног Спад преданно и беспрекословно смотрел на нас снизу вверх с той слепой верой и обожанием, какие бывают только у собак, детей и других созданий, которые еще ничего в этой жизни не понимают.

– Но что?

Я ненадолго задумался.

– Вообще-то, – признался я, – никаких «но». Я просто спорил по привычке. Это входило в планы. Это и есть наш план. Вот он.

– И все же. План, каким бы близким и реальным он ни был, не обязан быть обязательным к исполнению, если ты не чувствуешь себя готовым.

Какое-то время я отвлекался, теребя Спада за уши. Потом поднял глаза на многочисленные семьи, наслаждавшиеся солнечным днем. И заметил кое-что. Кое-что неожиданное.

– Ты же меня знаешь, – напомнил я. – Я хоть раз в жизни чувствовал себя готовым? К чему бы то ни было?

– Нет, – признал Оливер. И тут в его глазах промелькнул тот самый огонек. Взгляд, говоривший о том, что он заметил ровно то же самое, что и я. А именно – что у меня не начался мой привычный приступ паники. – Но правильно ли я понимаю, что сейчас ты говоришь об этом в положительном ключе?

У моих ног Спад нетерпеливо тявкнул. Он подписывался на прогулку, а не на посиделки. И уж точно не на посиделки, пока папа-Люсьен и папа-Оливер ведут серьезные разговоры.

– Наверное? В смысле, к этому я тоже не то чтобы чувствовал себя готовым.

– Мруфф, – подтвердил Спад.

– И с ним вроде все в порядке, да? – я указал на вещественное доказательство «С». С – собака. – Он ведь не выглядит травмированным на всю жизнь или типа того?

Оливер едва заметно вздохнул.

– Люсьен, твоя вера в собственную способность калечить жизни окружающим порой граничит с гордыней.

– Спасибо, я очень упорно над этим работал.

– Спад – совершенно нормальный, счастливый и уравновешенный щенок. И мы, вообще-то, отличная команда.

Он был прав. С нашей собакой все было хорошо. У нас все было хорошо. Все вообще было хорошо.

– И ты думаешь, мы достаточно хорошая команда, чтобы, ну, знаешь...

– Играть в парный бадминтон?

– Оливер.

– Обставлять друзей в бридж?

– Нет. Сам знаешь.

– Знаю, – лукаво улыбнулся Оливер. – Но, как и со многими другими вещами, если ты собираешься это сделать, тебе, пожалуй, стоит научиться произносить это вслух.

Опять он оказался прав. Вот же пиздец.

– Ладно. Дети. Тема с детьми. Как думаешь, мы достаточно хорошая команда для темы с детьми? Ты хочешь заняться темой с детьми вместе со мной?

Было бы ложью сказать, что Оливер никогда в жизни не выглядел счастливее, потому что одна из странностей стабильных и зрелых отношений заключается в том, что если вы все делаете правильно, то и так довольно часто радуете друг друга. Но на его лице читалось как минимум такое же счастье, как в те редкие моменты, когда я без напоминаний убирал свои носки. А это, блин, невероятное счастье.

– Да, Люсьен. Хочу.

И, на самом деле, это не было новостью. Мы прокручивали этот гипотетический сценарий примерно миллион раз. Ладно, два раза. Но сейчас все было иначе. Потому что теперь у нас появилась собака. И это делало все настоящим. Абсолютно реальным.

– Ладно, – выдохнул я. – Здорово. Круто. – Но, как бы круто и здорово это ни звучало, теперь приходилось иметь дело с реальностью. – Эм. А как вообще... ну, заводят детей? На практике?

Оливер иронично приподнял бровь.

– Ну, видишь ли, когда мамочка и папочка очень любят друг друга, но при этом не имеют материального и социального капитала для содержания семьи...

– Очень смешно, – прервал я его. – Да-да, все это часть сложной системы, бла-бла-бла, этика. Но раз уж мы на это решились – а мы решились, – как нам... это сделать?

– Люсьен, – Оливер озадаченно рассмеялся, – двое твоих ближайших друзей не так давно усыновили ребенка.

– Да, но я не обращал внимания.

– Ну конечно, ты... – Он осекся. – Спад, фу!

Спад послушно перестал пытаться слопать... если подумать, мне, пожалуй, не хотелось знать, что именно он пытался слопать; я просто сделал вид, будто это опавший лист, и пес отскочил назад, чтобы получить лакомство из рук Оливера.

– Хороший мальчик, – подытожил тот.

Спад уставился на меня.

– Ты только что получил вкусняшку. Двойная порция из-за того, что нас двое, тебе не положена.

– Арррооууу, – протянул Спад с явным разочарованием.

Впрочем, его тут же отвлекла утка. Какое же это счастье – быть собакой.

– В любом случае, – продолжил Оливер, – у нас есть несколько вариантов, и каждый из них сопряжен со своими трудностями.

– Ладно, – сказал я, стараясь не слишком гордиться собой за то, что не сдался сразу при слове «трудности».

– Итак, есть усыновление, как у Джеймса и Джеймса. И хотя ты говоришь, что не обращал внимания, ты примерно представляешь, как это выглядит.

– Ты имеешь в виду, что ребенок похож на мокрого гоблина?

– Я про сам процесс, Люсьен. Там куча бумажной волокиты, и это занимает уйму времени. Насколько я понимаю, хотя общий уровень усыновления сейчас падает, острее всего нехватка не в тех людях, кто хочет младенца, а в тех, кто готов взять ребенка старше трех лет.

– А это так плохо?

– Не обязательно. Хотя к этому возрасту характер ребенка уже начинает обретать более четкие формы, и любые пережитые им травмы с гораздо большей вероятностью могут привести к серьезным проблемам.

Я прижал руку к сердцу.

– Ого, какой прекрасный опыт нас ожидает.

– Я знаю, что ты иронизируешь, но невероятно важно иметь реалистичные ожидания. В конце концов, речь идет не только о нашей жизни.

– Господи, у Джеймсов Ройс-Ройсов все выглядело так просто.

Оливер бросил на меня проницательный взгляд.

– Ты и правда не обращал внимания, да? Это заняло у них годы и потребовало кучу денег.

– Значит, – я поморщился, – вариант номер два?

– Суррогатное материнство.

– Например, попросить Бридж?

– Нет, – отрезал Оливер, – Бриджит мы точно просить не должны.

– Она бы, наверное, согласилась.

– Вот именно поэтому мы и не должны ее просить. Оставим в стороне то, что она родила всего пару месяцев назад. Это было бы крайне сложно с эмоциональной точки зрения и могло бы сильно ранить всех нас. Это тебе не у Прии фургон одолжить.

– Прия никогда бы не дала нам свой фургон.

– Твоя правда, аналогия так себе. Я клоню к тому, что суррогатное материнство – это тяжелый и глубоко интимный процесс длиной в девять месяцев, в финале которого нужно отдать ребенка, к которому ты вполне мог привязаться всем сердцем. Конечно, для кого-то это правильный выбор, но это огромный шаг, и нужно очень тщательно думать, кого ты просишь об этом.

Это было более чем справедливо. Потому что да, Бридж – самостоятельный человек, взрослая женщина, способная принимать собственные решения. Но когда кто-то готов сделать ради тебя буквально все что угодно, нужно быть очень осторожным со своими «что угодно».

– Если сформулировать это так, – заметил я, – то просить об этом незнакомого человека тоже как-то странно.

Оливер слегка пожал плечами.

– Там все немного сложнее, и я стараюсь не домысливать мотивы людей, которых не знаю. Но если эта мысль вызывает у тебя дискомфорт, то, пожалуй, не стоит за нее цепляться.

Я почувствовал почти такое же облегчение, как тогда, когда мы решили не выходить замуж.

– Ладно, а какой третий вариант?

По выражению лица Оливера я уже знал ответ.

– Третьего варианта нет.

– То есть либо сложное, мучительное усыновление, либо ничего?

По слегка изменившемуся выражению лица Оливера я понял, что кое-что все-таки есть. Но также понимал, что это «кое-что» не обязательно окажется тем, на что я надеялся.

– Раз уж ты об этом заговорил... – начал он.

– Что? – вырвалось у меня резче, чем хотелось бы. Разговор вышел пугающе взрослым, затронул тяжелые темы, и мне уже захотелось вернуться во времена, когда я шутил про трехногих собак.

– Ну, мне кажется, стоит упомянуть, что когда начинаешь изучать тему усыновления, многие организации заодно предлагают информацию как об усыновлении, так и о временной опеке.

Я не знал, какая магия позволяла Оливеру напоминать мне о моем невежестве так, чтобы я не чувствовал себя полным кретином. Но у него это получалось.

– Мне ведь придется спросить, в чем разница, да?

– Эти понятия пересекаются, – начал Оливер, ведь это был его привычный способ начинать подобные объяснения, позволявший мне не так сильно стыдиться того, что я перепутал похожие вещи. – Особенно если речь идет о детях постарше. Но если в общих чертах, то усыновление – это навсегда, и ребенок юридически становится твоим во всех смыслах. Временная опека может быть долгосрочной, но ты лишь заботишься о ребенке, и с юридической точки зрения твои обязательства перед ним заканчиваются, когда он возвращается в родную семью, достигает совершеннолетия или когда его усыновляет кто-то другой.

Я всегда понимал, когда Оливер о чем-то размышлял заранее, и над этим вопросом он явно крепко подумал. Даже он не выдал бы столько информации просто из головы.

– Рискну предположить, – осторожно произнес я, – что ты хочешь, чтобы мы взяли ребенка под временную опеку.

Оливер на удивление нерешительно кивнул.

– Знаю, это не первое, что приходит людям в голову, когда они задумываются о...

– Детях? – подсказал я.

– Вот именно. Но в приемных семьях для временной опеки есть острая, несомненная необходимость. Это очень недооцененная часть системы. Просто потому что... ну, потому что люди, желающие расширить семью нетрадиционным путем, обычно ищут младенцев, а не детей постарше или подростков.

Все это складывалось в самый типичный для Оливера поступок в мире. По крайней мере, я надеялся, что это типичный поступок для Оливера, потому что в противном случае это означало бы, что Оливер считает это типичным поступком для меня, а это могло бы завести нас в довольно нежелательные дебри.

– Чисто для проверки: ты хочешь сделать это из-за, ну, этических соображений и всей этой фигни? А не потому, что думаешь, будто ребенка, которого в какой-то момент придется вернуть, заводить безопаснее с учетом моих проблем со взятием на себя обязательств?

– Абсолютно нет, – Оливер прозвучал успокаивающе твердо. – Я бы хотел этим заняться, но это не будет ни репетицией, ни легким вариантом. Будет тяжело, но мне кажется, оно принесет свои плоды.

Был прекрасный день, я сидел в прекрасном парке со своим потрясающим парнем и обожаемой собакой, и потому позволил себе в этой глубоко специфической и контролируемой обстановке устроить показательное нытье. Буквально на секунду.

– Ты же знаешь, как я ненавижу формулировку «тяжело, но приносит плоды».

Оливер смерил меня взглядом, говорящим «сейчас не время».

– Ладно, ладно, на самом деле я, наверное, не против такого расклада. Но мне нужно поддерживать образ неисправимого пессимиста, а ты мне сейчас всю малину портишь.

К моему облегчению, Оливер рассмеялся.

– Принято к сведению. Хотя, между нами говоря, я правда верю, что из нас выйдут хорошие приемные родители. Мне кажется, для нас это правильный шаг.

Я не изучал этот вопрос так, как Оливер. Не читал книг, не смотрел видео и не проходил курсов. Но я доверял Оливеру. Я любил его. И я этого хотел.

– Да, – сказал я. – Да, мне тоже так кажется.

Глава 13

В тот вечер мы почитали кое-какую литературу по теме (у Оливера литература находилась всегда), и выяснилось, что оформление приемной семьи, хоть и было не таким долгим и запутанным процессом, как усыновление или суррогатное материнство, все равно оставалось довольно долгим и запутанным процессом. Следующие несколько дней мы снова и снова обсуждали это, потому что не хотели принимать решение, в котором сами не были уверены, потом заполнили несколько заявлений, и теперь нам оставалось… ждать, наверное.

Ждать, заботиться о собаке и ходить на работу. Пока работа окончательно не исчезла.

– Ладно, – сказал я Алексу по Zoom спустя добрых пару недель после начала этого ожидания. На этот раз я был в брюках, потому что иногда все-таки учился на своих ошибках. – Каким сыром выманивают медведя из пещеры?

Алекс, который снова был одет как человек из какой-то исторической эпохи, наиболее примечательной своими невероятно обтягивающими штанами, состроил сосредоточенную физиономию.

– Думаю, это зависит от медведя. Наверное, первым делом стоит найти парня с гончей, натасканной на медведей, а может, еще нескольких ребят, умеющих обращаться с винтовкой, а потом просто подождать, пока зверь сам выйдет. Если только дело не зимой, конечно. Тогда можно поймать его во время спячки.

Заметка самому себе: не пытайся шутить с Алексом о вещах, которые обеспеченный аристократ вполне мог делать всерьез. Например, об охоте на медведей. Или о поло. Или о том, чтобы ради развлечения сбрасывать бедняков в реку.

– Хорошо, но предположим, что в этом сценарии ты не собираешься убивать медведя…

– Странноватая охота получается, если не собираешься.

– Давай представим, что ты работаешь в Greenpeace.

– Сборище назойливых зануд, если хочешь знать мое мнение.

Вообще-то я его не спрашивал.

– Хорошо, но допустим, что в этой воображаемой, исключительно ради шутки придуманной ситуации ты не пытаешься убить медведя. Ты просто хочешь выманить его из пещеры. С помощью сыра.

Алекс снова задумался.

– Ну, чтобы заманить медведя куда угодно, потребуется довольно много приманки, и ее, вероятно, придется оставить там на некоторое время, а это будет чертовски расточительным обращением с хорошим сыром. Но… – он поднял палец в жесте уверенности, совершенно не подкрепленной фактами, – если уж мы ради шутки игнорируем и этот момент, то, полагаю, нужен сыр с сильным запахом. Может быть, камамбер?

Почему он всегда так со мной поступал? И почему я ему это позволял? Неужели я ненавидел себя еще сильнее, чем думал?

– Эм-м, – сказал я. – Да. Вроде того.

– Вроде того? Это должен быть скорее гауда? Или Пор-Салю? Гумбольдт Фог?

– Нет, я имею в виду, что камамбер – правильный ответ. Просто произнести его нужно особым образом.

– Камамбер? – переспросил Алекс с неожиданно безупречным французским произношением.

– Нет, скорее так… – Господи, как же это плохо. – Ка-мам-бер!⁹

Алекс выглядел искренне оскорбленным.

– Люк! Твой преподаватель французского должен сидеть в тюрьме.

– Нет, ты не понял. В этом и шутка. Если произнести «камамбер» достаточно неправильно, получается что-то вроде: «Выходи, медведь!»

– Люк, – сказал Алекс после долгой паузы, – это худшая шутка, которую я слышал за всю неделю.

– Я что-то важное пропустила? – спросила Барбара Кленч, подключаясь к звонку с веранды какого-то коттеджа, увитого вьющимися розами.

– Абсолютно ничего, – одновременно сказали мы с Алексом.

– Люк собирается охотиться на медведей.

– Нет, – сухо отрезала Барбара Кленч. – Не собирается.

– Он спрашивал про приманку.

– Нет, – еще суше сказала Барбара Кленч. – Не спрашивал.

Алекс выглядел почти оскорбленным.

– Он спрашивал, какой сыр лучше всего подходит, чтобы выманить медведя из пещеры.

– Ка-мам-бер, – сказала Барбара Кленч. – Так мы здесь собрались обсуждать медвежий сыр или все-таки проводить совещание?

– Проводить совещание, – ответила доктор Фэрклаф, подключившаяся ровно в десять часов ноль минут ноль секунд. Как всегда.

– Может, подождем Риса?

Доктор Фэрклаф моргнула один раз.

– Нет. Предлагаю начинать. Учитывая обстоятельства, совещание должно быть довольно коротким. Мы продолжим выполнять свои текущие обязательства в обычном режиме, а если новый спонсор не найдется, через год каждый из нас пойдет своей дорогой.

Это прозвучало удручающе. Ладно, поправка: не просто удручающе, а невероятно удручающе. Начальница говорила о крахе всех наших рабочих мест, собственной карьеры и, если судить по тому, как часто она рассказывала о важности навозных жуков, едва ли не всей известной нам жизни с таким спокойствием, будто речь шла о погоде. Впрочем, это была доктор Фэрклаф. Невозмутимость была ее суперсилой.

– НАВОЗЖ немедленно начнет процедуру сокращений, – добавила Барбара Кленч. – Если кому-то из нас понадобится помощь в поиске новой работы, не стесняйтесь обращаться.

– Какая именно помощь? – спросил я. Отчасти потому, что она могла мне понадобиться, а отчасти потому, что я не слишком верил в поддержку от организации, которая наняла Алекса, Риса Джонса Боуэна и, если уж на то пошло, меня самого.

– Подготовка к собеседованиям, – ответила она. Обычно меня раздражало, когда Барбара Кленч просто выполняла свои обязанности, но сегодня было видно, что ей самой все это нравится не больше моего, и это почему-то лишало ситуацию значительной доли раздражения. – Советы по резюме. Рекомендации, разумеется. Понимаю, Люк, что этого немного, но мы действительно делаем все, что можем.

Обычно я бы нашел остроумный ответ. Ладно, хотя бы колкий. Ладно, хотя бы язвительный. Но в тот момент мне было слишком грустно и тоскливо.

– Арру? – подал голос Спад у моих ног.

Я кивнул.

– Я знаю, – сказал я Барбаре. – Просто… Это ведь правда конец, да?

Доктор Фэрклаф кивнула.

– В самом буквальном смысле.

– Ну что ж, тогда давайте помянем?

На лице Алекса появилось выражение полной растерянности, вытеснившее прежнее недоумение.

– Что именно?

Черт возьми, а ведь я и правда буду по этому скучать.

– Выпьем, наверное.

– Право же, Люк, – укоризненно произнес Алекс. – Сейчас не время праздновать. Мы теряем работу.

– Я не в праздничном смысле, – попытался объяснить я. – Помянуть – это…

Объяснять Алексу идиомы никогда не получалось, так что я даже испытал некоторое облегчение, когда на экране появился Рис Джонс Боуэн. На нем была футболка с фотореалистичным изображением груди и пресса Риса Джонса Боуэна – только куда более рельефных, чем в действительности.

– Всем привет, – бодро сказал он. – Что я пропустил?

– Люк интересовался охотой на медведей и тем, как отметить нашу всеобщую потерю работы, – сообщил Алекс с возмущенным видом.

– Ни того ни другого я не делал, – возразил я и, чтобы предотвратить спор, быстро добавил: – Технические проблемы?

Какую-то секунду собравшиеся сотрудники НАВОЗЖ попытались понять, кого именно я назвал технической проблемой, но Рис в конце концов решил, что речь шла о нем, и через слегка подвисающее соединение ответил:

– Вообще-то нет, на этот раз все работало идеально. Просто я ел шоколадный мусс. А потом наклонился поправить камеру, чтобы выбрать более выигрышный ракурс, и вылил эту чертову штуку себе на всю грудь.

Это объясняло примерно половину происходящего, но волноваться не стоило: никто в НАВОЗЖ никогда не позволял хорошей истории закончиться раньше времени.

– И вот, – продолжил он, – я решил, что появляться на совещании с шоколадным муссом по всей футболке будет не слишком профессионально, поэтому пошел переодеваться. Но проблема в том, что завтра день стирки, так что я целую вечность искал что-нибудь чистое, и лучшим вариантом оказалась вот эта.

Он указал на футболку с фальшивым голым торсом.

– Хотя, если честно, я немного опасался, что это может произвести не то впечатление…

– Правда, что ли? – сказал я.

– Опасался. Но потом вспомнил тот случай, когда ты всем продемонстрировал свои трусы с ежиками, и решил: «Ну, хуже уже вряд ли будет». Так что вот он я.

Пожалуй, единственный плюс того, что НАВОЗЖ закроется через год, заключался в том, что существовал вполне конкретный срок, после которого мои трусы с ежиками перестанут быть постоянной темой рабочих разговоров.

– Барбара как раз объясняла, – сказал я, тщетно пытаясь увести разговор от собственного нижнего белья, – чем НАВОЗЖ сможет помочь нам в связи с сокращениями.

Рис Джонс Боуэн выглядел потрясенным.

– Сокращениями?

– Ты ведь помнишь, что в конце года мы лишаемся финансирования? – напомнил я.

– Я знаю, что лишаемся, – ответил Рис Джонс Боуэн. – Но будь я проклят, если позволю этому месту закрыться без борьбы.

Мне это… совершенно искренне не приходило в голову.

– Возможно, нам удастся найти альтернативные источники дохода, – заметила доктор Фэрклаф, – но наиболее вероятно, что их окажется недостаточно, чтобы компенсировать потерю фонда, а значит, наша деятельность, скорее всего, все равно станет нежизнеспособной.

– Тогда давайте сохраним фонд, – сказал Рис так, будто речь шла о самом простом и очевидном решении на свете. – Моя мама всегда говорила: «Тебя еще не победили, пока тебе не начали пихать опилки в задницу». Так я жил всю жизнь и так буду жить дальше.

Во многом в его словах был смысл. Во многом он говорил именно то, что я сам не позволял себе услышать. Но с другой стороны, он говорил об опилках в заднице.

– Пока не начали делать что?

– Пихать тебе в задницу опилки, – повторил Рис Джонс Боуэн. – Думаю, это значит, ну… пока ты не умер.

– А мертвецам правда пихают опилки в задницу? – спросил я, хотя был совершенно уверен, что не хочу знать ответ.

– По-моему, это часть бальзамирования, – сообщил Рис с той беззаботной уверенностью, которая позволяла ему приходить на каждое корпоративное мероприятие с новым спутником. – Ну знаешь, тебя маринуют и набивают опилками через задницу.

Меня бесило, насколько сильно я буду по этому скучать.

– Я почти уверен, что бальзамирование работает не так.

Рис Джонс Боуэн скрестил руки на груди с видом человека, готового умереть на крайне нелепом холме.

– Не думал, что ты такой специалист в этой области, Люк.

– Я не претендую на звание эксперта. Просто мне кажется, что опилки-в-заднице обычно не входят в программу похоронной подготовки.

– У нас в доме Ланкастеров есть мумия, – вмешался Алекс. – Дядя Понго притащил ее откуда-то после раскопок, незадолго до той неприятной истории с дробовиком. Она набита опилками.

– Дядя Понго? – переспросил Рис Джонс Боуэн.

– Мумия, – уточнил Алекс.

– Да, – поддержал я Риса на этом нелепом холме, с примерно такими же шансами на выживание. – Но ей их засунули именно в задницу?

Алекс задумчиво сморщил нос.

– Не могу сказать наверняка. Но… – он поднял палец. – Очень любопытная история про дядю Понго и дробовик.

– Может быть, – предложила Барбара Кленч, чей статус главного разрушителя офисного веселья в тот момент оказался невероятно полезен, – мы прекратим обсуждать дробовики, задницы и опилки в любых возможных сочетаниях?

– Мы не обсуждаем дробовики, задницы и опилки, – возразил Рис Джонс Боуэн. – Мы обсуждаем мою маму; то, что она никогда не смирилась бы с подобной ситуацией, и то, что мы тоже не должны.

Я не мог поверить, что именно Рис Джонс Боуэн сейчас выступал голосом… не то чтобы разума, потому что разумнее всего было бы просто поставить стулья на столы, выключить свет и закрыться…

…и спокойно обновить свои резюме. Но все же в его словах звучал голос чего-то. Голос людей, которые готовы за себя постоять. Голос тех, кто не собирается быть безвольной тряпкой. Голос неравнодушия.

Хотя это было неправдой. Я вполне мог в это поверить. С энтузиазмом бросаться спасать обреченное благородное дело – это было совершенно в духе Риса. А я, при всей своей любви наблюдать, как что-то рушится, вовсе не обязан был принимать в этом участие.

– Ладно, – сказал я. – Допустим, мы не сдаемся. Что тогда будем делать?

– А! – уверенно отозвался Рис Джонс Боуэн. – Рад, что ты спросил, потому что…

Я ждал.

Мы все ждали.

– Ну, если смотреть на это так…

Мы продолжали ждать.

– Ты же у нас специалист по привлечению финансирования, Люк, – закончил он. – Моя область компетенции – управление социальными сетями и защита данных.

На секунду он замолчал, советуясь со своей областью компетенции.

– Думаю, что можно было бы попробовать запустить хэштег. Что-нибудь вроде #графизспиталхэмстедапытаетсяотобратьфинансированиеунашейблаготворительнойорганизациипонавознымжукамиэтововсенекруто.

Барбара Кленч, попивая чай на веранде своего идиллического коттеджа, выглядела куда менее мрачно, чем обычно.

– Полагаю, вреда от этого не будет. И, возможно, нам стоит быть чуть менее фаталистичными. Доктор Фэрклаф? – Она внимательно посмотрела в экран. – Что вы думаете?

– Я считаю, что любой, кто не способен осознать важность жесткокрылых, является неисправимым нарциссом и не заслуживает того, чтобы с ним вообще вступали в диалог.

Так доктор Фэрклаф отвечала практически на все вопросы, только разными словами. Как многие исключительно умные люди, она искренне полагала, что несогласие с ней само по себе является дефектом личности.

– Возможно, – предложил я своим лучшим тоном человека, который старается не расстроить доктора Фэрклаф, – что граф пока просто не проникся жизненно важным значением пяти тысяч видов навозных жуков по всему миру и еще более шестидесяти местных видов, а значит, при правильном подходе его еще можно переубедить?

Доктор Фэрклаф впилась в меня – точнее, в камеру – взглядом, который можно было назвать стальным. Или, учитывая тему разговора, хитиновым.

– Продолжайте.

– Ну… – Я уже рассуждал вслух, но под влиянием Риса Джонса Боуэна и доктора Фэрклаф включилась та часть моего мозга, которая, как бы не хотелось это признавать, любила свою работу и действительно в ней разбиралась. – Насколько я понял Сэйнта…

– Прошу, не называй его так, – перебил Алекс. – Единственное, что хуже аристократа, – это титулованный аристократ. А единственное, что хуже титулованного аристократа, – это поощрять титулованного аристократа в его аристократичности.

Я поднял палец.

– Да. Верно. Но что еще важнее – нет. Именно это нам и нужно. Нам как раз следует поощрять его аристократичность.

Алекс скрестил руки на груди и даже фыркнул.

– Лучше уж пусть меня сократят.

К моему неожиданному облегчению, Рис Джонс Боуэн тут же поддержал меня.

– А вот я, черт побери, не согласен. Если у Люка есть секретный план спасения НАВОЗЖ, я всеми руками за то, чтобы его услышать.

– Это не совсем секретный план… – начал я.

– Правда? – Алекс снова расцепил руки и с любопытством подался вперед. – И кому ты уже успел о нем рассказать?

– Никому, но…

Рис Джонс Боуэн нахмурился.

– Тогда очень даже секретный. Трудно придумать что-то более секретное, чем никому о нем не рассказывать. В сущности, именно это слово и означает.

– Хотя должен заметить, – добавил Алекс, – довольно скверно с твоей стороны было держать все это при себе, пока мы тут переживали из-за потери работы.

И вот она снова. Та самая организация НАВОЗЖ, которую я знал и любил.

– Никакого плана нет.

– Тогда зачем ты сказал, что есть? – потребовал объяснений Алекс. – Нехорошо, старина, совсем нехорошо, сначала дать человеку надежду, а потом…

– Я разрабатываю план, – сказал я. – Прямо сейчас.

Барбара Кленч улыбнулась.

– А как у тебя с экспромтами?

– Отлично.

И прежде чем отряд людей, не слишком уверенно управлявших собственными мыслительными процессами, успел спросить, какое это имеет отношение к делу, я сразу перешел к сути.

– В общем, насколько я понял нового графа Спиталхэмстеда, он скорее человек сильных настроений, чем сильных убеждений. По-моему, он просто хочет нас прикрыть назло своему отцу, а значит, нам всего лишь нужно убедить его, что он сам хочет… как бы это сказать… переделать нас по своему образу и подобию.

Я мысленно начал отсчет до того момента, когда вмешается Алекс.

– Я не позволю переделывать себя по образу…

– Аристократа, – закончил я за него. – Знаю, знаю. Но вот в чем дело. Нам и не придется особенно меняться. Может, ему это и не понравится, но преимущество крошечной благотворительной организации, которая занимается тем, о чем большинство людей – как я заранее предугадал возражение доктора Фэрклаф, – совершенно ошибочно ничего не знает и не хочет знать, заключается в том, что нас в основном оставляют в покое. Мы благотворительный аналог той подписки на стриминговый сервис, которую все собираются отменить, но так и не доходят руки.

Алекс выглядел озадаченным.

– Ну, например, как тот стрелковый клуб, которому ты до сих пор платишь членские взносы?

Алекс перестал выглядеть озадаченным.

– А-а. То есть он почти никогда о нас не вспоминает, но мы все же достаточно заметны в его календаре, чтобы ему не хотелось от нас избавляться?

– Именно.

– Знаешь, – задумчиво произнес он, – пожалуй, мне стоит почаще ходить в Южный Райдингский клуб джина и дроби.

Барбара Кленч изучала какую-то часть экрана – вероятно, мою часть экрана – с видом человека, производящего сложные вычисления.

– Допустим, мы пойдем этим путем. Что, по-твоему, нам действительно придется сделать?

Это был, разумеется, вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов. Хотя с учетом инфляции скорее на семьсот пятьдесят три тысячи.

– Думаю, первым делом мне нужно поговорить с графом так же, как я говорил бы с любым другим спонсором. Ну, немного его умаслить и все такое. А потом продать ему какую-нибудь идею. Вероятно, что-нибудь большое, эффектное и показательно антиистеблишментское.

– Не уверен, что мне нравится идея быть антиистеблишментским, – предупредил Алекс. – Почти уверен, что истеблишмент возник не просто так.

– Я сказал «показательно».

Это его не успокоило.

– Все равно опасная дорожка.

Доктор Фэрклаф, однако, выглядела заинтересованной. За годы работы мне начало казаться, что она воспринимала меня как своего рода переводчика, который помогал доносить ее мысли до всех, кто не был ни насекомым, ни ученым. Возможно, она даже немного мне доверяла.

– Есть какие-нибудь конкретные предложения? – спросила она.

Вообще-то нет. Но импровизировать на ходу я умел неплохо.

– Ну, большая часть того, чем мы занимаемся, настолько незаметна, что графу до этого попросту нет дела. А значит, если мы хотим сделать что-то масштабное, нам, вероятно, придется отказаться от «Жучиных бегов».

Предсказуемо, команда ответила дружным хором протестов.

– «Жучиные бега» – лучший день в году! – возмутился Рис Джонс Боуэн.

– И самый прибыльный, – добавила Барбара Кленч.

– И это традиция, – заявил Алекс так, будто это был единственный по-настоящему весомый аргумент.

Я кивнул.

– Все верно. И я люблю «Жучиные бега» не меньше остальных. Черт, для нас с Оливером это почти годовщина. Но вся эта затея буквально кричит: «Покойный граф Спиталхэмстед». Все очень чинно, благопристойно, даже название слегка отдает стариной…

– Постой-ка. – Алекс снова начал возмущаться. – Что не так с «Жучиными бегами»? У кого не осталось теплых воспоминаний о том, как летним утром идешь на «Жучиные бега», чтобы собрать деньги на ремонт церковной крыши и…

– В двадцать первом веке? – перебил я. – Практически у всех. И что еще важнее – у того самого человека, которого нам нужно убедить дать нам кучу денег. Человек, у которого, скорее всего, на Porsche наклейка «К черту систему», вряд ли проникнется церковными благотворительными сборами и семейными конкурсами. Ему нужно что-то… и я прекрасно понимаю, насколько устарело это выражение… рок-н-ролльное.

По выражению лица Барбары Кленч было невозможно понять, считает ли она это вспышкой гениальности или окончательным отрывом от реальности.

– И что могло бы стать более рок-н-ролльной альтернативой «Жучиным бегам»? – спросила она.

– Ну… – протянул я. – «Жучиные бега» – это спокойный вечер в приятном месте, с ужином за столиками и безобидной развлекательной программой. Так что рок-н-ролльная альтернатива должна быть… ну, примерно полной противоположностью.

Барбара Кленч подняла бровь.

– То есть энергичное мероприятие в ужасном месте, с толпой народа, без еды и с пугающей программой развлечений?

– Да, – признал я, слегка поморщившись.

– То есть что-то вроде поля, набитого людьми, и очень громкого шума? – предположил Рис Джонс Боуэн.

Я кивнул.

– Как битва на Сомме? – оживился Алекс.

– Надеюсь, не настолько похоже, – сказал я. – Не думаю, что слоган «Приходите посидеть в грязи, пока нас обстреливают» произведет впечатление даже на графа.

Алекс нахмурился.

– Жаль. У жуков ведь тоже есть панцири.

– Надкрылья, – автоматически поправила его доктор Фэрклаф таким тоном, словно была глубоко оскорблена.

Рис Джонс Боуэн задумчиво уставился в пространство.

– Ох, это напомнило мне мои фестивальные годы. Мы тоже говорили, что это похоже на Сомму.

– Давайте уже оставим в покое Сомму… – Я осекся. – Погоди-ка, повтори еще раз.

– У жуков есть панцири, – повторил Алекс, – так что, возможно, мы могли бы сделать что-нибудь…

– Не ты. Рис.

Рис Джонс Боуэн выключил микрофон и оживленно разговаривал с кем-то за кадром.

– Что такое, Люк? Я? А, точно. Сомма. Да, когда я ездил на фестивали, там тоже были грязь, палатки и ужасный шум, но это же было весело, правда?

И тут, словно Майкл Кейн в финале «Ограбления по-итальянски», я внезапно понял.

– Вот оно, – сказал я, и эти слова прозвучали как отдельное предложение. – Мы так и сделаем.

– Фестиваль? – спросил Рис Джонс Боуэн.

– Да.

– О Великой войне? – уточнил Алекс.

– Нет.

– Тогда что…

– Мы предложим графу музыкальный фестиваль. Большой. На грязном поле. Альтернативный, модный и дерзкий именно в той степени, за которую богатые люди готовы платить деньги. И называться он будет…

Слово вползло мне в голову, как нежеланное сообщение в личке. Настолько нелепое, что становилось идеальным. Настолько неправильное, что почти правильное. А может быть, и просто правильное.

– «НАВОЗЖ-Фест».

Глава 14

– Привет, Люк, – сказала Бридж, обнимая меня одной рукой, потому что другая была занята ребенком. – От тебя пахнет... деревней. Это ведь не новый одеколон?

Я осторожно скинул туфли, прежде чем ступить на безупречный новый ковер безупречной новой прихожей безупречного нового дома, который Бридж делила со своей безупречной, пусть и чуть менее новой семьей.

– Нет, это навоз.

– О, слава богу. Я уж думала, у тебя кризис среднего возраста.

– Эй, я слишком молод для середины жизни.

Она сморщила носик.

– Полагаю, это зависит от того, когда ты умрешь.

Тихий голосок на задворках моего сознания поинтересовался, как он уже делал пару раз с тех пор, как появились те гребаные плакаты про сепсис: «А если не доживу до старости?».

– И ты не думаешь, что уже прошел половину пути к старости?

– Я... – Мой рот на мгновение беззвучно открылся. Оливер в этой ситуации смог бы выдать что-нибудь умное и математическое о том, что пройти половину пути к одной вещи – это совсем не то же самое, что пройти половину пути к другой, которую ты хочешь получить в конце первой. Но я не смог этого сказать. – У меня нет кризиса среднего возраста. И вообще, какой кризис среднего возраста проявляется в виде одеколона с ароматом навоза?

– Я не знаю, – Бридж попятилась по коридору и задом наперед зашла в гостиную. – Но если бы у кого-то и случился кризис среднего возраста в виде одеколона с запахом навоза, то это был бы ты.

– Спасибо, – сказал я. – Как вы поживаете? В смысле, вы все. С этим дополнительным человеком.

Бридж опустилась в хорошо насиженное кресло.

– Мы с Томом в порядке. И Дополнительная Уэллс-Баллантайн тоже.

– Прости. Как Отэм?

Взглянув на закутанный в одеяло сверток из человеческой плоти, который ангельски спал в районе ее груди, Бридж проворковала:

– Она самый чудесный ребенок в мире, что бы ни говорил Джеймс.

С тех пор как Отэм присоединилась к нашему тесному кружку друзей, который Бридж по-прежнему упорно называла «городской семейкой» в группе WhatsApp – на тот момент она называлась «Ибо он отличный парень» – сложилась определенная… динамика. Динамика эта состояла в том, что стоило Бридж упомянуть, как Отэм сделала что-нибудь младенчески чудесное – например, улыбнулась ей или издала милый булькающий звук, – Джеймс Ройс-Ройс тут же откликался рассказом о том, как Малыш Джей сделал ровно то же самое лучше и на более раннем этапе развития.

И, не пахни от меня навозом, я уверен, что справился бы с этой сложной межличностной ситуацией с тактом и изяществом.

– Ага. – Я кивнул. – Он ведет себя как мудак. Думаю, ему осталось написать еще пару сообщений, прежде чем Прия не выдержит и сообщит, что его ребенок, как и все остальные дети на свете, совершенно обычный и никому, кроме собственных родителей, особенно не интересен, а любые достижения Малыша Джея будут связаны главным образом с тем, что ему посчастливилось родиться у двух состоятельных белых мужчин среднего класса.

– Звучит очень конкретно.

– Она уже прислала мне три черновика.

– Оу. – Бридж умела выглядеть растроганной из-за самых странных вещей. – Я и не знала, что ей не все равно.

Я уже собирался возразить, что ей совершенно плевать. Но, если подумать, готовность наброситься на кого угодно ради тебя была для Прии практически языком любви.

– Да-да, мы все о тебе заботимся. Не надо нам этим в лицо тыкать.

– Вы заботитесь обо мне-е-е-е, – пропела она.

– Ой, отвали. Слушай, тебе что-нибудь нужно? Ну, чай, или витамины, или... запасные подгузники, или еще что-нибудь?

– Ты понимаешь, – сказала Бридж, – что спрашиваешь об этом каждый раз, когда мы видимся? И это по-прежнему странно. Нет, мне не нужны ни витамины, ни запасные подгузники. Думаю, больше всего мне хочется знать, почему от тебя несет навозом.

Сняв пальто, я побрел на кухню Бридж и поставил чайник, а затем побрел обратно, чтобы продолжить разговор на нормальных тонах, а не перекрикиваться.

– Я был в поле с Джуди и мужчиной, который сдает в аренду туалеты.

– И что же ты делал в поле с Джуди и мужчиной, который сдает в аренду туалеты?

– Устраивал дикий тройничок.

Бридж выглядела разочарованной. Впрочем, едва ли сильнее, чем можно было ожидать от человека, который достаточно хорошо меня знает.

– Разве Джуди не лучшая подруга твоей матери?

Стыдливое осознание собственной тупости зародилось где-то в районе кишечника, поднялось к груди и в итоге расплылось по всему лицу. Кто бы мог подумать, что моя стратегия отвечать на любой комментарий дешевой секс-шуткой однажды так эффектно обернется против меня?

– Ах да, – сказал я. – Этот момент я как-то не продумал.

– А ты вообще когда-нибудь думаешь?

Я поразмыслил над этим.

– Нет.

– Так почему ты на самом деле был в поле с Джуди и мужчиной, который сдает туалеты?

– Ну, Джуди одалживает мне поле, потому что она лучшая подруга моей мамы. А мужчина, который сдает туалеты, собирается сдать мне туалеты, чтобы поставить их в поле. Потому что... – о боже, чем больше я пытался объяснить, тем хуже это звучало, – я организую очень крутой, экстремально рок-н-ролльный музыкальный фестиваль в поле. Чтобы, типа, спасти свою работу и все такое.

Бридж кивала так, словно в этом был абсолютный смысл. Справедливости ради, я уже рассказал ей, что остаюсь без работы, и хотя организация рок-фестиваля едва ли тянула на самый очевидный способ пережить безработицу, – если вспомнить, что однажды я уже пытался решить свои рабочие проблемы, изображая роман с горячим адвокатом, – нынешний план выглядел на удивление здраво.

– Только дело в том, – продолжил я, – что я не знаю, как делать... большую часть того, что нужно делать, чтобы организовать очень крутой, экстремально рок-н-ролльный музыкальный фестиваль. Но примерно через полторы недели поисков я все-таки нашел людей, которые сдадут мне в аренду немного туалетов. Вот я это и сделал.

– Но у тебя нет, скажем, групп или чего-то еще?

– Нет.

– Или кейтеринга, инфлюенсеров, спонсоров?

– Нет.

– Но у тебя есть туалеты?

– Да.

– То есть, – это был самый добрый голос Бридж, – сейчас это скорее фестиваль туалетов?

– Ну...

Бридж бросила на меня мягкий, успокаивающий взгляд.

– Я все проебал, да?

– Нет! – Бридж вложила удивительное количество убежденности в это короткое слово.

Я посмотрел на нее своим лучшим взглядом «скажи-мне-все-как-есть».

– Я организовал фестиваль туалетов.

– Туалеты – это очень важно. Уверена, все остальное ты достанешь позже.

– Ну да. – Где-то на кухне, наверное, уже вскипел чайник. – Невероятно успешные, очень крутые, экстремально рок-н-ролльные музыкальные фестивали организуются сами по себе сплошь и рядом.

Малышка Отэм начала ворочаться во сне, и Бридж осторожно покачала ее.

– Сбор денег – это то, чем ты занимаешься. К тому же, ты знаешь кучу людей, которые могут помочь тебе с такими вещами.

– Но не очень крутых, экстремально рок-н-ролльных людей.

Не успокоившись от покачиваний, Отэм проснулась и начала издавать явные звуки голодного ребенка, поэтому Бридж подтянула ее повыше и позволила присосаться к груди.

– Во-первых, – сказала она, – я оскорблена. Потому что я очень крутая и экстремально рок-н-ролльная.

Я уже собирался предположить, что она, возможно, не совсем та самая очень крутая и экстремально рок-н-ролльная, которую я искал, но она выглядела настолько опасно близкой к серьезности, что я не осмелился.

– Во-вторых, разве твои родители оба не очень крутые и экстремально рок-н-ролльные?

Они были такими. И мой мозг уже несколько дней танцевал вокруг этой мысли, одновременно вежливо притворяясь, что это не так.

– Они такие, но… мой отец – законченный нарцисс. Он бы на меня и не помочился, если бы я горел, разве что решил бы, что от этого его член покажется больше. А мама уже много лет как не участвует в моей жизни.

– И все же, она должна знать людей.

Разговор сворачивал в неприятную сторону. Одно дело попросить маму присмотреть за собакой в среду или узнать у Джуди насчет поля для музыкально-туалетного фестиваля. И совсем другое – заявиться с просьбой вроде: «Не могла бы ты ненадолго раскопать тот болезненный кусок своей жизни, который предпочла похоронить много лет назад, потому что он напрямую связан с моим рождением и тем фактом, что мой отец – редкостный мудак?»

Поэтому я сказал:

– Не вариант.

– Ладно, но... должен ли это быть прям настоящий музыкальный-музыкальный фестиваль?

– Какую часть фразы «очень крутой, экстремально рок-н-ролльный» ты не понимаешь?

– Многие вещи могут быть крутыми. И многие вещи могут быть рок-н-ролльными.

Она была права. Просто, возможно, не совсем в том смысле, который имела в виду.

– Помни, что вся эта затея рассчитана на аудиторию из одного человека, а этот человек – семидесятилетний панк с титулом пэра.

– Потому что контркультура семидесятых имела отношение исключительно к музыке и совершенно не имела отношения к искусству, литературе или чему-либо еще.

– Ты пытаешься заставить меня основать какое-нибудь движение?

Малышка Отэм по-прежнему с энтузиазмом занималась едой, и Бридж устроила ее поудобнее – насколько вообще можно поудобнее устроить крошечное существо, которое в данный момент держится за тебя исключительно собственным ртом.

– Пока ты выглядишь человеком, способным основать движение, разве этого недостаточно?

– Ладно, но разве это не означает, что, помимо поисков музыки из ниоткуда, мне теперь придется искать из ниоткуда еще и художников, писателей и вообще все остальное?

Бридж посмотрела на меня так, словно временами всерьез сомневалась в моей способности функционировать во взрослом обществе.

– Потому что, разумеется, ты совершенно не знаком ни с кем из издательского мира или художественной среды… и уж точно не дружишь с людьми, которые профессионально занимаются кейтерингом. И, конечно же, у тебя нет ни малейшего опыта по сбору средств на всякие благотворительные и не очень мероприятия.

– Я не могу просто… попросить друзей меня выручить.

– Можешь, Люк. Вообще-то именно для этого друзья и нужны.

Я поежился.

– Но это же…

– Вероятно, все равно будет веселее, чем в тот раз, когда ты попросил нас помочь с уборкой квартиры.

Я поежился еще сильнее.

– Я опять веду себя как кусок дерьма, да?

– Не-е-ет! – Бридж вложила в это слово столько чувств, что его можно было растянуть еще на пару слогов. – Просто на тебя навалилось слишком много всего.

А разве это не было правдой?

Я рухнул на диван, окончательно отказавшись от идеи заварить чай. А значит, теперь я был человеком, который приходит к друзьям домой, жалуется на свои проблемы и расходует их электричество.

– Очень много, – согласился я. – Между всем этим и оформлением опеки.

Об этом я тоже упоминал в групповом чате. Точнее, упоминал Оливер, потому что я прекрасно знал: скажи об этом я сам, Прия не упустила бы случая напомнить, насколько абсурдно с моей стороны выдвигать собственную кандидатуру на роль человека, способного обеспечить стабильный дом трудному подростку.

– Ах да, – сказала Бридж. – И как продвигаются дела?

– Ну, – ответил я. – Сегодня чуть позже к нам придут из опеки.

Бридж посмотрела на меня с той смесью веры и обреченности, которая бывает только у людей, слишком хорошо тебя знающих.

– Насколько позже?

Я посмотрел на телефон.

– Блядь.

– Именно.

Я пулей вылетел за дверь.

Глава 15

– Блядь, – сказал я, открывая дверь. Затем повторил это слово снова, когда стягивал туфли в коридоре, и добавил: «Блядь-блядь-блядь» для верности, направляясь в гостиную. – Прости, я опоздал, – крикнул я. – Пробки просто убийственные. Социальный работник еще не пришла, да?

– Пришла, – ответила женщина, которая, как я предположил, и была социальным работником. Она сидела рядом с Оливером на диване и выглядела... примерно настолько же обнадеживающе, насколько мог выглядеть человек, пришедший выискивать все твои недостатки. Моложе, чем я ожидал, с теплой улыбкой и легким нигерийским акцентом.

– Привет! – Я вытянул руку так, словно демонстрировал самое странное в мире боевое искусство. – Я Люк. И извините за... маты... и за запах навоза. Обычно от меня не пахнет навозом. И я не говорю слово на букву «б» так часто.

Она взяла мою руку и пожала ее. – Привет, Люк. Я Эстер. – Затем, когда моя рука едва шевельнулась, она добавила: – Пожалуйста, расслабьтесь. Совсем немного. Уверена, у всех бывают навозные дни.

– У меня правда не бывают! – продолжал я восклицать. – Я очень редко приближаюсь к навозу. Не до невроза, конечно. Я нормально отношусь к навозу. В смысле, нормально, как обычный человек. Не как... кто-то с фетишем или вроде того.

Повисла тишина. Не долгая, но ощутимая.

– Люсьен очень хочет произвести хорошее впечатление, – пояснил Оливер. – Что, признаю, может быть трудно понять по его виду.

– И запаху, – добавил я.

– И запаху, – согласился Оливер.

Эстер мягко кивнула, как человек, привыкший работать с чудаками.

– Я понимаю. Это может немного тревожить, когда кто-то приходит в ваш дом, рассматривает все ваши вещи и задает кучу вопросов. Но помните, что это всего лишь беседа.

Беседа, которая, вероятно, закончится тем, что она напишет отчет о том, какой я ходячий пиздец.

– Я здесь не для того, чтобы осуждать вас, – продолжила она. – Или какие-либо единичные инциденты с навозом, в которых вы могли или не могли участвовать.

– О, отлично, – сказал я, изо всех сил стараясь ей поверить.

По какой-то ведомой лишь ему причине Оливер, который в жизни не хлопал себя по коленям, похлопал себя по коленям и встал.

– Проведем экскурсию для начала? – спросил он с бодростью, призванной компенсировать моего-покрытого-навозом-парня. – Дом не слишком большой, так что это не займет много времени.

– Звучит отлично. – Эстер, не хлопая себя по коленям, встала, чтобы присоединиться к Оливеру. – Мне в основном нужно осмотреть базовые вещи. Гостиная, – она огляделась, – галочка. Я хочу также посмотреть кухню, свободную комнату, вашу комнату, все ванные и, ну знаете, убедиться, что у вас нет подвала, полного трупов или чего-то в этом роде.

– Ха-ха-ха, – сказал я и тут же возненавидел себя. – Нет. У нас нет. Ведь так, Оливер?

Оливер проделал невероятную работу, притворившись, что я веду себя благоразумно.

– Думаю, я бы заметил. К тому же, уверен, меня бы лишили статуса.

С проницательностью, которая, как мне показалось, не сулила мне ничего хорошего, Эстер взглянула на Оливера.

– О, так вы юрист.

– Барристер, – уточнил он.

– Готова поспорить, шутка про капучино вам уже успела надоесть. – Она улыбнулась той улыбкой, перед которой трудно устоять любому. Ну, любому, кто еще не успел превратиться в параноидальный комок нервов и самоненависти.

– Ну да, – солгал Оливер.

Она жизнерадостно повернулась ко мне.

– Значит ли это, что вы будете основным опекуном?

Блядь. Блядь-блядь-блядь.

– Полагаю, что да, – выдавил я, на полсекунды позже осознав, что основной опекун, вероятно, должен уметь по крайней мере нормально произносить, что он основной опекун.

– Мы оба работаем полный день, – добавил Оливер, – но Люсьен в основном работает из дома. И еще он присматривает за Спадом.

– Гав, – сказал Спад, который все это время ангельски сидел у ног Оливера.

Я молча послал ему мысленный сигнал быть хорошим мальчиком, пока мы вели Эстер по коридору, а потом показывали свободную комнату наверху. Комната была вполне просторной – по крайней мере, я очень надеялся, что вполне просторной, – с односпальной кроватью и небольшим письменным столом. Обычно здесь жили гости, поэтому сейчас комната выглядела непривычно пустой, а я тут же пополнил этим свой и без того длинный список причин, по которым Эстер наверняка нам откажет. Сразу после моего опоздания, мата, того факта, что я благоухал навозом, и моей полной неспособности внятно объяснить, какую роль собираюсь играть в этой семье.

– Мы хотели дать ребенку возможность персонализировать свою комнату, – сказал Оливер. И, когда он преподнес это так, показалось чуть более вероятным, что Эстер вернется в офис и напишет: «Спальня подходящая», а не: «Пара ожидает, что ребенок будет спать в белой коробке».

– Да, – услужливо вставил я.

– Мы с Люсьеном спим дальше по коридору. У нас своя ванная, так что главная ванная будет полностью свободна.

Эстер кивнула, улыбнулась и, казалось, сделала какие-то пометки, но ничего сразу не ответила.

Что, как я сказал себе, было нормально. Ничего не значило. Не было признаком надвигающегося конца света.

Мы показали ей нашу спальню, которую я в то утро скрупулезно очистил от трусов и секс-игрушек, и ванную, прежде чем спуститься обратно вниз, чтобы поставить галочки напротив кухни и моего кабинета.

– Вольер для Спада, – заметил Оливер.

И поскольку это сказал Оливер, а не я, в его словах не было скрытого подтекста вроде: «если вдруг вам показалось, что мы собираемся держать здесь приемного ребенка».

– Собака у вас недавно? – спросила Эстер.

Это был именно тот тип вопросов, к которому, как предупреждали все материалы, которые мы читали – точнее, которые читал Оливер, – нам следовало быть готовыми.

– Эм, – сказал я, очевидно, на время забыв самые элементарные факты собственной биографии.

Оливер ободряюще положил руку мне на плечо.

– Несколько месяцев, но щенок отлично освоился. Вольер уже не так уж необходим, однако для Спада это привычное и безопасное место.

– И он спокойно относится к незнакомым людям?

Спад в подтверждение жизнерадостно гавкнул, чем Оливер немедленно воспользовался.

– Как видите.

Эстер сделала еще одну пометку. Которая, вероятно, не гласила: Тот, который красивый, начинает слишком уж собой гордиться. Хотя полной уверенности у меня не было.

Исчерпав запас помещений в доме, мы вернулись в гостиную, где я застыл возле торшера, а Оливер предложил Эстер чаю.

– С удовольствием, – сказала она. – Два кусочка сахара.

– Я сделаю! – снова воскликнул я.

Я не хотел, чтобы это выглядело так, будто я спасаюсь бегством, но давно усвоил, что жизнь не всегда дает нам желаемое.

Оказавшись в относительной безопасности кухни, я первым делом плеснул себе в лицо водой. Это немного помогло со стрессом, хотя совершенно не помогло с навозом. Затем меня накрыл приступ паники по поводу того, какие кружки выбрать.

На первый взгляд решение казалось простым.

Когда мы с Оливером съехались и объединили свои кухни, он внес в совместное хозяйство такие вещи, как венчик, сковородки, не покрытые многолетним слоем беконного жира, и набор посуды, который действительно сочетался между собой.

Я же внес ложку для абсента, сэндвичницу Breville с облезшим антипригарным покрытием и коллекцию кружек, которые либо были где-то позаимствованы при весьма сомнительных обстоятельствах, либо подарены людьми, у которых чувство юмора было развито куда сильнее чувства сострадания.

Это означало, что я мог достать красивые керамические кружки Le Creuset всех этих благородных, утонченных оттенков. Или мог налить чай социальному работнику, которой предстояло решить, подходим ли мы с Оливером на роль родителей для трудного подростка, в кружку «Единороги – это просто озабоченные пони», подаренную Прией на мой двадцать восьмой день рождения; в кружку «А вот и он, мой последний летящий хуй», подаренную Прией на мой двадцать девятый день рождения; в кружку «Холодное, гладкое и вкусное (как твоя мамка)», подаренную Прией на тридцатилетие; или в кружку «Любой текст или фото», которую она вручила мне на новоселье.

Казалось бы, выбор был очевиден.

Вот только если бы я достал красивые керамические кружки, существовал вполне реальный риск, что Эстер решила бы, будто я пытаюсь пустить ей пыль в глаза. Потому что я совершенно не походил на человека, у которого водятся красивые керамические кружки. А дальше она, вероятно, начала бы задумываться, о чем еще я ей вру.

Или пришла бы к выводу, что я убил настоящих Люка О’Доннелла и Оливера Блэквуда – людей, у которых действительно могут быть красивые керамические кружки, – а их тела спрятал под половицами.

С другой стороны, если бы я подал ей чай в кружке с надписью «Массивная пизда» – опять же подарок от Прии, на этот раз исключительно для того, чтобы действовать мне на нервы, – она бы сразу поняла, какой я искренний, простой и непритворный человек, которому совершенно нечего скрывать. Или решила бы, что я какой-то женоненавистник, который совершенно не понимает, где проходят границы приличия.

О. Значит… все-таки красивые кружки, да?

Я вернулся с подносом красивых керамических кружек.

– Все в порядке, Люсьен? – спросил Оливер, поскольку у меня ушло около шести часов на то, чтобы сделать три чашки чая.

– Абсолютно! – воскликнул я.

– Я как раз спрашивала Оливера, – сказала Эстер, вежливо игнорируя мое странное-престранное поведение и беря одну из кружек, – почему вы решили заняться опекунством.

В голове стало пусто.

– Простите?

– Я как раз спрашивала, почему вы решили стать опекунами.

– Ну, – начал я. И не продолжал, пока не продолжать стало невозможно. – Просто показалось... мы вроде как почувствовали... Мы находимся на таком этапе нашей жизни...

– Усыновление не казалось нам правильным решением, – пояснил Оливер. – По крайней мере, на данном этапе. Особенно когда в стране так не хватает приемных семей.

Я закивал, как собачка на приборной панели.

Эстер отпила чаю и слегка подалась вперед. Она, как и прежде, была образцом открытости и доброжелательности. И, как и прежде, мой ящеричный мозг решил, что это идеальный момент, чтобы в панике заметаться по стенам и попытаться облизать собственные глазные яблоки.

– Итак, – произнесла она своим мягким, располагающим тоном, – одна из вещей, о которых нам нужно поговорить, – это семьи, в которых выросли вы оба.

Блядь-блядь-блядь.

Я в жопе. В жопе. В жопе.

– Это не попытка вторгнуться в вашу личную жизнь или заставить вас чувствовать себя некомфортно, – продолжила она, хотя я уже чувствовал себя крайне некомфортно и был почти уверен, что в мою личную жизнь только что вошли без стука. – Но это действительно поможет мне лучше понять вас обоих.

С присущей ему непринужденной элегантностью Оливер взял разговор на себя.

– Боюсь, в моем случае рассказывать особенно нечего. У меня было вполне обычное детство. Я всегда был довольно целеустремленным, а мои родители были строгими, но справедливыми.

Я старался не слишком пристально смотреть на него.

Не то чтобы я ожидал признания вроде: «Мои родители были мудаками и обращались со мной и братом как с дерьмом, просто делали это так вежливо, прилично и респектабельно, что мне понадобилось почти тридцать лет, чтобы понять, что они обращались с нами как с дерьмом». Но все равно было странно слышать, как он повторяет Эстер почти те же слова, что когда-то сказал мне на нашем первом свидании.

– Очевидно, – осторожно вставил я, – идеального детства не бывает.

Вероятно, Оливеру не хотелось плохо говорить о своем покойном отце перед совершенно посторонним социальным работником. Но мне все же хотелось верить, что ради него самого он не станет притворяться, будто все было прекрасно.

– Это правда, – согласился Оливер. – Мой отец…

Он замолчал и нахмурился, а я взял его за руку. Настолько поглощенный собственной паникой, я как-то не подумал о том, насколько тяжело все это будет для него.

– Мой отец, – повторил он, – был сложным человеком. Он… умер несколько лет назад, и, думаю… думаю, это заставило меня многое переосмыслить... – Оливер замолчал.

– О чем? – спросила Эстер.

– О себе самом, – наконец неуверенно сказал Оливер. – Я крепче сжал его руку. – О моих ценностях, – продолжил он. – Об уроках, которые он мне преподал, и о том, был ли я прав, усвоив их. – Он нахмурился еще сильнее. – Извините, все это как-то расплывчато и меланхолично. На самом деле я хожу к терапевту.

Я мог сказать об Эстер, что у нее фантастическая улыбка, кричащая о том, что все-правда-в-порядке. Даже мой ящеричный мозг начал спускаться с потолка.

– Нет, нет, – сказала она. – Я спросила, и любая информация помогает. – И, возможно, она поняла, что Оливеру нужна передышка, потому что повернулась ко мне. – А как насчет вас, Люк?

Моя способность ставить потребности Оливера выше собственных тревог стремительно испарилась.

– Насчет меня?

– Да.

– О. Ну, вы знаете. В принципе, как и у Оливера. Только не так. Нормально, в смысле. Очень нормально.

В глазах Эстер мелькнул огонек. Правда, не злой.

– Обычно, когда вещи нормальные, люди не говорят, что они нормальные, так часто.

– Я имеееею в виду, – ответил я, растягивая середину слова так долго, как только мог, в слабой надежде, что это выиграет мне немного времени. – У каждого свои... Ну, вы понимаете. Обстоятельства и все такое. Обычные нормальные обстоятельства.

Я был удивлен и немного успокоен, когда Эстер кивнула.

– Да, у каждого свои. Какими были ваши?

– Ну…

– Да?

– Ну…

Я замолчал.

– Ну…

И снова замолчал.

К сожалению, никто не собирался подхватывать эту мысль или как-то помогать мне с ней. Так что в конце концов пришлось перестать ходить кругами и выпалить на одном дыхании:

– Насамомделемоиродителибыливродекакроклегендамивосьмидесятых.

К моему легкому раздражению, Эстер по-прежнему была терпеливой и доброжелательной. Если бы Оливер не был геем, моим парнем и человеком, которого я предпочитал ни с кем не делить, я бы, наверное, предложил им сходить на свидание.

– Простите? – переспросила она. – Боюсь, я не совсем расслышала.

– Мои родители, – повторил я, чувствуя, как пересохло во рту и как язык внезапно стал слишком большим для моего рта, – были… ну, знаете… рок-легендами восьмидесятых.

Эстер просто кивнула.

– Мгм?

Я ненавидел все происходящее.

– Моя мама – Одиль О’Доннелл. Не «вроде как» Одиль О’Доннелл. Именно Одиль О’Доннелл. Не знаю, помните ли вы Welcome Ghosts. Вы, наверное, слишком молоды. Хотя, если честно, я тоже. Но да, это она. А мой отец – Джон Флеминг. Один из первых судей на The Whole Package. Получил «Грэмми» за Pendulum of the World. В прошлом году дошел до финала Strictly.

Эстер продолжала кивать, а я продолжал умирать.

– Он ушел из семьи, когда я был совсем маленьким. А потом недавно решил, что у него рак простаты, и такой: «Сынок, я так хочу снова видеть тебя в своей жизни». А потом выяснилось, что рака простаты у него нет, и он такой: «А, знаешь что? Забудь». Так что… да. Это было дерьмово.

– Похоже, это действительно было дерьмово.

– Да, – сказал я, постепенно проваливаясь в водоворот непрошибаемой доброжелательности Эстер. – Тогда я чувствовал себя полным ничтожеством. Но рядом был Оливер. И моя мама. Она замечательная. Правда. Самая лучшая. Наверное, мой самый любимый человек после Оливера.

Я немного подумал.

– И Спада.

Потом подумал еще немного.

– Хотя Спад – собака.

Еще немного подумал.

– Но он тоже член семьи, и мне бы не хотелось преуменьшать его значение.

– Гав, – Спад вильнул хвостом, чувствуя свою значимость.

– Хорошо, что она у вас есть, – сказала Эстер.

– Собака?

– Ваша мама.

– Ах да. Простите. Так, наверное, понятнее. В общем, она растила меня в действительно нормальной и здоровой обстановке – в крошечной деревушке неподалеку от Эпсома, вместе со странной пожилой леди, у которой когда-то было около десяти миллионов мужей, а теперь осталось около десяти миллионов спаниелей.

– Мгм, – снова сказала Эстер.

Мои слова продолжали роиться в воздухе, как мухи над мусорным ведром, которое давно пора вынести.

– Ладно. Теперь, когда я произнес это вслух, все звучит, пожалуй, чуть менее нормально, чем я пытался представить. Но там было много любви и всего такого. И, честно говоря, я мог вырасти куда хуже.

– Похоже, вам пришлось через многое пройти.

Тон Эстер был настолько лишен осуждения, что это оказалось губительно.

– Вроде того.

И прежде чем я успел себя остановить, меня понесло дальше, словно машина моих откровений вылетела на гололед, покрытый поддержкой и пониманием.

– Лет десять назад человек, которого я тогда считал любовью всей своей жизни, продал историю обо мне одному из мерзких таблоидов за удручающе маленькую сумму денег. Это, по сути, уничтожило мою способность доверять людям почти на все мои двадцатые. Но потом мне стало лучше, и я даже сходил на его свадьбу, чтобы показать, как мне все равно. И мне действительно почти все равно. Я все еще немного его ненавижу, но теперь уже как-то вдохновенно и расслабленно.

– Гав, – поддержал Спад, положив подбородок мне на колено.

Мне нужно было перестать говорить. Срочно нужно было перестать говорить. Желательно еще минут десять назад.

– Так что, – осторожно сказал я, – да.

Эстер закончила делать пометки о пылающей помойке, которой была моя жизнь.

– Есть что-то еще, что мне следует знать?

Все мое тело попыталось провалиться в диванные подушки. Я все проебал. Я сильно это проебал.

Оливер смотрел на меня без злости и без разочарования, но с таким выражением, которое совершенно ясно говорило: «Ты все проебал. Ты сильно это проебал». А еще оно говорило: «Но если уж мы это делаем, то делаем вместе».

– Когда мы с Люсьеном познакомились, – сказал Оливер с совершенно невозмутимым видом, – мы лишь притворялись, что встречаемся. Люсьену нужен был подходящий бойфренд, чтобы пресечь гомофобные статьи в прессе, которые могли навредить его карьере, а я уже давно был в него тайно влюблен и решил, что это мой единственный шанс. Потом, три года назад, мы сбежали с собственной свадьбы. И никогда в жизни не были счастливее.

Я сжал его руку так крепко, что это наверняка выглядело тревожным сигналом. Ну, еще одним тревожным сигналом сверх всех тех чрезвычайно тревожных сигналов, которыми я уже успел размахаться.

Впрочем, к этому моменту я сделал свой выбор. И, судя по тому, как Оливер сжал мою руку в ответ, он сделал тот же выбор.

Лучше получить отказ за то, кто мы есть, чем быть принятыми за тех, кем мы не являемся.

Потому что вот это – наше безумное, нелепое, прекрасное дерьмовое шоу – и было нами. Мной и Оливером. И я любил нас. И не променял бы это ни на что.

– Она сказала что?

Я обращался к Оливеру. Ну, «обращался» – сильное преувеличение. На самом деле я снова восклицал.

Прошло два дня. Мы сидели в кабинете Оливера. Он только что закончил повторный разговор с Эстер, пока я прятался в спальне, как исключительно зрелый и прекрасно адаптированный взрослый человек.

– Она сказала, – повторил он, – что все прошло хорошо.

– Она сказала что?

– Прости, я пошутил. На самом деле она сказала, что ты ходячая катастрофа и последний человек во Вселенной, которому можно доверить ребенка.

– Вот это звучит куда правдоподобнее.

– Что особенно впечатляет, учитывая, что ничего подобного она не говорила. Она сказала, что все прошло хорошо.

– По ощущениям совсем не похоже, что все прошло хорошо.

– Очевидно, нервничать в такой ситуации совершенно нормально…

– Но нормально ли вываливать на совершенно незнакомого человека всю свою биографию, все детские травмы и, если уж на то пошло, взрослые тоже, только потому, что он хорошо умеет сочувственно кивать?

– Думаю, – осторожно сказал Оливер, – слово «нормально» здесь, возможно, не самое подходящее.

– Эм. – Я уставился на него. – Спасибо?

– Я лишь хочу сказать, что все, о чем мы рассказали, было вполне уместной информацией для оценки. Просто подозреваю, что обычно людям требуется гораздо больше времени, чтобы дойти до такого уровня откровенности.

– Она застала меня врасплох тем, что оказалась милой и понимающей.

– Да, это было очень нечестно с ее стороны.

Он поднялся из своего невероятно эргономичного кресла и легко положил руки мне на талию.

– Люсьен. В последний раз. Все прошло хорошо. Да, мы нервничали, но Эстер сказала, что мы явно серьезно подошли к вопросу и изучили все варианты. И что, хотя появление новой собаки вызывает некоторые опасения…

– Эй. А что не так со Спадом?

– Как я уже говорил: ничего. Просто он появился у нас недавно. Это не личное оскорбление в адрес Спада. Такова реальность приемной опеки, когда в доме есть животные.

– Ладно. – Я ткнул Оливера в грудь. – Потому что если она придет за Спадом, мне совершенно все равно, насколько она милая и понимающая. Мы станем заклятыми врагами.

– Она отдельно отметила, что Спад прекрасно воспитан и вряд ли доставит какие-либо проблемы.

– Хорошо. Отлично. Хорошо. Но если смотреть шире, я все еще пытаюсь осмыслить целую гору происходящего.

– Я могу рассказать подробнее, если хочешь. Но суть, и поправь меня, если ты уже это слышал, в том, что все прошло хорошо.

Почему постоянное повторение помогало поверить только в плохие вещи?

– Она вообще была в той же комнате, что и я? Ты случайно не подкупил ее, пока я заваривал чай? Она не могла перепутать наше дело с чьим-нибудь другим?

Насколько я мог судить, других объяснений не существовало.

– Итак, – сказал Оливер, начиная загибать пальцы, потому что за годы совместной жизни выработал собственную систему обращения с моими заскоками. – Да. Нет. И если да, то это была какая-то другая гей-пара с собакой по кличке Спад и абсолютно идентичной жизненной историей.

– О.

Я попытался переварить эту мысль.

– Ну, тогда нам определенно нужно с ними познакомиться. Уверен, мы бы отлично поладили.

Оливер посмотрел на меня взглядом, состоявшим примерно на шестьдесят процентов из любви и на сорок процентов из любви, которая уже начала слегка раздражаться.

– Люсьен…

– Ладно. Ладно. Просто… мне трудно поверить, что она посмотрела на меня и подумала: «О, вот парень, которого бросил отец-рок-звезда, а потом вернулся двадцать лет спустя с фальшивым раком. Из него получится отличная ролевая модель».

По какой-то причине Оливер не считал это настолько нелепым, насколько считал я.

– Мы это обсуждали.

– Что именно? То, что я эмоциональная развалина?

– Нет, Люсьен. Мы обсуждали тот факт, что, по ее опыту, людям с очень благополучным прошлым иногда бывает сложнее понять трудности, с которыми сталкиваются дети, оставшиеся без попечения родителей. Тогда как люди, которым самим пришлось пройти через тяжелые времена, зачастую лучше способны найти с ними общий язык.

– Это правда, – признал я. – Если нам достанется ребенок, который переживает из-за того, что ему пришлось смотреть, как его безответственный отец танцует румбу под Blackbird on the Wire с Дайан Бусвелл, тут уж я окажусь настоящим экспертом.

– Считаю своим долгом напомнить, что тебя никто не заставлял это смотреть.

– Я до сих пор, блядь, не понимаю, как Крейг мог поставить ему восьмерку.

Оливер вздохнул с бесконечным терпением.

– Что действительно важно, по мнению Эстер, так это то, что мы способны создать крепкую и стабильную семью. И она считает, что мы способны.

– Мы способны?

– Способны, – твердо ответил он. – Потом его уверенность слегка померкла. – Ну, если не всплывет ничего неожиданного при расширенной проверке DBS.

Я посмотрел на него пустым взглядом.

– Им нужно проверить все записи и убедиться, что мы никогда не фигурировали ни в чем… дисквалифицирующем.

– Например?

Он посмотрел на меня взглядом, означавшим: «Включи воображение».

– А.

Наконец мозг догнал уши.

– Подожди. Ты сказал «фигурировали»? То есть даже если ничего не было доказано, это все равно может иметь значение?

Оливер кивнул.

– А как же презумпция невиновности?

– Она применяется в уголовном праве. Здесь вопрос не в том, следует ли оставить нас на свободе. Вопрос в том, следует ли предоставить нам привилегированный доступ к уязвимому ребенку. Поэтому стандарты оценки здесь другие.

Наверное, в этом был смысл. Хотя, если честно, я в основном придерживался своей обычной стратегии и просто верил, что Оливер знает, о чем говорит.

– В нашем случае это действительно формальность, – добавил он.

Успокоившись лишь самую малость, я прислонился щекой к его плечу.

– Господи, какое же это все взрослое дерьмо.

– Несмотря на то что иногда кажется иначе, – пальцы Оливера продолжали успокаивающе перебирать мои волосы, – мы вообще-то настоящие взрослые.

Я рефлекторно вздрогнул.

– Думаю, мне страшно.

– Мне тоже.

Оливер потерся носом о мою щеку и поцеловал меня. – Но мы справимся. – Он улыбнулся.

– Мы всегда справляемся.

Глава 16

Как оказалось, получение расширенной справки о несудимости требовало меньше времени и усилий, чем попытка уговорить богатого престарелого панка-позера встретиться и обсудить планы по спасению мелкой экологической благотворительной организации, на которую ему было глубоко плевать. В итоге расширенная проверка заняла от двух до четырех недель, как и было обещано на сайте, и прошла в целом нормально. А вот поиск места и времени, приемлемых для графа Спиталхэмстеда, занял больше месяца и вряд ли встреча с ним увенчалась бы успехом.

В последний раз я был в «Половинке луны», когда встречался со своим мудаком-отцом, в тот недолгий период, когда он думал, что у него рак простаты, а я думал, что в нем есть хоть что-то хорошее. Так что, наверное, было весьма символично, что сейчас я сидел здесь, ожидая возможности впарить мудаку немного другого разлива музыкальный фестиваль, посвященный навозным жукам, с причудливо-невероятным названием. Сказать, что я был не в настроении, значило бы сильно недооценить ту огромную пропасть, что разделяла меня и настроение в тот момент. Я не был в настроении. Я и близко не стоял к настроению. Я даже не мог разглядеть настроение с того места, где находился. Если бы я вбил настроение в Гугл Карты, масштаб бы отдалился настолько, что стали бы видны государственные границы.

Отчасти дело было в том, что это всегда самый паршивый этап любого проекта. Тот момент, когда ты уже проделал достаточно работы, чтобы понять: задуманное тебе и вправду по силам. А потом приходится показывать результаты какому-нибудь самодовольному мудаку с кучей денег, чтобы он бегло взглянул на них, потратил на это десять секунд и решил, заслуживает ли вообще твоя работа того, чтобы существовать.

А отчасти дело было в том, что Сэйнт был колоссальным мудозвоном. И еще отчасти в том, что хотя моя работа и предполагала частое потакание колоссальным мудозвонам, этот конкретный колоссальный мудозвон имел надо мной куда больше власти, чем те колоссальные мудозвоны, из которых мне обычно приходилось вытягивать деньги.

Я вздохнул в свою пинту «Фабрики грез двух племен», немного успокоенный тем, что мне больше не нужно было заказывать «Обезьянью задницу» или «Возвращение зомби-белки». С тех пор, как я был здесь с отцом, заведение, похоже, снова превратилось в музыкальную площадку, отойдя от концепции крафтовой пивной для хипстеров. Это была одна из тех побед в стиле берем-что-дают, и она, как я надеялся, должна была убедить Сэйнта в том, что я в теме всего того, что он считал молодежным.

В конце концов я услышал рев мотоцикла Сэйнта, и через несколько минут он ввалился внутрь, стаскивая перчатки с видом полного превосходства над всем миром. Он кивнул мне, затем прошел прямо мимо меня к бару и, точно так же как мой отец много лет назад, просто указал на то, что хотел. Затем, обзаведясь напитком, вальяжно вернулся к столику и сел напротив меня.

– Что пьешь? – спросил я, поскольку был уверен, что он посмотрит свысока даже на такую мещанскую условность, как приветствие.

Он одарил меня самодовольной улыбкой.

– Лаки Сэйнт.

– Мило.

Глаза Сэйнта сузились, и он бросил на меня взгляд, скорее вызывающий, чем неодобрительный.

– Забавный тон для разговора со своим покровителем.

– Не думал, что ты увлекаешься иерархиями.

Втайне я подозревал, что он чрезвычайно увлекался иерархиями, но он бы, вероятно, плохо отреагировал, скажи я: «Я делаю ставку на то, что ты не захочешь признать, какой ты лицемер».

Он рассмеялся.

– Это точно. Так зачем я здесь? Ты сказал, у тебя есть ко мне деловое предложение.

– Верно.

Я позволил повиснуть паузе. Я надеялся, что разжигаю его любопытство, но, возможно, я просто бесил его.

– И ты собираешься сказать мне, что это?

Я отпил немного пива.

– Ну, мы обсудили кое-что в офисе, и все прекрасно понимаем, почему ты не хочешь продолжать дело своего отца.

– Даже пафосный мудак? – спросил пафосный мудак.

– Даже он. Но мы задумались, почему это вообще должно быть наследием твоего отца? Почему бы этому не стать твоим?

Сэйнт не выглядел впечатленным.

– Потому что, – сказал он, – и я хочу предельно ясно дать это понять, мне абсолютно насрать на жуков.

Да. Этого я и боялся. К счастью, я это тоже предусмотрел. Я откинулся назад, изо всех сил стараясь выглядеть крутым и бунтующим. И учитывая, что меня когда-то чуть не уволили за то, что я был сексуально девиантным тусовщиком, выглядеть крутым и бунтующим у меня получалось довольно неплохо.

– Хочешь узнать секрет? – спросил я.

Вероятность того, что он просто скажет нет, составляла от двадцати до тридцати процентов. По крайней мере, Сэйнт был достаточно противоречивым. Но я хорошо разыграл свои карты.

– Ну давай.

– Всем насрать на благотворительность.

– Моему отцу было не насрать.

Я понятия не имел, правда это или нет, но это не имело значения. Я мог с этим работать в любом случае.

– Твоего отца заботило то, чтобы быть очаровательным эксцентриком. Его заботило, чтобы такие парни, как Алекс, говорили что-то вроде: «О, что? Хилари? Жутко порядочный малый, до чертиков любит жуков, знаешь ли, разве это не странно?». Все дело было в имидже. Вот и все.

– И ты хочешь, чтобы я был таким же?

– Ни в коем случае. Я хочу, чтобы ты... (как бы это сказать, ведь настоящий ответ был: «Я не хочу, чтобы ты был таким же, я просто готов поспорить, что ты такой и есть») – ...подумал о том, какой посыл ты мог бы донести, если бы переделал любимый проект твоего отца по своему собственному образу и подобию.

В нем проснулся интерес. Я это заметил.

– И что ты знаешь о моем имидже?

– Ничего, – ответил я.

Что было абсолютной неправдой. К этому времени я провел огромное исследование о Хилари Топвите Сент-Джоне Эдмонтоне Блуме де Лэнси. Я знал не только то, как он одевается, как говорит и на каком мотоцикле ездит. Я знал, что он жил в трех разных коммунах, и две из них, похоже, управлялись настоящими сектами. Я знал, что большую часть восьмидесятых и девяностых он провел в турах с группой под названием «Rancid Sputum»¹⁰, и что еще в 2016 году он пытался собрать ее снова. И я знал, что о нем говорили его бывшие товарищи по группе. Я не мог сказать, что он был как открытая книга, но из краткой статьи в Википедии можно было многое почерпнуть.

– В том-то и дело, – продолжил я. – Это не имеет значения. Ты будешь всем управлять. Пока мы можем сохранять нашу основную миссию по исследованию и защите жесткокрылых, с остальным ты волен делать все, что захочешь.

Я начинал чувствовать себя эдаким низкосортным Мефистофелем, которому очень нравились навозные жуки, потому что Сэйнт смотрел на меня настороженно, но выглядел явно искушаемым. К сожалению, я не принял в расчет, что имею дело с ленивым богатым ублюдком.

– Звучит как куча работы.

– Это не обязательно, – скорректировал я курс. – Ты мог бы просто... – Я нащупывал какой-нибудь сэйнтовский термин. – Изложить свое видение, а мы бы воплотили его в жизнь. Или мы соберем идеи для тебя. А ты мог бы...

Я вытянул руку и сделал жест большим пальцем вверх и вниз, как римский император.

– Ну давай, – сказал Сэйнт.

– Давай что? – спросил я.

Я знал, что он имел в виду. Но мне нужно было, чтобы он думал, будто подловил меня.

– Идеи.

Ладно, началось. Я должен был все сделать правильно, если не ради себя, то ради... теперь, когда я об этом подумал... того меньшинства моих коллег, которым действительно нужна была работа.

– Ну, к примеру, – предложил я, невероятно небрежно. – Я работаю над совершенно новой инициативой по сбору средств. Потому что я думаю, что ты прав... – Я дал своим словам немного повисеть в воздухе. Людям вообще нравится, когда им говорят, что они правы, даже если ты соглашаешься совсем не с тем, о чем они пытались сказать. – Наш фокус был слишком узким. В смысле, модель филантропии в духе твидовых пиджаков и курительных комнат исчезла вместе с гребаным Live Aid¹¹.

– Чертовски верно, – заявил Сэйнт, больше не притворяясь, что ему неинтересно. – Знаешь, «Rancid Sputum» существовали бы до сих пор, если бы Гелдоф не был таким мудаком.

– Таким мудаком, – повторил я.

Какое-то время Сэйнт просто размышлял о мудачестве Боба Гелдофа. Затем он упер в меня свой пристальный взгляд.

– То есть ты хочешь сказать, что мы собираемся сделать Live Aid. Только не дерьмовый.

Все внезапно пошло настолько лучше, чем я предполагал, что возник риск того, что все снова пойдет прахом.

– Во многих смыслах, – сказал я. – Да.

Он кивал. О черт, он и правда в деле.

И мне нужно было контролировать некоторые ожидания.

– Возможно, это должно быть нечто... – (Не говори «поменьше». Не говори «менее амбициозное». И не говори «хуже, зато гораздо интереснее для насекомых»), – ...менее мейнстримным.

– Ага. Очевидно. «Sputum» не делает мейнстрим.

Проблема презентации экологического сбора средств, гвоздем программы которой выступает группа под названием «Rancid Sputum», была проблемой для Люка из будущего. Люк из будущего не слишком-то будет меня любить. Я заговорщически наклонился вперед.

– Я думаю, с точки зрения позиционирования и привлечения правильной аудитории... – Сэйнт снова закивал, – ...здесь должно чувствоваться некое народное начало. Знаешь, аутентичная музыка, инди-артисты, скорее атмосфера грязного фестиваля, чем гладкого корпоративного концерта.

Потому что мы буквально не могли позволить себе атмосферу гладкого корпоративного концерта.

– Что-то вроде «НАВОЗЖ-Фест»», а не «Жучиные бега».

Я не знал, было ли это о чем-то обнадеживающим или ужасным, но Сэйнт оказался первым человеком, которому это название не показалось совершенно смехотворным.

– Окей, – сказал он. – Я улавливаю твою мысль. Но почему ты думаешь, что у тебя достаточно квалификации для этого?

На самом деле ответ был довольно прост. Как бы тупо это ни звучало, организация музыкального фестиваля очень походила на организацию чего угодно другого. На самом деле не имело значения, насколько ты был скучным или наоборот; имело значение, умел ли ты бронировать площадки, висеть на телефоне, договариваясь с поставщиками еды, и рассылать пассивно-агрессивные письма-напоминания тем людям, которым нужно было пассивно-агрессивно напоминать о себе.

– Это сбор средств, – сказал я ему. – Это буквально моя работа.

Сэйнт откинулся на спинку стула. Блядь, я терял его.

– И я вижу, что ты увлечен своей работой. Но, Люк. Это не твоя работа. Это рок-н-ролл. Это не праздник и не распродажа выпечки ради ремонта церковной крыши.

Если бы я этот ублюдк ускользнул в последнюю секунду, я бы… наверное, пошел домой, сел на диван и до конца своих дней мрачно смотрел бы на свою собаку. Я собрал в кулак весь рок-н-ролльный запал, унаследованный от обоих родителей, и попытался прожечь нового графа Спанкуистла взглядом.

– Я могу это сделать, Сэйнт.

– Прости. Не думаю, что сможешь. – Он помедлил, словно ему и правда было жаль. – Извини, что разрушаю твои мечты, но я человек, который знает, чего хочет, и так просто не отступаю. Это твердое нет.

Что ж, это было довольно недвусмысленно.

– Я ценю твою честность.

– Если это тебя утешит, теперь я тебя уважаю.

Вообще ни к чему.

– Спасибо.

Я надеялся, что ему хотя бы хватит такта отвалить и оставить меня наедине с моим уважением и разрушенными мечтами. Но, к моему ужасу, он подошел к бару, небрежно заказал еще пинту и вернулся, чтобы посидеть со мной.

– Это хорошее заведение, – заметил он, оглядываясь. – Может быть, если я снова соберу ребят, мы подумаем о том, чтобы сыграть здесь концерт.

– Уверен, им бы это понравилось, – сказал робот, который подменил меня, пока я справлялся со своим провалом.

– Удивлен, что ты знаешь об этом месте. Это не похоже на... – он явно искал вежливый способ выразить, насколько низкого мнения был о моей работе, – ...на место для менеджеров среднего звена, собирающих средства для благотворительной организации по защите дерьмовых жуков.

Я не был уверен, имел ли он в виду благотворительность для навозных жуков или благотворительность для жуков, которая сама по себе является дерьмом. Но на данном этапе это, наверное, не имело значения.

– Спасибо. Мой отец как-то раз привел меня сюда.

– У твоего отца хороший вкус.

Я пожал плечами.

– Он играл здесь в семидесятых.

И Сэйнт, разумеется, снова оживился – видимо, его нарциссизм нашел в происходящем что-то для себя.

– С кем?

Блядь. Я честно, честно не собирался разыгрывать эту карту. Я ненавидел разыгрывать эту карту. Я даже не воспринимал это как карту, скорее как старый чек, который я рассеянно сунул в карман, а потом случайно постирал вместе с джинсами, и от которого теперь постоянно находил ошметки каждый раз, когда тянулся за ключами. Но теперь было уже слишком поздно.

– «Rights of Man».

– Он играл в группе Джона Флеминга?

– Он, эм… он и есть Джон Флеминг.

И к моему невероятному, немыслимому облегчению, Сэйнт кивнул, сделал глоток из своей пинты, а затем сказал:

– Блядский продажный ублюдок.

Учитывая, что вся профессиональная надежда умерла, я не видел причин продолжать вести себя профессионально.

– О слава Богу. На какое-то ужасное мгновение я подумал, что мне придется притворяться, будто он мне нравится.

– Джон Флеминг, – Сэйнт переходил в режим полнейшего нравоучения, – был легендой. Но потом он постарел, испугался и проебал все это ради контракта с реалити-шоу. И ради чего?

Не думаю, что его на самом деле интересовал ответ.

– Потому что он не доверял музыке, вот почему. «Rights of Man» войдут в историю как одна из величайших рок-групп всех времен, но Флеминг? Он обосрал все это, потому что хочет, чтобы его имя было в Радио Таймс. Это как если бы Ринго Старр стал голосом Паровозика Томаса, если бы Ринго Старр был Джоном Ленноном, а Битлз не были бы абсолютно, блядь, переоценены.

Я кивал и издавал звуки угу. У меня был отличный арсенал звуков угу. Они были очень полезны, чтобы намекнуть, что я согласен хотя бы с некоторыми странными бредовыми мнениями донора, не подписываясь при этом ни под одним конкретным.

– Со «Sputum», – сказал Сэйнт, возвращая разговор к своей персоне, – ничего подобного не было. Мы оставались верны себе до самого конца.

Мне было интересно, насколько он осознавал, что из четырех первоначальных участников «Rancid Sputum» он был единственным, кто все еще жил панковской мечтой. Рик Джизм, соло-гитарист, вернулся к своему настоящему имени Ричард Смоддл и теперь работал в Делойт. МэджиМикс, бас-гитарист, преподавал в начальной школе в Дройтвич-Спа. Что касается барабанщика, Гэри Космического Ебаного Камня, он создал весьма уважаемый блог о сыроедении и умер от плохого гриба в 2019 году.

– Никаких денег, указывающих нам, что делать. – Сэйнт все еще был в ударе. – Никаких корпоративных спонсоров. Никакой цензуры. Никаких звукозаписывающих лейблов. Никакого потакания Средней Англии только ради места на радио. Сто процентов андеграунда. Сто процентов реальности.

– Угу, – снова произнес я. – Точно.

Постепенно Сэйнт вынырнул из ностальгии по славным денькам «Rancid Sputum».

– Эй.

Он посмотрел на меня достаточно пристально, чтобы мне стало не по себе – хотя, честно говоря, для этого и не требовалось особой пристальности.

– Если ты сын Джона Флеминга, значит, ты и сын Одиль О'Доннелл, верно?

Мне очень хотелось оставить маму в стороне от всего этого, но лгать не было смысла.

– Да.

В его глазах появился блеск. Ничего хорошего никогда не приходилось ждать от стариков с блеском в глазах.

– Вот она, – провозгласил он, – это настоящий РОК-Н-РОЛЛ.

– Угу.

Я очень, очень, очень надеялся, что это не скатится в то, как пенсионер будет пускать слюни на мою маму.

– Сделала свое дело. Высказала свою позицию. Съебала. Чертовски классный поступок.

– Угу, – сказал я, и гу прозвучало куда более высоким тоном, чем у.

Последовала долгая пауза, во время которой я прошел путь от радости, что Сэйнт перестал говорить о моей маме, до желания, чтобы он заговорил хоть о чем-нибудь.

– Возможно, я ошибался на твой счет, – наконец решил он.

– Уг... Что?

– Возможно, ты действительно тот самый человек, который сможет провернуть «НАВОЗЖ-Фест».

К этому моменту я понятия не имел, что происходит. Я был почти уверен, что либо выиграл, либо проиграл, либо Сэйнт просто пытался залезть в трусы к моей маме. Поэтому в отчаянии я вскинул руки с рокерской козой и сказал:

– Бля, да.

– Бля, да, – согласился Сэйнт. – К черту систему. К черту правила.

Я открыл рот. Снова закрыл его. И в конце концов выдал:

– Угу.

Сэйнт залпом допил свою пинту с тревожной энергией в духе это-только-начало. Затем посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

– Погнали разносить все к хуям, Люк Флеминг.

Я не хотел разносить все к хуям вместе с Сэйнтом. На самом деле, я мог придумать мало вещей, которых мне хотелось меньше, чем разносить все к хуям вместе с Сэйнтом. Но Сэйнт был из тех людей, которые верили, что обладают железной волей, в то время как на самом деле у него просто был опыт целой жизни, как добиваться своего. А это означало, что он был из тех людей, которые будут принуждать подчиненных им людей делать то, чего те не хотят, и при этом чувствовать себя антиправительственным бунтарем.

Поэтому я пошел и начал разносить все к хуям вместе с Сэйнтом. Потому что альтернативой было признать, что я предпочел бы лежать на диване со щенком, нежели плевать с моста в полицейского, а это, вероятно – да, нахер, определенно – заставило бы его объявить меня недостаточно рок-н-ролльным, чтобы руководить музыкальным фестивалем на тему жуков. Который, вообще-то, с самого начала был моей идеей. И которого он сам даже не хотел, пока я ему не предложил.

Господи, богатые люди – отстой.

Ночь, которую мы с Сэйнтом провели, разнося все к хуям, оказалась далеко не самой худшей в моей жизни. В двадцать с небольшим я провел немало ночей, творя вещи, от которых меня тошнило, в компании людей, которых я терпеть не мог. Но эта ночь определенно оказалась где-то в верхних строчках списка. Нас дважды едва не загребла полиция, а если подумать, то и убить нас могло буквально каждый раз, когда мы садились на мотоцикл. Потому что Сэйнт заставил меня сесть сзади него и свято верил, что мотоциклетные шлемы – это, цитирую: «для фашистов».

На следующее утро я отодрал себя от кровати и, чувствуя себя хуже, чем когда-либо за последние годы, спустился вниз, полный решимости не позволить гребаному графу гребаного Спитал-гребаного-Хэмстеда помешать мне вывести мою замечательную собаку на утреннюю прогулку.

Меня перехватил Оливер, который, конечно же, уже проснулся, оделся, позавтракал и направлялся к выходу. Или, по крайней мере, обычно он уже направлялся к выходу. На этот раз он ждал меня с обеспокоенно-сострадательным выражением лица.

– Люсьен, – сказал он сразу же, – тебе, наверное, стоит знать, что ты снова в газетах.

Я уткнулся лицом в ладони.

– Пиздец. Все плохо?

Шесть секунд, которые понадобились Оливеру на ответ, не вселили в меня уверенности. Как и тот факт, что, когда ответ все же прозвучал, он был таким:

– И да, и нет.

Я не отнимал ладони от лица.

– О боже, там наверняка что-то вроде Дикий ребенок Люк снова взялся за старое, да? О'Доннелл сорвался с катушек, Сыночек звезды позорит себя дерзкими выходками.

– Последнее на самом деле звучит довольно неплохо.

– Ага, я упустил свое призвание.

Оливер выглядел... а собственно, как он выглядел? Не мрачным. Мне почти хотелось сказать неловким. Но с чего бы ему выглядеть неловко?

– Хорошая новость, – сказал он, – в том, что там и близко нет такого упора на дикого ребенка, которого ты мог бы опасаться.

– А плохая новость?

Он разблокировал свой телефон и поднес его к моему лицу.

Я прочитал заголовок.

– Отживший свое тусовщик раскрашивает город в мертвые цвета?

Я выхватил телефон из его рук и начал листать.

– Стареющий Люк О'Доннелл, недознаменитость из списка Д, замечен в трагической попытке вернуть свои славные деньки. Вот же конченые ублюдки.

– Это и правда кажется немного преждевременным.

– И они специально выбрали самые неудачные фотографии.

Оливер слегка кашлянул.

– Они всегда выбирают самые неудачные фотографии.

– Да, но раньше это было неудачно в сексуальном, саморазрушительном ключе. А теперь... теперь...

Я указал на фотографию, где я зеваю, пока Сэйнт пытается стрельнуть сигарету у молодой женщины, которая явно курит вейп.

– Вот это. Я выгляжу так, будто пытаюсь отсосать у водяного буйвола, а водяному буйволу это даже не интересно.

– Думаю, – сказал Оливер в легком замешательстве, – ты просто выглядишь так, будто зеваешь.

– В какое время это вообще было снято? Было где-то половина десятого. Почему я зевал в половине десятого?

– Потому что тебя заставили пойти выпить с невероятно утомительным человеком.

– Ты уверен? Уверен, что это не потому, что я стареющая недознаменитость из списка Д, которой нужно быть в постели с какао к восьми часам, иначе на следующее утро я буду сварливым?

К моему глубочайшему неудовольствию, Оливер уже едва сдерживал улыбку.

– Знаешь, тебе и правда иногда довольно сильно нравится ложиться спать с какао. И по утрам ты обычно действительно бываешь сварливым.

– Ну да, потому что какао – это здорово, а утро – это самое худшее, но...

Оливер положил руки мне на плечи и ободряюще посмотрел в глаза.

– Это просто фотографии. У всех бывают неудачные фотографии.

У всех, да. И хотя большую часть времени я был довольно эгоцентричен, у меня никогда не хватало энергии на полноценное тщеславие.

– И они не собираются... Это не помешает опекунству, верно?

– Газетная статья, в которой говорится, что ты слишком взрослый и благоразумный, чтобы тусоваться всю ночь?

Переместив руки с моих плеч на талию, Оливер притянул меня для поцелуя.

– Не думаю, что это станет проблемой, нет. Это... – Оливер осторожно забрал свой телефон, – ...значит меньше, чем ничего. Честно.

– Гав, – согласился Спад, который закончил завтракать и теперь хотел знать, почему его папочки стоят здесь, глядя на забавный блестящий прямоугольник, вместо того чтобы вывести Спада на прогулку, как и полагалось.

И знаете что? Они были правы. Они оба были правы.

Стареющий тусовщик Люк выбрался на одну ночь, чтобы привлечь на свою сторону придурка-пэра. Пресса обошлась с ним жестоко, как и всегда. Вот и все. Здесь, в нашей прихожей, вместе с моим парнем, нашей собакой, нашими пройденными проверками о несудимости и нашим статусом будущих приемных родителей, абсолютно ничто другое не имело значения. Ничто другое и не могло иметь значения. Ничто не могло помешать...

Спад начал нюхать пол и ходить по кругу.

– Ладно, – сказал я, с некоторой неохотой высвобождаясь из объятий Оливера, – этому парню определенно пора гулять. Хорошего дня в суде.

Оливер поцеловал меня еще раз на удачу.

– Хорошего дня дома.

И внезапно меня захлестнула мысль, странная, но неожиданно утешительная: так оно и будет. Что даже с Сэйнтом, даже с моей работой, висящей на волоске, даже с таблоидами, говорящими гадости о моем возрасте, внешнем виде и жизненном выборе, у меня будет хороший день.

У меня будет еще очень много хороших дней. В течение долгого, долгого времени.

Часть третья

Зима/Весна

Глава 17

Подготовку к «НАВОЗЖ-Фест» пришлось приостановить на время праздников, так как мы ненадолго переключились на нашу сезонную программу «Возьми жука под опеку». Обычно в этом не было необходимости, потому что в большинстве случаев за год мы продавали около шести таких пакетов, и три из них покупала доктор Фэрклаф на рождественские подарки. К сожалению – или, полагаю, к счастью – в этом году Рис Джонс Боуэн стал вирусным в интернете.

Я почти перестал следить за его карьерой блогера, потому что подписка на его аккаунт в OnlyFans в итоге начала творить с моей лентой рекомендаций какую-то дичь. Но однажды утром он зашел ко мне в офис и сказал, что снял клип для TicTok, и что он вообще-то стал довольно популярным, и внезапно у нас возникла неловкая нехватка доступных для опеки жуков.

Клип TicTok, который сделал Рис Джонс Боуэн, оказался серией коротких музыкальных клипов, в которых он исполнял навозно-тематические пародии на различные сезонные хиты, включая рождественские гимны и песни в духе Все, что я хочу на Рождество, – это взять под опеку навозного жука по программе опеки Проекта по исследованию и защите жесткокрылых.

Как и со многими вещами, которые становятся популярными в интернете, я искренне не мог понять, были эти видео гениальными или чудовищными, но мое мнение никого не интересовало. Людям они понравились настолько, что нам пришлось разыскивать, собирать и с нежностью оформлять тысячу семьсот тридцать три именных набора для опеки над жуками.

Весь проект был ошеломляющим и муторным, и, поскольку с 1993 года стоимость каждого сертификата об опеке составляла 4,99 фунта стерлингов, вероятно, пожертвования не окупали того, что это теоретически стоило нам в человеко-часах. С другой стороны, применять слово «работники» к сотрудникам НАВОЗЖ всегда было слегка притянуто за уши, так что во многом это были самые продуктивные месяцы нашей работы за долгое время.

Доктор Фэрклаф сопротивлялась всему этому проекту, потому что считала, что давать имена насекомым – это излишний антропоморфизм, но она все же предоставила нам из своих личных архивов более тысячи уникальных фотографий жуков.

Барбара Кленч, со своей стороны, оказалась именно той женщиной, которую вы хотели бы видеть во главе процесса, когда работа заключалась в том, чтобы сделать более или менее одно и то же с небольшими вариациями тысячу семьсот тридцать три раза с максимальной эффективностью.

А Алекс каким-то образом оказался абсолютным гением по части придумывания имен для навозных жуков.

– Это Колин, – говорил он, и это абсолютно точно был Колин. – Эсмеральда. Монти. Годолфин.

Сидя на полу в своем кабинете, оформляя сертификаты об опеке и попивая какао, пока холод и тьма надежно оставались по ту сторону окон, я провел большую часть декабря, чувствуя себя на удивление бодрым, на удивление довольным жизнью и на удивление мало переживая из-за того, что мы, блядь, все обречены.

Затем наступил январь. Холод и темнота перестали казаться чем-то необычным, мы с Оливером получили уведомление, что нам одобрили экстренное размещение ребенка, я вспомнил, что наши рабочие места по-прежнему держатся буквально на мне одном, и в целом все вернулось к привычному уровню обреченности.

– Ты слышал, – спросил я Алекса по Zoom через несколько дней после Нового года, – о сыроварне, которая взорвалась? – И прежде чем он успел разразиться тирадой о стандартах безопасности в молочной промышленности, я сразу выдал кульминацию. – Все, что от нее осталось, – некий де Бри¹².

– Нет, – ответил он с искренним беспокойством. – Не слышал. Это ужас... – Затем он остановился и, казалось, что-то понял. В идеальном мире этим «что-то» было бы осознание того, что я рассказываю шутку. Да черт возьми, даже не в идеальном мире. Просто в чуть менее раздражающем мире. В котором я не жил. – Подожди-ка минуту, – продолжил Алекс. – Может, я не расслышал. Ты сказал, что остались только обломки или что остался только Бри?

– Да, – ответил я, гадая, может, это, наконец, мой звездный час.

Алекс моргнул.

– Что именно?

Это явно не был мой звездный час.

– И то, и другое?

– Нет, нет. – Алекс смотрел куда-то вдаль, словно пытаясь вспомнить что-то чрезвычайно сложное. – Ты определенно сказал только что-то одно.

– Но я имел в виду и то, и другое.

– Что ж, – Алекс снова перевел взгляд на камеру, его выражение лица было смесью чувства предательства и подозрительности, – это кажется ужасно глупым.

С меньшим опозданием, чем я ожидал, подключился Рис Джонс Боуэн, прервав обсуждение моей ужасной глупости.

– Извините, немного задержался. Кот мешал вайфаю. В любом случае, чем народ занимался?

– Рассказывали анекдоты в рабочее время, – ответила Барбара Кленч.

– Серьезно, Барбара? – Рис Джонс Боуэн в замешательстве погладил бороду. – Это на тебя не похоже.

– Она имеет в виду меня, – пояснил я.

– Но, – добавил Алекс, – до шутки он еще не дошел, потому что просто рассказывал нам об этом ужасном взрыве на сыроварне. Остался только Бри.

Рис Джонс Боуэн торжественно покачал головой.

– Шокирующе, это действительно шокирующе. И знаете, что в этом самое ужасное?

– Полагаю, это зависит от того, какими были другие сыры, – задумчиво произнес Алекс. – Будет преступлением, если они потеряли запасы Стилтона.

Кажется, Рис Джонс Боуэн клонил совсем не к этому.

– Хуже всего то, что боссы наверняка об этом знали. Должно быть, люди в цехах годами им говорили, что это просто вопрос времени, когда произойдет авария. Говорили, что неправильно заставлять людей работать в таких условиях. Полагаю, они бы устроили забастовку, если бы, конечно, сырная промышленность не была известна своей антипрофсоюзной позицией.

– Просто чтобы мы друг друга понимали, – сказал я, уже почти теряя надежду, – ситуация целиком и полностью вымышленная.

Рис Джонс Боуэн многозначительно посмотрел с экрана.

– Я уверен, что именно так они тебе и сказали, Люк. Они всегда так говорят, когда возникают подобные проблемы. Мол, вы просто нагнетаете, мы провели профессиональную оценку рисков, и беспокоиться не о чем. Но ведь это не им потом разгребать последствия, не так ли? Это не финансовому директору придется объяснять маленькому Тимми, что мамочка сегодня не вернется с работы, потому что ее убило катастрофическим повышением давления в чанах для створаживания.

Слишком поздно я предпринял символическую попытку минимизировать ущерб.

– Может, нам стоит...

– Не то чтобы их это волновало, – продолжал Рис. – Знаешь, почему выжил именно Бри, да? Потому что именно его они подают на своих собраниях акционеров. Так что, конечно, он был в безопасности. А вот на обычном сыре для рабочих они наверняка сэкономили.

Алекс напрягся, что выглядело особенно официально, учитывая, что он по-прежнему, спустя несколько месяцев, носил полный исторический костюм.

– Полегче, это уже опасно смахивает на левацкие разговорчики.

– Как насчет того, – тихо призвала нас к порядку Барбара Кленч, – чтобы мы отложили спорную сырную трагедию и сосредоточились на делах НАВОЗЖ?

– Блядь, боже, да, пожалуйста, – выпалил я в отчаянной поддержке. – Я хочу начать Новый год с краткого обзора того, как обстоят дела с «НАВОЗЖ-Фест».

– Уже превысили бюджет? – спросила Барбара Кленч. Учитывая, как развивались наши отношения на протяжении многих лет, я не мог до конца понять, была ли это шутливая подколка или серьезная претензия. Возможно, и то, и другое.

– Эй, поле нам досталось бесплатно, – ответил я ей и получил в ответ одобрительный кивок. – И мне удалось уложиться с туалетами меньше чем в тысячу.

Барбара Кленч выглядела неубежденной.

– Я все равно считаю, что они должны были обойтись дешевле.

– Может быть, – уступил я, – но посмотри на это с другой стороны. Если мы и собираемся на чем-то экономить, то, вероятно, не на том, что спасет все мероприятие от затопления человеческими фекалиями.

Даже Барбара Кленч не смогла найти аргументов, чтобы спорить с этим.

– Справедливое замечание. Что насчет кейтеринга?

– Я связался с некоторыми местными компаниями, так что это может вообще ничего нам не стоить. Плюс, – я кивнул в сторону Риса Джонса Боуэна, – Бронвин все еще держит свой выездной ресторанчик?

– Держит, – подтвердил Рис. – В последнее время она очень увлеклась уличной едой и думаю, что это хорошо зайдет фестивальной публике. – Он на мгновение замолчал, а затем помахал пальцем в универсальном жесте «только-что-кое-что-вспомнил». – О, но может возникнуть небольшая проблема с хором.

Мужской хор Скенфрита стал чем-то вроде постоянного участника мероприятий НАВОЗЖ со времени их дебюта на «Жучьем драйве» пять лет назад. Изначально я не планировал приглашать их на «НАВОЗЖ-Фест», полагая, что Сэйнт, вероятно, сочтет их слишком традиционными, но в итоге пришел к выводу: если я построю все мероприятие в угоду Сэйнту, оно с треском провалится, мы не заработаем никаких денег и в любом случае все потеряем работу. Так что Скенфрит был в деле. По крайней мере, должен был быть.

– А в чем проблема? – спросил я.

Рис Джонс Боуэн выглядел мрачным.

– Политика.

– Какая еще политика?

– Ну, – начал Рис. И это было нехорошее ну. Это было то самое ну, которое неизбежно предшествовало длинной, подробной истории о большом количестве людей, которых вы никогда не встречали и за которыми невозможно уследить. – Знаете, что дядя Алан когда-то был управляющим директором?

Это «когда-то был» сказало мне практически все, что нужно было знать. Тем не менее, я ответил «да» и стал ждать продолжения рассказа.

– Он выполнял эту работу годами – и очень хорошо, если мне позволено судить, – но затем Билл Томас, который метил на эту должность с 97-го года, во время праздников сумел посеять достаточно недовольства среди постоянных участников, чтобы добиться вынесения вотума недоверия.

– И что сделал дядя Алан? – спросил я и к своему ужасу осознал, что мне действительно интересно.

– Ну, он не стал сносить это молча. Он собрал своих сторонников и сказал, что раз уж вы так, то это вынуждает меня стать независимым. Так что теперь существует два мужских хора Скенфрита, и оба они рассчитывают на место на нашем следующем благотворительном вечере.

– У нас, вероятно, найдется место для двух мужских хоров, если уж на то пошло, – предположил я. – На самом деле, это может даже помочь, потому что нам немного не хватает номеров.

Рис Джонс Боуэн покачал головой.

– Не знаю, Люк. Между ними дурная кровь – последнее, что тебе нужно, это чтобы твой фестиваль оказался в центре вражды мужских хоров.

Я уже собирался спросить, насколько все может быть плохо, но... речь шла о группе британских мужчин средних лет с хобби, к которому они относились серьезно. Все могло быть действительно очень плохо.

– Что, если мы просто наймем дядю Алана?

– Это будет выглядеть как кумовство, – предупредил меня Рис. – Мы можем нарваться на судебный иск.

– А это вероятно? – спросил я, заранее догадываясь об ответе.

– Вполне. – Рис Джонс Боуэн виновато кивнул. – Этот Билл Томас – ублюдок-сутяга. Однажды он подал в суд на местный паб за то, что у них закончились чипсы.

И снова какая-то странная часть моего мозга хотела узнать продолжение этой истории, но технически это был рабочий день, и технически мне нужно было организовывать фестиваль.

– Если смотреть шире, – перевел я тему, – кто-нибудь из нас знает кого-то, кто мог бы пригласить еще кого-то? Потому что прямо сейчас наши хедлайнеры – это воссоединившиеся «Rancid Sputum», которых может и не быть; какие-то парни, делающие каверы на Эда Ширана, которых я как-то чуть не нанял на свадьбу, которая так и не состоялась; и один или оба мужских хора из Скенфрита.

Ответом мне была тишина и она отвечала довольно долго.

– Ладно. – Я попытался говорить бодро. – Мы что-нибудь придумаем. Я сделаю еще несколько звонков. Алекс, может, спросишь Миффи, не могла бы она – ну, не знаю – упомянуть нас в Инстаграме или типа того? Сфотографироваться на фоне бросающегося в глаза логотипа НАВОЗЖ? Поддержать навозных жуков?

Алекс отдал мне восторженный, но болезненно бестолковый салют.

– Будет сделано, капитан. Можешь полагаться на меня всецело.

Я одарил его скептическим взглядом.

– Полагаться на тебя в чем?

– Ну, знаешь, – он приветливо махнул рукой, – что бы ты там сейчас ни говорил.

Это было очень ожидаемо.

– Круто, – сказал я. – Приятно знать, что ты прикроешь мне спину. А теперь... – у моих щиколоток Спад начал подавать сигнал своим тявканьем: кто-то-у-двери. Я бросил взгляд на часы в углу экрана. – Блядь, – непрофессионально произнес я вслух, – как-то они рано.

– Кто рано? – спросила Барбара Кленч.

Я не особо обсуждал тему опекунства с ребятами из НАВОЗЖ. Это не казалось важным на фоне того, что мы все, вероятно, скоро потеряем работу. К сожалению, это означало также, что никто из моих коллег не знал, как реагировать, когда я сказал:

– Эм… люди, которые привели моего ребенка?

Глава 18

Мы с Оливером оба до боли ясно осознавали, какое плохое впечатление произведем, если заставим Эстер и Джасмин – мы знали имя ребенка из наших тщательных инструктажей перед опекунством – ждать на пороге, пока мы собираем себя в кучу, поэтому мы быстро загнали Спада в его вольер, обменялись безмолвными взглядами «Началось», а затем бросились к входной двери и распахнули ее, нацепив на лица самые теплые, самые приветливые выражения.

Но нас встретила не Эстер. Это был мужик в черном поло с короткими рукавами, несмотря на январскую погоду, который хотел узнать, мы ли Люк О'Доннелл и Оливер Блэквуд.

– Мы, – ответил ему Оливер.

Позади стоял фургон – тоже черный – и по кивку Парня В Черном Поло Номер Один какие-то другие Парни В Черном Поло открыли задние двери и вытащили девочку-подростка. Она была бледной, с пепельно-русыми волосами цвета грязной воды, и она была... тощей звучало бы грубо. Но от нее определенно исходил вайб дикой кошки, как будто она одновременно хотела есть и убить вас. Хотя желание убить могло быть хотя бы отчасти связано с наручниками.

– Прошу прощения, – сказал я, – что за херня здесь происходит?

– Хм? – отозвался Парень В Черном Поло, словно он не знал и знать не хотел, актуальность какой именно херни я ставлю под сомнение.

Оливер перевел:

– Почему девочка в наручниках?

– Она проявила жестокость.

– Вас трое, – заметил Оливер, – а ей четырнадцать.

Парень В Черном Поло пожал плечами.

– У нас политика нулевой терпимости.

Двое здоровяков проводили жестокую четырнадцатилетнюю девочку к нашей двери и сняли с нее наручники. Затем они бросили рядом с ней ее вещи в черном мусорном пакете, и она посмотрела на них снизу вверх с довольно оправданным негодованием.

Оливер наклонился к ней.

– Здравствуй, Джасмин, – сказал он тоном, которым, как мне казалось, никогда раньше не пользовался. Что немного резануло по ушам, потому что я думал, что знаю все возможные тоны Оливера.

– Джас, – ответила она.

– Здравствуй, Джас, – поправился Оливер. – Я Оливер, это Люсьен...

– Люк, – сказал я.

– Мы будем заботиться о тебе, – продолжил он, пока я расписывался за Джас, словно она была посылкой из Amazon.

Джас выглядела менее впечатленной, чем любой человек, которого я когда-либо видел, по какому-либо поводу. А я, между прочим, ходил на фильм «Малефисента» вместе с Прией.

Не дрогнув перед лицом явного презрения нашей новой приемной дочери, Оливер твердо придерживался сценария.

– Если ты забрала все свои вещи, может, хочешь, чтобы мы показали тебе твою комнату?

Она даже не то чтобы пожала плечами, а лишь слегка дернула ими.

Прежде чем завести ее внутрь, Оливер переключил внимание на Парня В Черном Поло.

– Я подам жалобу, – сказал он ему.

– Дело твое, приятель, – ответил Парень В Черном Поло с той степенью апатии, которая явно оттачивалась годами.

Затем он и его коллеги-носители-черных-поло поплелись обратно в свой фургон, официально назначив нас с Оливером временными родителями. И неофициально – людьми, понятия не имеющими, что делать дальше.

– Заходи, – сказал я, надеясь, что менее формальный подход потерпит не такое сокрушительное фиаско с нашей гостьей... ребенком... о, блядь.

К моему облегчению, Джас схватила свой мусорный пакет и последовала за нами внутрь. Как только входная дверь закрылась, стало безопасно выпустить Спада, поэтому я прошел в кабинет и открыл его вольер. За что не получил абсолютно никакой благодарности, потому что в здании появился новый человек, и Спаду, очевидно, было плевать на все те ночи, когда я спал с ним на полу.

– Гав, – заявил он, выбежав в коридор и обнюхивая колени Джас, потому что Оливер кропотливо приучал его не прыгать на людей. – Гав.

Джас посмотрела вниз.

– Эй.

– Это Спад, – сказал я ей. – Спад, это Джас.

– Гав, – сказал Спад.

– Помочь тебе с вещами? – предложил Оливер.

Ответа не последовало, но я увидел, как Джас чуть крепче вцепилась в свой мусорный пакет.

– Ты голодна? – попытался Оливер снова.

Джас покачала головой.

– Хочешь пить? – предпринял попытку я. И затем, оцепенев от мысли, что произвел впечатление, будто пытаюсь напоить ее алкоголем: – Ну, там, воды или колы, или чего-то еще. Колы – в смысле напитка. А не того, что занюхивают носом.

Она снова покачала головой.

Оливер одарил ее своей самой мягкой и теплой улыбкой – той самой, от которой я всякий раз чувствовал себя любимым и защищенным. На Джас же она произвела примерно тот же эффект, что и плевок на каменную статую.

– Ты, наверное, хочешь устроиться. Мы покажем тебе твою комнату.

Мы отвели Джас наверх и показали ей безликий магнолиевый куб, который мы случайно подготовили для ее ночлега.

– Ты сможешь украсить комнату как тебе захочется, – сказал ей Оливер, пока я съеживался рядом с ним. – И здесь должно быть достаточно места для твоих вещей. Если нет, мы всегда можем найти решения для их хранения.

Джас никак не отреагировала. Справедливости ради, в ее возрасте меня тоже совершенно не волновали системы хранения вещей. Да и сейчас, если уж честно, не особо волнуют. Что, вероятно, и объясняло, почему у Оливера был кабинет, где любую вещь можно было найти за считанные секунды, а у меня – нет.

Небрежно уронив свой мусорный пакет на пол с таким видом, будто ей было абсолютно похер, что там внутри, Джас уселась на кровать и уставилась на стены так, словно оказалась в тюремной камере.

Все еще не сдаваясь, Оливер продолжал гнуть свою линию.

– Люсьен и я сегодня оба будем работать из дома. Он будет внизу, я – наверху, так что, если тебе понадобится кто-то из нас, ты знаешь, где искать. Ванная прямо по коридору, а запасное постельное белье – в пуфике в холле.

Джас не обратила на это никакого внимания.

– Мы с Люсьеном, скорее всего, прервемся на обед около часа, – стремление Оливера быть безупречным хозяином явно не знало удержу. – Но если тебе что-нибудь понадобится раньше, обязательно скажи. Или, если тебе так удобнее, чувствуй себя как дома и позаботься о себе сама – если ты предпочитаешь именно так. Кухня внизу. Думаю, ты без труда ее найдешь.

– Ясно, – ответила Джас тоном, который говорил: «Я знаю, что вы хотите, чтобы я что-то сказала, и вот вам это что-то».

– Мы оставим тебя устраиваться, – заключил Оливер с нарочитой бодростью. Затем, когда мы выскальзывали за дверь, он остановился, положив руку на ручку, и добавил: – Дверь закрыть?

Джас снова выдала одно из своих недопожатий плечами.

Оливер оставил дверь приоткрытой, и мы отступили вниз. Позади мы услышали решительный щелчок – Джас закрыла ее до конца.

А потом мы пошли и спрятались на кухне, как настоящие взрослые.

– Блядь, – сказал я так тихо, как только мог, потому что, хотя я не слишком беспокоился о том, что Джас услышит, как я матерюсь, мне не особенно хотелось, чтобы она поняла, насколько я невероятно некрутой и неуверенный в себе. – Мы не облажались?

Оливер потянулся через кухонный стол и взял меня за руку. Затем он сказал, очень четко, очень спокойно и с гораздо большей убежденностью, чем я мог себе представить, учитывая, как все шло до сих пор:

– Нет.

– Эм, ты уверен?

– Да.

Я вжался в стул.

– Почему?

– Во-первых, – сказал он ровным тоном, который, как я надеялся, был направлен на то, чтобы успокоить меня, а не себя, – потому что «не облажаться» – это довольно низкий стандарт, который мы можем себе установить. А во-вторых, потому что мы умные, благонамеренные, заботливые люди, которые сделают все возможное, чтобы это сработало.

– Но достаточно ли этого? – спросил я. – Потому что, похоже, она нас ненавидит.

– Я уверен, что это не так. – Прозвучало так, словно он искренне в это верил. Ладно, прозвучало примерно на девяносто процентов так, словно он искренне в это верил. Может, на восемьдесят.

– Она произнесла шесть слов с тех пор, как переступила порог. И два из них предназначались Спаду.

На губах Оливера заиграла слегка отстраненная улыбка.

– Я не хочу слишком сильно опираться на стереотипы, но, думаю, это может быть просто потому, что она подросток.

– Думаешь? – Меня вдруг охватило странное чувство: я никак не мог решить, чего хочу от Оливера. Чтобы он был той надежной скалой, о которую разбиваются все мои тревоги, или чтобы паниковал вместе со мной. Сам он явно выбрал первое, и это, конечно, утешало. Но была и другая, куда менее разумная часть меня, которой от его спокойствия становилось только тревожнее, хотя я и не мог понять почему. – В смысле, я не ожидал, что она переступит порог в бальном платье и исполнит музыкальный номер о том, что у нее наконец-то появился дом. Я просто... Полагаю, я и сам не знаю, чего ожидал.

– Вспомни, ее привезли к нам в наручниках, с вещами в мусорном пакете, – сказал Оливер тем голосом, который я узнавал – им он говорил о своих наиболее сложных клиентах. – Понятно, что у нее проблемы с доверием к авторитетам.

– Окей. – Я постарался не пищать. – Я понимаю это. Я прихожу к пониманию этого. Я принимаю его понятность. Что, блядь, нам с этим делать?

Лицо Оливера с каждой секундой становилось все более адвокатским.

– Что ж. – Он накрыл мои руки своими, как будто собирался сообщить, что это все-таки сепсис. – Я думаю, нам придется смириться с тем, что, возможно, мы не сможем сделать ничего.

– О, вау. – На этот раз я все-таки пискнул. – Какими же фантастическими приемными родителями мы будем.

Оливер превратился в абсолютную скалу. Учитывая мою реакцию, это тоже, наверное, было понятно.

– Я говорю не об этом. Но в моей работе нужно привыкнуть к тому, что некоторым людям невозможно помочь. Все равно важно сделать для них все возможное, но иногда ничего не выходит, и ты не можешь винить себя.

– Джас – это не работа, Оливер. Она человек.

– Все мои клиенты – люди, – ответил он немного резко. – И уверяю тебя, я никогда об этом не забываю. Здесь важно признать, что у нас есть совершенно четкая роль в жизни Джасмин.

– Господи, в твоих устах это звучит так воодушевляюще.

– Речь не о нас, Люсьен. Речь о Джасмин и о том, что нужно ей.

Я подскочил, размахивая руками, хотя это означало, что пришлось стряхнуть руку Оливера.

– В этом-то вся и проблема. Я не знаю, что ей нужно. Она просто сидит в пустой комнате и выглядит враждебной с примесью грусти.

– Ты прекрасно знаешь, что ей нужно, – твердо сказал Оливер. – Нам давали инструкции на этот счет. Ей нужна стабильность и теплая, гостеприимная обстановка, и я честно думаю, что мы можем это обеспечить. Дай ей время освоиться, и все будет хорошо.

Я не чувствовал, что все хорошо. И не чувствовал, что «хорошо» вообще маячит на горизонте. Но если что и могло разрушить наши шансы на долгосрочное «хорошо» с Джас, так это мои гребаные истерики на кухне, когда она могла войти в любую секунду.

Поэтому я быстро проглотил волосяной ком из страха, неуверенности и неприкрытой эгоистичной мнительности и сказал:

– Да. Наверное, ты прав.

В тот день мы почти не видели Джас. Оливер считал очень важным, чтобы у нее было свое личное пространство – я старался не сравнивать это слишком в лоб с тем, что он говорил о Спаде, – поэтому мы не заходили в ее комнату и во время обеда просто крикнули из коридора, чтобы узнать, не хочет ли она чего-нибудь. Она промолчала в ответ и мы решили, что не хочет.

Я все еще не до конца пришел в себя после осознания того, что теперь в нашей жизни появился настоящий живой человек с кучей сложных потребностей, за удовлетворение которых мы несли ответственность. Но с этой мыслью за место в моей голове яростно боролась другая: мне-нужно-организовать-чертовски-крутой-и-достаточно-альтернативный-музыкальный-фестиваль-иначе-меня-уволят. И поскольку сегодня, видимо, был один из тех редких дней, когда мне удавалось убедительно притворяться компетентным взрослым, верх одержала работа.

Так что я разослал обязательные письма-напоминания, письма-запросы и сделал звонки-напоминания, которые должны были последовать за письмами-запросами, и к пяти часам я хотя бы получил подтверждение от трех посредственных свадебных групп, которых пытался забронировать. По правде говоря, в двух из трех случаев подтверждение означало, что они не хотят играть на моем фестивале ради дерьмовых жуков, но «Харвест Мун» были готовы. Хотя, судя по всему, теперь они сменили название на «Стардью».

– Что ж, – сказал я, ставя галочку наполовину напротив пункта забронировать группы в своем мысленном списке дел, которые нужно было сделать, – это почти победа, не так ли, Спад?

Спад сказал... Спад ничего не сказал. Потому что Спада рядом не было.

– Спад?

Мы оставили дверь вольера открытой, потому что Спад к этому времени был довольно хорошо социализирован, но в те дни, когда я был дома, он обычно все равно оставался в кабинете из-за инстинктов стайного животного. Я встал из-за стола и отправился на поиски.

– Спад?

Двери во внутренний дворик были закрыты, и в саду я его не увидел, но все равно вышел, на случай, если у него развилась какая-то ранее неизвестная собачья суперсила, и он просочился в замочную скважину или типа того.

– Спад! – позвал я достаточно громко, чтобы, вероятно, причинить мелкие неудобства соседям.

Над забором из соседского сада появилось нежеланное лицо.

– Потерял собаку?

– Нет, – неубедительно солгал я.

– Да, потерял, – ответил Соседский Мальчишка с насмешливым триумфом. – Ты такой мудак, что твоя собака убежала, и ты слишком мудак, чтобы это признать.

Я очень, очень старался быть взрослым в комнате. Но на самом деле я не был в комнате и не чувствовал себя особо взрослым.

– Иди в задницу, – ответил я в высшей степени по-взрослому.

– В чью?

Я вдруг вспомнил, что разговариваю с ребенком. А значит, не могу ни объяснить, куда именно только что его послал, ни уточнить, что именно он, по моему замыслу, должен был себе туда засунуть.

– В... твою, – закончил я. Это был не мой звездный час.

– В мою твою?

– Да. – Я повернулся, чтобы уйти обратно в дом.

– Опять назовешь меня жопомордым? – спросил Соседский Мальчишка, пока я зрело удалялся.

Я проигнорировал его.

– Жопомордый! – крикнул он, а затем рассмеялся своим смехом пулемета Гатлинга.

Внутри я тщательно запер за собой двери и продолжил поиски. Если предположить, что сценарий с собачьей суперсилой снимается с повестки – что, давайте начистоту, должно было быть очевидно с самого начала, – Спад должен был быть где-то в доме.

Я начал с первого этажа, надеясь, что он не нашел способ забраться в холодильник или что-то в этом роде, что опять же казалось маловероятным, исходя из обычных собачьих параметров. Когда это не принесло результатов, я поднялся наверх, подзывая его по пути.

Наконец я услышал приглушенное:

– Гав.

– Спад? – Я остановился посреди коридора и позвал снова.

– Гав. – Звук доносился из комнаты Джас.

Я осторожно приблизился и постучал в дверь.

– Джас?

Ответа не было.

– Спад там с тобой?

– Гав. – Это снова был Спад, если только Джас не была чертовски хороша в пародировании гавканья собак.

С определенной точки зрения, я мог бы на этом и закончить. Загадка пропавшего питомца была раскрыта, так что я, по сути, мог бы просто вернуться к работе. С другой стороны, насколько я мог судить, Спад оказался заперт один в скудно обставленной комнате. Хотя если так, это означало, что мы продвинулись от тайны пропавшего питомца к тайне найденного ребенка, что нельзя было назвать улучшением ситуации.

– Можно войти? – спросил я.

По-прежнему никакого ответа.

– Окей, вообще-то я даже не знаю, там ли ты, так что я войду, если только ты не скажешь мне этого не делать.

Я мысленно досчитал до пяти, а затем, когда Джас ничего не сказала, осторожно приоткрыл дверь.

Она, вообще-то, была там. Она лежала на кровати, прислонившись спиной к стене. Я заметил, что она была босиком и что ногти на ее ногах были выкрашены в ярко-электрический синий. Но главное, я заметил, что на ее коленях лежала моя гребаная собака.

В смысле, технически Спад был нашей собакой. Моей и Оливера. А если еще техничнее, он был собакой нас троих: моей, Оливера и Джас, поскольку она, по сути, была частью семьи на то время, пока ей нужно было оставаться с нами. Но менее технически – она пробыла здесь всего пять минут, а моя гребаная собака развалилась на ее ногах так, словно они были самым удобным местом в мире.

– Вы в порядке? – спросил я их обоих, стараясь говорить дружелюбно, а не с видом человека, чья собака только что променяла его на кого-то другого.

– Гав, – сказал Спад.

Джас ничего не ответила.

– Он не будет... – попытался я, затем перешел к: – Просто, у нас тут довольно строгая схема тренировок.

И впервые с момента своего приезда Джас произнесла целое предложение:

– Я в состоянии присмотреть за ебаной собакой.

С моей стороны было бы лицемерно сказать: «Следи за языком», но также я чувствовал, что, вероятно, мне стоило сказать: «Следи за языком». Однако я этого не сделал, потому что помимо того, что я был лицемером, я был еще и трусом.

– Окей, – сказал я вместо этого. – Дай знать, если тебе что-нибудь понадобится. И поспешно ретировался вниз.

Мой бес-Спадовый рабочий день закончился вполне неплохо, если не считать собачьего предательства, и я на самом деле не завидовал Джас. Ей, вероятно, было приятно проводить время с кем-то, с кем можно было не разговаривать.

Оливер приготовил нам на ужин тосканское рагу из фасоли на том основании, что оно будет оставаться теплым и его можно будет разделить на удобные порции, так что Джас сможет сама выбрать, присоединиться к нам или нет. Я не был особо удивлен, когда она выбрала нет, и едва расслышал голос Оливера сверху, когда он сказал ей, что она может передумать в любой момент, и что остатки будут в холодильнике, если она проголодается позже.

– Все нормально, – успокоил он меня, когда спустился обратно.

В очередной раз я изо всех сил постарался стать той нормальностью, которую хотел видеть в мире. Этого хватило ровно на то время, пока я отрывал кусок фокаччи и макал его в смесь бальзамического уксуса и оливкового масла, которую Оливер поставил для нас в блюдце.

– Нормально? Она весь день ничего не ела, не выходила из своей комнаты и по-прежнему почти ничего не сказала ни одному из нас. А в том, что она все-таки сказала, проскальзывало слово «ебаная».

Оливер нахмурился.

– Нам, вероятно, следует убедиться, что мы научим ее сдерживать свой язык.

– Замечательно, – сказал я с совершенно фальшивым энтузиазмом. – Как?

– Устанавливать позитивные примеры и четкие границы.

– Замечательно, – повторил я с не менее фальшивым энтузиазмом. – Как?

– Прямо говорить о том, чего мы от нее требуем, и реагировать последовательно. Преимущество людей по сравнению с собаками в том, что им действительно можно все объяснить.

Время было не самое подходящее, но я попытался разрядить обстановку.

– Ты встречал моих коллег по работе. Объяснять что-либо людям гораздо сложнее, чем это звучит в твоем исполнении.

– Молодые люди податливы, – сказал Оливер, откладывая вилку. – Они поднимаются или опускаются до уровня ваших ожиданий. Нам просто нужно убедиться, что наши ожидания уместны, принимая во внимание, что она, вероятно, крайне травмирована.

Я как раз изо всех сил изображал кивок – да, полагаю, в этом есть смысл, когда от кухонной двери раздался голос.

– Я не травмирована.

Мы оба обернулись и увидели в дверях Джас; ярко-синие ногти на ногах резко выделялись на фоне темно-серого ковра в столовой.

– Хочешь поужинать? – предложил Оливер. – Это тосканское рагу из фасоли.

Она пересекла кухню быстрыми, короткими шагами и схватила то, что осталось от фокаччи.

– Я, блядь, не травмирована.

И прежде чем мы успели ответить, или продемонстрировать наше сострадание, или установить четкие границы, она исчезла.

Глава 19

Оливер настоял, чтобы мы пошли за ней. Что не казалось мне великолепной идеей, но мой послужной список в оценке великолепия идей был чертовски неоднозначным. В смысле, мой главный вклад в процесс опекунства до сих пор заключался в том, что я опоздал на наш первый домашний визит и испытывал легкое возмущение из-за того, что наша приемная дочь поладила с нашей собакой.

Мы остановились возле двери Джас, и Оливер вежливо постучал. Ответа не последовало. Он постучал снова.

– Джасмин?

– Гав. – И снова это была не Джас.

– Джасмин, – продолжил Оливер, – я понимаю, что это тяжело для тебя и ты расстроена...

Наконец она заговорила.

– Отъебись.

– Гав.

– А ты вообще не лезь, – сказал я Спаду.

Оливер одарил меня взглядом из серии «перестань приписывать собаке человеческие мотивы во время серьезного разговора». На удивление специфический взгляд, но получался он у него безупречно.

– Джасмин, – повторил он, – я понимаю, что ты в сложной ситуации, но я очень прошу тебя следить за языком, пока ты живешь с нами.

– Отъебись, – последовал предсказуемый ответ Джас.

Оливер глубоко вздохнул.

– И снова, – сказал он, – я понимаю, что ты расстроена, но из-за этого я чувствую к себе крайнее неуважение. Сейчас я дам тебе немного пространства, но когда ты будешь готова, мне бы очень хотелось, чтобы ты извинилась.

Джас даже не удостоила это очередным «отъебись».

Мы на цыпочках спустились обратно вниз. Обычно я бы ляпнул что-то бойкое о том, что Оливер выглядел так же плохо, как я себя чувствовал, и в каком-то смысле это было правдой, за исключением того, что он выглядел не столько плохо, сколько опустошенно. Потому что, честно говоря, ни один из нас на самом деле не знал, как реагировать.

– Она остынет, – сказал Оливер с уверенностью, которую я назвал бы необоснованной в ком-либо другом, и насчет которой я начинал сомневаться даже в случае с Оливером.

– Думаешь?

– Четкие границы, – повторил Оливер, словно какое-то мистическое заклинание, – и последовательность.

В этом был смысл, но из разряда тех, для которых у Оливера наверняка нашелся бы какой-нибудь заумный профессиональный термин вместо простого «ежу понятно». Не то чтобы я собирался выступать в защиту размытых границ и непоследовательности; просто не был уверен, что это лучший способ эти самые границы выстраивать. Проблема заключалась в том, что ничего лучше мне в голову тоже не приходило.

Я даже немного завидовал Спаду. Ему для обозначения границ хватало фонарного столба. И, честно говоря, в тот момент такая система казалась удивительно привлекательной в своей простоте.

В любом случае, никому из нас не хотелось, чтобы война с Джас превратилась в войну друг с другом, поэтому мы замяли эту тему и постарались просто провести вечер вместе. Что – и это прозвучит дерьмово, если вы сами так никогда не жили, – означало развалиться рядом на диване: Оливер работал за ноутбуком, а я молча смотрел одно из немногих реалити-шоу, в котором мой отец еще не успел засветиться.

Когда пришло время спать, мы поплелись наверх, по пути пожелав Джас спокойной ночи. Мы обсуждали, стоит ли устанавливать для нее официальное время отбоя, и пришли к выводу, что, вероятно, стоило бы, за исключением того, что именно в тот момент это не казалось правильным подходом. К тому же Оливер читал какие-то исследования о том, что у подростковых мозгов все странно с мелатонином или типа того, так что от нее можно было ожидать нестандартного режима сна.

Пока мы лежали свернувшись калачиком в темноте, меня поразила ужасная мысль.

– Оливер, – прошептал я.

– Да?

– Знаешь, как... типа... помнишь, главной причиной, по которой нам пришлось так строго следить, чтобы Спад не спал здесь наверху, было то, что иначе мы бы никогда...

Оливер перевернулся ко мне лицом.

– Ты спрашиваешь, можем ли мы заниматься сексом, когда в доме ребенок?

Я издал звук вроде угу.

– В смысле прямо сейчас или в смысле будет ли это неуместно в принципе?

Как бы мне ни хотелось быть похотливым маленьким кроликом для траха, для которого, как казалось газетам, я уже слишком стар, я в основном имел в виду в принципе.

– Второе.

– Тогда нет, это не будет неуместно.

Я заерзал, отчасти от дискомфорта, а отчасти потому, что ерзать в постели рядом с Оливером было просто приятно.

– Но разве это не кажется каким-то мерзким?

В темноте я не мог видеть выражение лица Оливера, но при этом мог представить его совершенно четко.

– Люсьен, а как, по-твоему, гетеросексуальные пары, у которых больше одного ребенка, доходят до этого?

– Я не знаю. Благоразумно используют отпуск? Ночевки у друзей? Искусственное оплодотворение?

– Воспитание детей требует жертв. Но оно не требует такого количества жертв, иначе никто бы этим не занимался. Нам стоит ограничивать себя нашей спальней, но в остальном я не вижу никаких проблем.

Это был в какой то степени удовлетворительный ответ. Примерно на три минуты. А потом я поймал себя на том, что спрашиваю:

– Но что, если будет, ну, громко?

– Я верю в твой самоконтроль.

– А я чертовски не верю.

– Тогда, – Оливер злодейски куснул меня за ключицу, – я куплю тебе кляп.

Окей, это быстро перешло на новый уровень.

– Интересно, почему об этом не пишут в пособиях по воспитанию детей.

– О, пишут. Обычно в главе после «четких границ и ожиданий».

Я скорчил рожу, которую, к моему счастью, Оливер не мог видеть.

– Ты просто пользуешься тем фактом, что ты читал книги, а я нет.

– У этого есть простое решение, – указал Оливер.

– Но это потребует чтения, – сказал я с тем, что, как я надеялся, прозвучало как игривое нытье. – Я ненавижу читать.

– Ты же прочитал ту книгу о собаках.

– Только чтобы доказать твою неправоту.

Я чувствовал даже в темноте, как Оливер улыбается рядом со мной.

– Думаю, это говорит нам кое-что очень важное о твоем характере. А теперь нам, наверное, пора спать. Завтра в школу.

Я настолько привык к тому, что выражение завтра в школу использовалось как общий термин для ночи, когда тебе нужно встать в разумное время утром, что мне потребовалась секунда, чтобы понять: он имел в виду это буквально. Завтра Джас пойдет в свою новую школу, и, как основной опекун я должен был делать то, что полагается основному опекуну. В данном случае: отвезти ее, посетить встречу с чем-то под названием «виртуальная школа» и снова забрать Джас в конце дня.

– Оливер, – снова прошептал я, чувствуя, что проваливаюсь в сон.

– Да?

– Мне нужно знать, что такое программа Pupil Premium Plus?¹³

Он нежнейшим образом стиснул меня и поцеловал в затылок.

– Боюсь, что да.

На следующее утро я на собственном горьком опыте обнаружил, что одеваться как взрослый мужчина и одеваться как человек, которому просто разрешено покупать алкоголь, – не одно и то же. И большую часть жизни я, похоже, занимался именно вторым. Я был почти уверен, что мои джинсы в стиле трахни-меня и футболки в стиле трахни-меня – а такой одежды у меня накопилось немало – не слишком подходили для похода в школу с приемным ребенком. На другом конце гардеробной катастрофы находились костюмы, которые я надевал на встречи с нашими самыми богатыми и самыми мудаковатыми спонсорами. Но в обычной школе Западного Лондона они вопили бы: вот выпендрежный придурок. И, вероятно, кто-нибудь действительно крикнул бы мне это в лицо. Или что там сейчас кричит молодежь людям моего возраста. Какой-нибудь «кринжовый сигма-скуф» или еще что-нибудь в этом духе.

В итоге я собрал наряд из наиболее безобидных элементов своего смарт-кэжуал гардероба, предназначенного для общения со спонсорами средней руки. Так что на мне оказались прилично сидящие джинсы без дизайнерских дыр и рубашка, сквозь которую не просвечивали соски.

Внизу Оливер был уже на середине своей порции мюсли. Он не поставил баночку для меня, но не из-за недостатка внимания, а потому, что он достаточно меня изучил, чтобы знать: даже при раннем подъеме я буду избегать мюсли из страха умереть от передозировки здоровья.

– Вероятно, ты можешь дать Джасмин еще немного времени, если думаешь, что ей это нужно, – сказал Оливер. – В ее возрасте циклы сна могут быть сложными.

– Она предпочитает Джас, – напомнил я ему.

– Я уверен, что так и есть. Но мы здесь не для того, чтобы быть ее друзьями, мы здесь, чтобы быть ее приемными родителями, и я думаю, полезно напоминать себе об этом.

Это была еще одна из тех ситуаций, когда я понимал его точку зрения, но не был уверен, что согласен, и не провел достаточно исследований, чтобы эффективно возразить. На самом деле я так нервничал, что мне не хотелось есть, в то же время я знал, что если не позавтракаю, то окажусь на важной встрече с урчащим желудком, а мозг будет постоянно подкидывать мне примеры того, что я мог бы съесть.

Я как раз собирался сделать себе пару тостов из того толсто нарезанного белого хлеба, который Оливер покупал специально для меня, а сам не ел. У меня этот хлеб в трех случаях из пяти успевал покрыться плесенью, прежде чем я о нем вспоминал. И тут я заметил миску в сушилке для посуды. Я никогда ничего туда не ставил. Иногда, если чувствовал необычайный прилив добродетели, я все-таки загружал посуду в посудомойку, но на этом мои хозяйственные подвиги обычно заканчивались.

Я указал на подозрительную миску Оливеру, который ничуть не удивился.

– Полагаю, Джасмин вставала ночью и разогрела себе рагу, – сказал он. – По-моему, это хороший знак.

– Хороший знак? Она почувствовала себя настолько свободно, что ночью поела и помыла за собой тарелку?

Оливер посмотрел на меня вопросительно.

– Отказывается есть вместе со всеми, а потом тайком ест среди ночи. Возможно, при содействии ожившего подсвечника.

– Это хороший знак того, что она уже чувствует себя достаточно уверенно, чтобы хозяйничать на кухне.

Сам я до такого уровня оптимизма обычно не дотягивал, но, вероятно, всему виной было раннее утро. И тот факт, что мне предстояло идти в школу. В мои-то тридцать с лишним.

Я засунул два ломтика хлеба в тостер. А когда они выскочили недостаточно подрумяненными, тут же отправил их обратно.

– Знаешь, – заметил Оливер, – ты мог бы просто повернуть регулятор.

– Тогда они сгорят.

– А сейчас они разве не сгорят?

Я нажал кнопку отмены, и наружу выскочили два идеально подрумяненных тоста.

– Нет, если действовать быстро.

– И ты не мог бы действовать так же быстро на более высокой настройке, потому что?..

Я посмотрел на Оливера с напускным раздражением.

– У меня есть система, и эта система работает.

– Мне кажется, оба этих утверждения верны в лучшем случае наполовину.

Прежде чем я успел встать на защиту своей безупречно разумной системы приготовления тостов, мы услышали быстрые шаги на лестнице. Через секунду на кухне появилась Джас. Большая часть школьной формы уже была на ней. Она взяла ломтик хлеба из той же упаковки, что и мои тосты, свернула его трубочкой и принялась есть без масла.

– Доброе утро, – сказал Оливер.

– Привет, Джас, – добавил я.

– Гав, – сообщил Спад, только что появившийся на кухне, привлеченный сочетанием нового человека и еды.

– Мы купили тебе галстук, – сказал Оливер, пока я отмерял Спаду завтрак. – Сейчас принесу, как только закончу.

Джас едва заметно пожала плечами.

– Ладно.

– Нам еще нужно будет подобрать тебе блейзер, – продолжил он. – Галстук, по сути, бывает одного размера, а вот пиджак мы не хотели покупать без примерки.

Спад с энтузиазмом расправлялся со своим завтраком, а Джас к тому времени уже почти доела свой хлеб. Оба были одинаково неразговорчивы.

– Может быть, Люсьен свозит тебя за ним в субботу, – продолжал Оливер. – Или как-нибудь после школы на этой неделе.

– Ясно.

Как только Спад закончил с едой, и мы удовлетворили его утренние собачьи нужды – и эти нужды были должным образом зафиксированы в Тайном Дневнике Задницы Спада в Возрасте Ноль Лет и Три Четверти, который мы в эти дни вели в основном по привычке, – Оливер отправился на поезд, а я отправился выполнять свой первый в жизни школьный рейс.

Или, по крайней мере, попытался.

– Я могу дойти пешком, – сказала мне Джас, обиженно завязывая свой новый официальный школьный галстук на шее.

– Это твой первый день.

– У меня было много первых дней.

– И мне в любом случае нужно быть там на встрече.

Она едва заметно повела плечом, красноречиво давая понять, что ей абсолютно насрать, зачем мне туда нужно.

– Слушай. – Пора было проявить твердость. Я мог это сделать, потому что был взрослым, а она – нет, и это входило в мои обязанности. И, святые ебаные обоссанные яйца, до чего же я это ненавидел! – Я отвезу тебя. И точка.

– Похер.

Больше споров не было. Что, полагаю... можно было засчитать, как очко в пользу четких границ? С другой стороны, не похоже, чтобы Джас вообще хоть как-то заботил этот вопрос.

И вот десять минут спустя – после некоторого количества суеты с загоном Спада в его вольер, потому что, очевидно, появление нового человека в доме сделало его возбудимым, и он излучал сильную энергию в духе я-вылечу-за-дверь-и-попаду-под-машину-если-у-меня-будет-шанс, – мы оказались в автомобиле, и я осторожно выезжал задним ходом с подъездной дорожки.

В каком-то смысле, я боялся поездки так же сильно, как и встречи. Потому что, хотя я и научился водить вскоре после нашего переезда в Хаверинг, на практике вождение оставалось по большей части прерогативой Оливера. Это слегка подпитывало его склонности к контролю, но, поскольку я любил засыпать даже в коротких поездках, так, вероятно, было безопаснее для всех.

Выехав на половину дороги, машина заглохла. Что, как я подозревал, не слишком способствовало моему имиджу властной авторитетной фигуры, или надежного опекуна, или хотя бы отдаленно компетентного человека.

– Извини. – Вероятно, мне не стоило этого говорить. После небольшого ковыряния я перезапустил двигатель, сдал назад еще примерно на два дюйма, а затем машина снова заглохла. – Блядь. – Этого мне определенно не следовало говорить. – В смысле... черт возьми.

Джас одарила меня взглядом такого испепеляющего презрения, что я пожалел о каждом решении, которое привело меня к этому моменту. По отдельности. В хронологическом порядке.

Попытка номер три привела к тому, что я аккуратно выехал с подъездной дорожки на дорогу, а затем замер на месте под неудобным углом поперек двух полос.

– Да е... ежики-коржики!

Затем, как раз когда я подумал, что ситуация не может стать еще более унизительной, Джас спросила:

– Хочешь, я поведу?

– А ты умеешь? – Это был неправильный вопрос по шести разным причинам.

– А ты?

– Да. – Это был мой тон я-слишком-яростно-протестую. Любой мог уловить мой тон я-слишком-яростно-протестую, даже люди, которые технически были детьми. – Я просто... Я немного потерял сноровку.

К моему облегчению – и это многое говорило о том, насколько низкой была моя планка для облегчения в тот момент – Джас была настолько фундаментально не заинтересована во мне, что даже не захотела упиваться моими страданиями и смущением. Она просто отвернулась и уставилась в окно.

Сделав пару глубоких вдохов и потратив мгновение на то, чтобы напомнить себе, что я могу это сделать, что я взрослый и что я на самом деле более или менее знаю, как работают машины, я наконец-то повез нас прочь.

Новая школа Джас находилась не так уж далеко от нашего дома, так что поездка заняла всего около десяти минут, но десять минут становились невероятно долгим сроком, когда ты находишься в машине с девочкой-подростком, которая знает тебя один день, видела множество доказательств того, что ты дерьмово справляешься почти со всеми жизненными делами, и не видит причин произносить слова в твоем присутствии.

Примерно через три из предстоящих десяти минут я почувствовал, что вся эта атмосфера настолько невыносима, что услышал, как сам говорю: – Извини, что мы расстроили тебя вчера вечером. – Просто чтобы нарушить молчание.

К моему удивлению, это действительно сработало. Немного.

– Я не травмирована. – Джас даже не отвернулась от окна.

– В смысле... – Вероятно, это был неправильный путь. Вероятно, это не устанавливало никаких четких ожиданий или типа того. – Все мы немного травмированы, разве нет?

По крайней мере, я привлек ее внимание. Она резко обернулась и свирепо посмотрела на меня.

– О да, именно это он и имел в виду, не так ли? «Она ужасно травмирована, но ровно в той же степени, что и все остальные, потому что жизнь у всех дерьмовая, и я совершенно ничего не знаю ни о ее матери, ни о ее прошлом, ни вообще о чем бы то ни было».

Оливер наверняка предпочел бы, чтобы я прицепился к слову «дерьмовая», но, при всех недостатках моих родительских навыков, сейчас момент для этого казался откровенно неподходящим.

– Нет, – ответил я. – Наверное, не это.

– Только потому, что я под опекой.

Последние слова она произнесла с той смесью презрения и сарказма, которую я узнавал куда лучше, чем хотелось бы.

– Ну, тебя все-таки привезли к нам в наручниках, – заметил я.

По ее лицу было видно, что она не считала это чем-то заслуживающим внимания, но большой палец бессознательно скользнул по запястью, словно обводя след от браслета.

– А что… что вообще произошло? – спросил я.

– Как они и сказали. Я проявила жестокость.

Разговор забрел на территорию, где я был совершенно некомпетентен. Что, если задуматься, представляло собой огромную гребаную проблему, потому что разбираться с подобными вещами теперь вроде как входило в мои обязанности.

– И в чем же выражалась эта жестокость?

– Я плюнула в одного из них.

– Это… не очень похоже на достаточный повод надевать на тебя наручники.

Она пожала плечами.

Судя по всему, разговор подошел к естественной точке завершения. Я позволил себе осторожный шепоток оптимизма: по крайней мере, в меня она пока не плевала.

Глава 20

Мы добрались до Академии Святого Иуды, и я весьма неумело припарковал машину на унылой серой стоянке у такой же унылой серой дороги, позади довольно симпатичных, но все равно довольно унылых домов из красного кирпича. Это был не первый мой визит сюда. Я бывал здесь вместе с Оливером во время бесконечной череды встреч, когда мы выбирали школы, но стоило мне снова увидеть это место, как в животе неприятно засосало. В школьных зданиях было что-то такое, от чего я сразу чувствовал себя пятнадцатилетним и влипшим в неприятности, хотя на самом деле не был ни тем, ни другим. Ну, вторым был лишь иногда.

Табличка между парковкой и главным входом весьма недвусмысленно предписывала всем посетителям сначала отметиться в приемной, так что именно туда мы и направились. Точнее, направился я. Джас плелась следом с таким видом, будто предпочла бы находиться где угодно еще. Или с кем угодно еще. За единственным возможным исключением в лице Оливера.

За стойкой сидела приветливая женщина лет сорока с небольшим, с каре и очками, сползшими на кончик носа.

– Чем могу помочь? – спросила она.

– Люк О’Доннелл и Джасмин Джонсон. У нас назначена встреча по поводу ее… – Блядь. Блядь-блядь-блядь. – Этой ее личной программы?

Администратор посмотрела в компьютер.

– Индивидуального образовательного плана? У вас встреча с мисс Коллинз и представителем виртуальной школы в девять пятнадцать.

– И с моей мамой, – вставила Джас.

Женщина вопросительно посмотрела на нее.

– Простите?

– Моя мама тоже придет на встречу.

Администратор снова взглянула на экран.

– Ах да. Я просто перечисляла сотрудников. Там еще будет социальный работник.

При упоминании социального работника Джасмин нахмурилась, но администратор этого словно не заметила. Как и я.

– Если хотите, можете присесть.

У стены стояли низкие, не особенно удобные стулья – именно такие, какие, кажется, имеются в ста процентах всех приемных и зон ожидания, словно их централизованно раздают с какого-то гигантского склада не особенно удобных стульев. Неподалеку на аккуратном белом столике лежало несколько экземпляров школьного информационного бюллетеня – для людей, которым хотелось что-нибудь почитать и у которых не было телефона.

Телефон у меня был. Но иррациональный голосок на задворках сознания твердил, что эти бюллетени лежали здесь как испытание. Проверка на Хорошего Родителя – проявляю я интерес или нет. Конечно, никакой проверки не было. Разумеется. Скорее всего, это были просто самые дешевые печатные материалы, какие нашлись у школы под рукой и которые гарантированно подходили для детей. Но я все равно взял экземпляр и начал листать. Работы семиклассников, стихи, написанные восьмиклассниками, подробности поездки девятого класса в долину Нижнего Ли, и еще множество вещей, на которые хороший родитель, вероятно, должен был обращать внимание и иметь собственное мнение, тогда как я мог лишь мысленно отозваться: ну да, вроде неплохо.

Я как раз продолжал свое мысленное ну да, вроде неплохо, добравшись до календаря школьных мероприятий и объявления с поздравлениями неким «Чемпионам Sparx Maths», когда услышал бодрое:

– Привет, Люк, привет, Джас!

Я поднял голову и увидел Эстер, которая проходила мимо нас к стойке регистрации.

Я тоже поздоровался, а рядом Джас что-то буркнула себе под нос. При большом желании это можно было принять за приветствие. Издалека. При плохом освещении.

– Смотрю, ты уже настоящий ветеран таких мероприятий, да? – сказала Эстер Джас с искренним сочувствием в голосе. По крайней мере, мне оно показалось искренним. Подозреваю, Джас услышала совсем другое.

– Типа того, – пробормотала Джас.

Она по-прежнему не отрывалась от своего дешевого телефона с предоплаченным тарифом, который, по всей видимости, мы с Оливером должны были вовремя обновлять и, заодно, следить, как она им пользуется.

Эстер одарила меня своей обычной жизнерадостной улыбкой.

– Мисс Коллинз скоро сможет нас принять. Не переживай, Люк. Я уже встречалась с ней раньше, она не кусается.

Я улыбнулся с самым добродушным видом, на какой был способен.

– Уже легче.

– И скоро ты привыкнешь ко всему этому, – добавила она.

Неожиданно Джас все-таки решила принять участие в разговоре.

– Встреч будет дофига.

– Насколько дофига? – спросил я, стараясь не показать, насколько сильно мне не нравилась эта перспектива.

– Каждый раз, когда я меняю школу. – Она начала загибать пальцы. – Потом через пару месяцев после перехода. Потом еще через несколько месяцев. А потом еще специальные дополнительные встречи каждый раз, когда я… – тут пальцы перестали считать и перешли к изображению кавычек в воздухе, – …«демонстрирую проблемное поведение».

Наверное, не стоило спрашивать. Но я все равно спросил:

– И часто ты демонстрируешь это самое проблемное поведение?

– Довольно часто.

– А не думала… ну, не демонстрировать? В смысле, это избавило бы нас обоих от множества встреч.

Джас посмотрела на меня так, словно я только что выиграл мировой чемпионат по тупым вопросам.

Эстер рассмеялась тем профессионально-доброжелательным смехом, который почему-то действовал успокаивающе.

– Примерно так все и работает. Но… – Она посмотрела на меня с каким-то уж слишком понимающим видом. – Скажи, ты ведь раньше никогда не работал с подростками, да?

– Нет, – признался я. – С другой стороны, я готов пройти очень долгий путь, лишь бы избежать какого-нибудь собрания.

Джас снова полностью нас игнорировала, поэтому мы успели погрузиться еще в одно неловкое молчание, прежде чем администратор положила трубку и сообщила, что мисс Коллинз готова нас принять.

Эстер, явно уже не раз бывавшая в этой школе, повела нас по коридору к кабинету заместителя директора, который, как оказалось, одновременно служил кабинетом школьного куратора по работе с детьми, находящимися или ранее находившимися под опекой государства. Вероятно, потому что обе эти должности занимал один и тот же человек.

Я ожидал, что мисс Коллинз будет выглядеть так, как выглядели учителя в моем представлении времен, когда я был ровесником Джас: древней, иссохшей и категорически не радикальной. Когда же оказалось, что она немного моложе меня и, если уж на то пошло, заметно менее иссохшая, я воспринял это почти как личное оскорбление.

Рядом с ней сидел мужчина примерно такого же возмутительно-моего-возраста, который не только носил серый кардиган, но, казалось, целиком состоял из серого кардигана.

– Мистер О’Доннелл? – Мисс Коллинз не стала протягивать руку для приветствия, а просто указала на один из трех свободных стульев. – Джасмин? Присаживайтесь. Мистер О’Доннелл, думаю, вы еще не знакомы с мистером Лоримером. Он курирует Джасмин со стороны виртуальной школы.

– Привет, Джас, – сказал мистер Лоример голосом человека, который слишком много работает и слишком мало отдыхает.

Джас издала звук, который при известной щедрости можно было принять за ответное приветствие.

Из-за всех этих представлений я еще не успел сесть, но Эстер уже вполне удобно устроилась на своем месте, и я последовал ее примеру. Джасмин же осталась стоять.

– Можешь присесть, – сказала ей мисс Коллинз. – Ты тоже участвуешь в этой встрече.

Джас посмотрела на стул так, словно он был заминирован.

– А где будет сидеть мама?

Мистер Лоример взглянул на нее печальными, слегка влажными глазами. Впрочем, возможно, других глаз у него просто не было.

– Боюсь, мы ее не ждем.

– Она придет, – упрямо сказала Джас.

– От нее никто ничего не слышал, – мягко объяснила Эстер. – Если она все-таки появится, мы найдем для нее место, но это маловероятно…

– Она придет, – повторила Джас. – Она знает про встречу. Ей сказали.

Информация, которую мы с Оливером получили о домашней жизни Джас, в чем-то была поразительно подробной, а в чем-то раздражающе расплывчатой. Мы знали, что ее мать воспитывала ее одна, что у нее имелись какие-то серьезные, но весьма неопределенные проблемы с психическим здоровьем, и что Джас попала под опеку социальных служб из-за тяжелого пренебрежения ее нуждами, а не из-за жестокого обращения. Но сочетание правил конфиденциальности и бесконечной телефонной игры, когда учреждения передавали информацию друг другу, оставило нас в неведении почти обо всем остальном.

Нам рассказали гораздо больше о том, какого поведения можно ожидать от Джас, хотя при этом отдельно предупредили, что больше всего следует ожидать именно неожиданностей.

– Может, дадим ей пять минут? – предложил я.

Встреча уже должна была начаться, но я привык жить по времени НАВОЗЖ, а там задержки были настолько неотъемлемой частью нашей работы, что воспринимались как производственная необходимость.

Мисс Коллинз посмотрела неодобрительно.

– Не думаю, что это будет уместно. Нам многое нужно обсудить. Обычно мы начали бы с того, что уже получается хорошо и какие трудности возникают, но поскольку Джасмин…

– Джас, – одновременно поправили ее мы с Джас.

Джас бросила на меня взгляд, который я мог описать только как солидарность сквозь зубы.

– Поскольку Джас недавно пришла в школу и, насколько я понимаю, – мисс Коллинз посмотрела на меня, ожидая подтверждения, – недавно стала частью вашей семьи, нам стоит сначала обсудить, как обстояли дела в ее предыдущей школе.

Второе «вашей» было обращено уже к Джас, что меня порадовало. Было бы чертовски мерзко, если бы вся эта встреча превратилась в обсуждение ее самой так, будто ее вообще нет в комнате. Впрочем, Джас, похоже, оценила это куда меньше. Она привалилась к стулу, который берегла для матери, и ничего не сказала.

Эстер наклонилась к ней и очень тихо произнесла:

– Это твое пространство. Здесь ты можешь говорить все, что считаешь нужным.

Но Джас, как обычно, не испытывала особого желания что-либо говорить.

– Может быть, – мягко подтолкнул ее мистер Лоример, – расскажешь нам о своих целях, связанных с посещаемостью?

Нам уже сообщили, что посещаемость Джас в предыдущей школе была просто отвратительной. Разумеется, никто не выражался именно так. Да и сама Джас, похоже, не собиралась описывать ее этими словами. Или вообще какими-либо словами.

– В последнем триместре в Беллефилде, – добавила мисс Коллинз, – ты посещала значительно меньше восьмидесяти процентов занятий.

– Восемьдесят процентов звучит не так уж плохо, – заметил я.

И сразу понял, что сказал что-то не то, потому что мисс Коллинз посмотрела на меня тем особым взглядом учителя, от которого я мгновенно почувствовал себя школьником, пойманным за передачей записок на уроке.

– Это один пропущенный день в неделю, – пояснила она. – И я сказала значительно меньше.

– Я болела, – буркнула Джас.

Мистер Лоример подался вперед с искренней серьезностью.

– Помни, что это новый старт. Прежние трудности важны лишь постольку, поскольку мы можем чему-то у них научиться.

– Значит, я научусь больше не болеть, – ответила Джас с таким презрением, какого, как мне казалось, я не слышал от нее даже в адрес Оливера.

– Насколько я помню, – осторожно напомнила Эстер, – ты также хотела поработать над драками.

Джас нахмурилась.

– Я хочу, чтобы люди от меня отстали. Можете записать это как одну из своих маленьких целей. «Люди должны оставить Джас в покое».

– Хорошо, – ободряюще кивнул мистер Лоример. – Но, возможно, это можно сформулировать немного более конструктивно.

– Джасмин хотела бы, – произнесла Джас тоном, с которого сарказм буквально капал на пол, создавая угрозу поскользнуться, – выстраивать более продуктивные отношения со сверстниками.

Остальные трое взрослых тут же сделали какие-то записи. Я поерзал на стуле.

– Если я ничего не упускаю, то мне кажется, что на самом деле ты совсем не это имела в виду.

Джас посмотрела на меня почти заговорщически.

– Так быстрее.

– Знаю, все это выглядит немного формально и по-корпоративному, – успокаивающе сказала Эстер. – Но четко сформулированные цели действительно помогают.

Устанавливайте границы. Поддерживайте высокие ожидания.

Оливер справился бы с этим гораздо лучше меня.

Поэтому я в основном молчал, пока остальные обсуждали, честно говоря, довольно озадачивающий процесс постановки SMART-целей для детского счастья. Я немало сталкивался с подобными вещами на обязательных тренингах Барбары Кленч по командообразованию, но там все это применялось к чему-то несущественному, вроде количества скобок для степлера, а не к тому, что действительно имело значение.

И все же я не мог оторваться.

Это было похоже на автомобильную аварию, от которой невозможно отвести взгляд, только здесь целая группа специалистов совершенно искренне уверяла, что если авария будет продолжаться достаточно долго, в итоге всем участникам станет лучше.

После этого последовало исполненное благих намерений обсуждение того, что школа могла бы сделать, чтобы помочь Джас достичь ее конкретных, измеримых, достижимых, реалистичных и ограниченных по срокам целей, с которыми, как выяснилось, мы все только что согласились.

И я снова изо всех сил старался не чувствовать себя бесполезным, потому что понятия не имел, о чем вообще следовало просить школу. Кто-то предложил встречи раз в две недели с координатором по поддержке учеников, и это вроде бы звучало разумно? Но, может быть, это была плохая идея. Или бесполезная. Или то, что уже пробовали раньше. Или то, из-за чего Джас почувствовала бы себя объектом постоянного контроля и осуждения.

Я украдкой посмотрел на нее, надеясь уловить хоть какой-то намек на ее, ну, потребности, но она выглядела не менее растерянной, чем я сам. Или, может быть, уже давно махнула на все рукой. Когда наши взгляды встретились, я в основном увидел выражение лица, которое можно было перевести как: «Ты можешь поверить в этот бред?» Я очень старался не отвечать ей тем же взглядом.

Очень старался. И в итоге провалился. Потому что, серьезно, кто вообще мог поверить в этот бред?

Когда все закончилось и мы дружно согласились, что теперь понимаем свои роли, свои обязанности и ответственность, а также проявили должную ориентированность на интересы ученика и готовность к сотрудничеству, мы назначили следующую встречу на середину семестра.

– Думаю, будет лучше, – сказала мисс Коллинз, – если Джас официально начнет занятия в понедельник, а не посреди учебного дня. А если ты захочешь немного задержаться, – теперь она смотрела на Джас, – мы можем попросить кого-нибудь показать тебе школу, чтобы на следующей неделе все казалось менее запутанным.

К моему полному отсутствию удивления Джас пожала плечами своим фирменным едва заметным жестом.

Через несколько минут серьезная старшеклассница уже собиралась провести для нас экскурсию. Точнее, для Джас, потому что в этот момент Эстер коснулась моего плеча и сказала:

– Люк, найдется минутка?

Поскольку Джас совершенно точно прекрасно обходилась без меня и, вероятно, даже чувствовала себя гораздо счастливее в мое отсутствие, у меня не было ни единого основания говорить социальному работнику, что минуты у меня нет.

– Конечно, – ответил я.

А потом, потому что так поступают ответственные взрослые, добавил, обращаясь к Джас:

– Ты справишься?

Ответа я не ожидал. И не получил.

Тем временем Эстер нырнула в свободный класс, а я последовал за ней.

– Ну? – сказала она.

Это было почти полноценное предложение само по себе.

Я поморщился.

– Я все запорол просто катастрофически?

– Нет.

По ее тону это было самое буквальное «нет» на свете. Не «ты не запорол все катастрофически», а именно «ты не запорол вообще».

Я все еще морщился.

– Ура?

– У тебя правильные инстинкты, – сказала она. – Ты должен быть на стороне Джас. И что еще важнее, она должна чувствовать, что ты на ее стороне. Просто…

– Просто? – Сегодня я явно злоупотреблял односложными вопросами.

– Не забывай, что твоя задача – защищать ее интересы. А не добиваться того, чтобы она тебя полюбила.

Я нервно рассмеялся.

– О, не волнуйся. По-моему, опасности, что я ей понравлюсь, вообще не существует.

– Знаешь, – Эстер скрестила руки на груди и посмотрела на меня слишком проницательным для моего душевного спокойствия взглядом, – мне кажется, ты и сам в это не веришь. Мне кажется, ты прекрасно знаешь, что ты человек, которому легко симпатизировать, и что умеешь быть обаятельным, когда это необходимо. И это хорошие качества. Тебе все еще позволено оставаться человеком, Люк.

– О. Хорошо.

Это прозвучало куда более польщенно, чем мне хотелось бы.

– Просто не забывай быть еще и родителем.

Та часть меня, которая по-прежнему чувствовала себя пятнадцатилетним подростком, снова угодившим в неприятности, отреагировала на это совершенно неуместным смехом.

– И… никаких советов у тебя, случайно, нет?

Эстер непринужденно присела на край парты – наверное, точно так же она сидела и в школьные годы.

– В основном просто продолжай делать то, что делаешь.

Мне показалось, что дальше обязательно последует какое-нибудь «но». Поэтому я так и сказал:

– Мне кажется, сейчас будет «но».

– Но, – Эстер выдержала небольшую паузу, – не подрывай авторитет остальных людей, которые участвуют в этом процессе. Мы не так хорошо знакомы, но у меня сложилось впечатление, что ты не из тех, кто обычно приходит в восторг от индивидуальных планов, постановки целей и образовательных подходов.

Наступает момент, когда морщишься настолько часто, что редкие паузы между гримасами сами превращаются в гримасы. Это был именно такой случай.

– Я что, так сильно закатывал глаза?

Эстер показала жест «совсем чуть-чуть» – тот самый, когда пальцы держат в паре миллиметров друг от друга, а на лице появляется слегка смущенное выражение.

– Просто… мне кажется, человека нельзя свести к нескольким пунктам плана действий и заметкам о том, что следует улучшить.

– Правда? – Иногда Эстер вполне могла бы посоревноваться с Джас в сарказме. – Теперь, когда ты обратил на это внимание, я полностью пересмотрю свой профессиональный подход. Мы это знаем, Люк. Даже Даг… – она заметила мой вопросительный взгляд. – Даг Лоример это знает. Но все-таки полезно иметь…

– Высокие ожидания и четкие границы? – закончил я за нее голосом Оливера, словно тот вещал из другого конца города.

– В общем, да. И, если тебя это хоть немного утешит, мысль о том, что твой ребенок настолько уникален и особенен, что правила, которые работают для всех остальных, пусть и неидеально, для него недостаточно хороши, – это очень родительский образ мыслей. Просто… попробуй уменьшить его процентов на десять.

Я кивнул. Меня даже странным образом потянуло ответить одним из фирменных почти-пожатий плечами Джас.

– Постараюсь.

– Большего никто из нас сделать не может.

Оливер тоже постоянно это повторял. Но почему-то – возможно, потому что Эстер была авторитетным специалистом, а не моим бойфрендом, – у нее эти слова звучали гораздо убедительнее.

И, блядь, именно это мне очень нужно было услышать.

Глава 21

Путь домой оказался почти идеальным зеркальным отражением поездки туда. Зеркальным в том смысле, что мы развернулись и ехали в противоположном направлении. А не в переносном, будто кто-то из нас развернул свое отношение на сто восемьдесят градусов.

После небольшой беседы с Эстер я действительно задумался, не попытаться ли мне сгладить углы во всей этой истории с Индивидуальным планом обучения. Например, постараться убедить Джас, что я не считаю это полным бредом. Но, хотя умом я и понимал, что люди, профессионально занимающиеся подобными вещами, вероятно, знают, что делают, я все равно не думал, что смогу изобразить энтузиазм по поводу постановки целей по системе SMART так, чтобы это не выглядело невероятно фальшиво и неискренне.

Поэтому вместо этого я выбрал милое и нейтральное:

– Проголодалась?

Она не ответила.

– Ладно, давай зайдем с другой стороны. Я проголодался, поэтому собираюсь остановиться, чтобы чего-нибудь поесть, а тебя я в машине оставить не могу, потому что это противозаконно.

Судя по ее взгляду, она считала, что это исключительно моя проблема. К счастью, не настолько серьезная моя проблема, чтобы она наотрез отказалась выходить. Так что, когда я припарковался у заведения под названием «Уютное кафе» и зашел внутрь, чтобы изучить их ассортимент завтраков на весь день и пирогов с картофельным пюре, за мной по пятам следовал озлобленный подросток.

Маленькое кафе, в котором я остановился, оказалось одним из тех мест, где меню длиной с руку охватывало все: от традиционного английского завтрака до домашнего карри. Поэтому я на мгновение замер, изучая варианты, пока Джас стояла рядом со мной, излучая страдание.

– Будешь что-нибудь? – попытался я.

Джас издала звук, который, как мне показалось, переводился как «я в порядке», но мог означать вообще что угодно.

Я предпринял еще одну попытку.

– Если я возьму тебе картошку фри, будешь?

Движение ее головы было ровно настолько похоже на кивок, что я решил: пожалуй, стоит заказать картошку на удачу. Я также взял ей чай, потому что Оливер почитал какие-то исследования о подростках и кофеине, и, судя по всему, нам не следовало поить ее кофе. А поскольку я не хотел уподобляться тем, для кого «правила писаны только для других», себе я тоже взял чай.

Расплатившись на кассе, мы сели и стали ждать еду, стараясь не смотреть друг на друга, пока Джас своим лучшим тоном в стиле «мне-на-все-насрать» не произнесла:

– Ты забыл чек.

Это прозвучало немного ни с того ни с сего, но по крайней мере она заговорила.

– Я бы все равно его потерял. Да и вообще, я не из тех парней, которые скрупулезно сверяют банковские выписки.

По совершенно непонятной мне причине на лице Джас отразилось недоумение.

– А как ты тогда вернешь свои деньги?

Благодаря Оливеру с его разговорами о праве и этике и моим коллегам с их бесконечной корпоративной белибердой я отлично освоил искусство сидеть с умным видом, ничего не понимая. И все же сейчас это больше напоминало Оливера, чем коллег.

– Вернуть деньги за что?

Она обвела рукой стол и посмотрела на меня так, будто я вообще не знал, как устроен этот мир.

– За это. Это же расходы, так?

– Не такие уж и большие расходы. Кажется, вышло около пятнадцати фунтов? – Блядь, я совсем не умел обращаться с деньгами.

Каждое произнесенное мной слово, казалось, опускало меня еще на ступеньку ниже в ее глазах, а ведь я и так был не на высоте.

– Это расходы, – повторила она. – В смысле, ты можешь оформить это как расходы. Вернуть свои деньги от агентства. Или от правительства, или от кого там еще. Я не знаю, как это работает. Но ты-то должен.

Наверное, должен был.

– Честно говоря, – сказал я, подняв руки в жесте, слишком защитном для разговора с детьми, – именно такие детали я обычно и упускаю из виду.

Недоумение на лице Джас только усилилось.

– Тогда зачем ты меня сюда привел?

– Я же сказал, оставить тебя в машине было бы противозаконно.

Я пошутил, но она, кажется, не совсем поняла.

– Ты мог бы сначала отвезти меня домой. Взял бы еду навынос или что-то в этом роде.

– Наверное, я подумал, что заехать в кафе будет... мило?

– Мило? – В устах Джас это слово прозвучало почти как иностранное.

– Ну, я же должен заботиться о тебе.

И это вызвало у нее смешок. Я не понял почему. По крайней мере, до тех пор, пока она не сказала:

– Ах да. Верно. Я же ребенок на попечении, не так ли? Под та-ааакой опекой.

Дружелюбного вида официант поставил тарелку с картошкой фри перед Джас и полный английский завтрак передо мной.

Меня вдруг осенило.

– Знаешь, Оливер – веган, так что если тебе хотелось съесть что-нибудь мясное, сейчас самое время. Я еще могу заказать тебе сэндвич с беконом или что-то вроде того.

Глядя мне прямо в глаза, Джас потянулась, зажала одну из моих двух сосисок между большим и указательным пальцами, подняла ее и откусила кусок.

– Эй, я же сказал, что могу тебе что-нибудь заказать.

Она положила оставшуюся половину сосиски поверх своей картошки.

– Мне и так норм.

– Меня не волнует, норм тебе или нет, это моя еба... то есть, чертова сосиска, которую ты только что стянула.

– Знаешь, – Джас презрительно посмотрела на меня, – я вообще-то уже слышала слово «ебаный».

– Но не от меня.

Казалось, все презрение этого мира струилось через глаза Джас прямо мне в душу.

– Не специально.

По какой-то причине презрение никуда не делось.

Так что со своей фирменной зрелостью Люка О'Доннелла я потянулся через стол и стянул у нее одну картофелину.

– Эй! – Количество возмущения, которое ей удалось вложить в один слог с такой маленькой гортанью, по-настоящему впечатляло.

– Не нравится, да?

– У тебя есть своя.

– А я бы купил тебе твои собственные сосиски, если бы ты попросила, – ответил я, чувствуя себя почти по-взрослому. Ну, насколько по-взрослому можно себя чувствовать, находясь в двух шагах от того, чтобы устроить битву едой с подростком. – К тому же, технически это все мое, потому что я за это заплатил, и мы уже выяснили, что вернуть эти деньги я не смогу.

Я сказал это в шутку, но Джас тут же замолчала и уставилась в свой чай напряженным взглядом.

– Прости. – Наверное, я слишком часто извинялся. Извиняться так часто – это, пожалуй, не очень по-родительски. В надежде спасти то, что я было принял за позитивное общение, я перевел тему: – Неужели люди и правда возвращают деньги через налоги или вроде того каждый раз, когда куда-то тебя ведут?

Джас кивнула.

– Я дорого обхожусь.

Это, надо полагать, было чистой правдой.

– Ну да. Но с детьми всегда так, разве нет?

– Со своими собственными, – наполовину согласилась Джас. – Но я-то нет. Я просто какая-то там бедная маленькая девочка на попечении. Кто захочет за такое платить?

По своим многочисленным, по-настоящему ужасным жизненным решениям я знал, как отвратительно бывает, когда тебя жалеют. И я был кем-угодно-только-не-глупцом, чтобы понимать: любой, кто называет себя бедной маленькой девочкой, ни в коем случае не хочет, чтобы его таковой считали. Но, боже правый, она же и была настоящим ребенком.

К сожалению, мое ошеломленное молчание дало мозгу Джас достаточно пространства, чтобы ответить за меня:

– А вот это тот самый момент, когда ты должен сказать мне, какие вы другие и насколько все будет лучше на этот раз.

Мне очень хотелось это сказать. Потому что я действительно думал, что мы другие, и действительно надеялся, что все будет лучше. Но еще это казалось огромной ловушкой.

Поэтому я спросил:

– А ты бы мне поверила?

Джас свирепо зыркнула на меня.

– А ты бы поверил?

После этого мы почти не разговаривали. Мы просто сидели в тишине, пока Джас доедала свою картошку. И остаток моей сосиски. И половину моего бекона.

– Действия ваших сотрудников, – говорил Оливер в телефонную трубку, – были неприемлемы.

Джас была у себя в комнате. Спад был в комнате с ней. Я лежал на диване и смотрел «Таскмастера» без звука, с включенными субтитрами. На другом конце провода кто-то в офисе говорил что-то уклончивое, и я был очень, очень рад, что с этим разбирается Оливер, а не я.

– То, что вы прикрываетесь фразой: «У нас политика нулевой терпимости», не превращает ее в универсальное оправдание любых ваших действий.

Оливер замер, словно изваяние, вот время, как крайне низкооплачиваемый и недооцененный сотрудник (в этом я был уверен), на другом конце провода выдавал очередную порцию того сценария, по которому они работали.

– Мой тон не агрессивен.

Ладно, возможно, они работали не совсем по сценарию.

– Ваша рабочая практика противоречит рекомендациям Уполномоченного по правам ребенка, Комитета ООН против пыток и Конвенции ООН о правах ребенка.

Пауза. Довольно короткая.

– Нет, я просто излагаю факты.

Еще одна пауза.

– Я знаю об этом.

И еще одна.

– Об этом я тоже осведомлен.

Последняя, чрезвычайно долгая пауза.

– Понимаю. Спасибо за уделенное время. – Он повесил трубку и сел рядом со мной. – Что ж, могло быть и лучше.

– Не заинтересовались? – спросил я, поставив «Таскмастера» на паузу в тот самый момент, когда Грег Дэвис застыл с открытым ртом, напоминая перегревшегося ирландского волкодава.

– О нет, они были в абсолютном восторге от того, что я позвонил им и заявил о необходимости масштабных изменений в их методах работы. Крупные учреждения больше всего на свете обожают перемены.

Я прислонился головой к его плечу так, что на нашем тайном языке любви это означало «я рядом с тобой», хотя постороннему могло показаться, что это скорее «я дико хочу спать».

– И что теперь?

К моему... на самом деле не удивлению, а глубокой печали – это была одна из тех редких ситуаций, когда у Оливера не нашлось ответа. А мне не нравилось, когда у Оливера не находилось ответа. Мне не нравилось это почти так же сильно, как самому Оливеру не нравилось не иметь ответа.

– Законы о правах человека – это скорее область Дженнифер, чем моя, а Дженнифер сейчас немного не до того, в связи с... в связи со всем происходящим.

В этом был смысл. У Дженнифер и Питера как раз в это время происходила куча всего.

– Значит, мы просто отступим?

– Они доставили нам ребенка в наручниках, – ответил Оливер. – Отступать – это не может быть вариантом.

Это «не может быть» повисло в воздухе, словно один из моих носков на спинке стула.

Сейчас, когда я задумался об этом, я понял, что впервые вижу, как Оливер столкнулся с чем-то, что не может решить. Что мы не можем решить вместе.

– К сожалению, – продолжил он, – у нас, возможно, нет альтернативы. По этому поводу уже ведутся кампании. Депутаты поднимали этот вопрос в парламенте. Мы могли бы, вероятно, подать в суд на охранную компанию, попытаться создать судебный прецедент. Только вот...

– Только вот я не могу себе представить, чтобы Джас хоть отдаленно этого хотела? – закончил я.

Оливер кивнул и бессильно привалился ко мне, так что на диване мы образовали нечто вроде кривой буквы «А».

– Наверное, мне вообще не стоило заходить так далеко.

Я взял его за руку и сжал ее.

– Нет. Нет, стоило. То, что они сделали, – это полное дерьмо, а когда происходит дерьмо, нельзя просто сидеть сложа руки и не говорить: «Это полное дерьмо». Нужно встать и, и...

– И сказать: «Это полное дерьмо»?

– Ага.

Оливер сжал мою руку.

– И все же, я не уверен, что Джасмин бы это оценила.

Это прозвучало как преуменьшение.

– Но я не думаю, что дело в оценке, верно?

– Нет. Нет, полагаю, что нет. – Рядом со мной Оливер за три удара сердца прошел путь от напряжения через беспокойство к активности. Он встал, излишне решительно.

– Думаю, я все-таки напишу Дженнифер. Хуже не будет, и, возможно, она будет рада отвлечься.

– Если считаешь, что так лучше, – сказал я, не желая окончательно включать режим «не строй иллюзий».

– Кроме того, – добавил он, – я давно собирался напомнить ей о том званом ужине.

Оливер по-прежнему выглядел глубоко неудовлетворенным.

– Если это поможет, – сказал я, – то, по-моему, это даже как-то сексуально, что ты попытался.

– Организовать званый ужин? Люсьен, я знаю, что тебе легко угодить, но...

– Помочь. Все исправить.

Он одарил меня слабой, слегка самокритичной улыбкой.

– Не уверен, что я сделал хоть что-то из этого. Кажется, я просто отнял у кучи людей уйму времени.

Подавшись вперед, я поманил его к себе, а когда он подошел, взял за кончики пальцев и усадил к себе на колени. Я прижался лбом к его лбу, так что наши глаза слились воедино, а глаза Оливера превратились в идеальный серебристый горизонт.

– Одна из многих, многих бесящих меня вещей, которым ты меня научил, заключается в том, что отстаивать то, во что веришь, – это никогда не пустая трата времени.

– Это я тебя такому научил?

Я утрированно пожал плечами.

– В смысле, это был ты, диснеевские мультики или мотивационные постеры. Но в любом случае, это правда.

Он рассмеялся. А когда отсмеялся, то поцеловал меня.

Глава 22

Бам-бам-бам-бам-бам.

– Гав-гав-гав-гав-гав!

– Люсьен, ты не мог бы открыть? Я как раз тушу тофу.

Бам-бам.

– Гав-гав-ууууу!

Мои выходные начинались и похуже. Но, признаться, не в последнее время.

Бам-бам-бам.

С опаской пробираясь в прихожую, я гадал, кто, блядь, так агрессивно колотит в нашу дверь в такое время субботнего вечера.

Даже после того, как я открыл дверь и грохот внезапно оборвался, я еще несколько секунд пытался сообразить, кто, блядь, ломился к нам в субботний вечер. Лишь спустя мгновение я узнал в разъяренной женщине в джинсовой куртке с накладными карманами и атласных спортивных штанах, которая буквально прожигала меня взглядом, мать Соседского Мальчишки.

– Вы хоть представляете, – громко сказала она. Начало было не самым многообещающим. – Что эта… эта малолетняя хабалка, которую вы притащили в наш район, сделала с моим сыном?

Я не представлял. Но, наверное, должен был. А еще, наверное, мне не следовало надеяться, что это было что-то болезненное и унизительное.

– Что бы это ни было, – сказал я своим самым примирительным тоном, – я уверен… – (он это заслужил) – …этого больше не повторится.

– Она засунула его в мусорный бак.

Мой самый примирительный тон вытянул из меня столько энергии, что я оказался совершенно неспособен сохранить самое примирительное выражение лица или произнести самые примирительные слова.

– О, слава богу, – сказал я.

Мама Соседского Мальчишки уставилась на меня так, будто я только что отпустил шутку о смерти королевы в день ее официальных государственных похорон.

– Прошу прощения?

– Ну, я боялся, что случилось что-то серьезное.

– Она засунула моего сына, – повторила мама Соседского Мальчишки с нотками ярости, настолько тонко настроенными, что от них могли бы лопнуть бокалы, – в мусорный бак!

Я почувствовал совершенно неуместное и пугающе трудно подавляемое желание хихикнуть.

– Что, конечно, плохо, – тут же признал я, – но это также немного… в смысле… это немного в духе Денниса-мучителя, вам не кажется?

– В духе кого?!

Мама Соседского Мальчишки была по примерно моего возраста, так что дело было не в непонятности отсылки. Дело было в ее недопустимости.

– Я просто… Это скорее похоже на какие-то юношеские шалости, чем на… – я увидел выражение ее лица и решил не заканчивать это предложение. – Ладно, это все равно плохо. И мы обязательно с ней об этом поговорим.

– Он мог погибнуть.

Я едва сдержался, чтобы не сказать: «Правда, что ли?». И уж тем более, чтобы не добавить: «У него мог бы начаться сепсис». И к моему огромному облегчению, пока я сдерживался, чтобы не наговорить лишнего, за моей спиной появился Оливер.

– Здравствуйте, Жаклин.

– Оливер. – Мама Соседского Мальчишки кивнула на долю дюйма. – Ваша гостья…

– Наша приемная дочь, – поправил Оливер.

– Засунула моего сына в мусорный бак.

Оливер с адвокатской важностью кивнул один раз и спросил:

– Колин в порядке?

Если подумать, мне тоже стоило бы начать с этого.

Нельзя сказать, что мама Соседского Мальчишки выглядела умиротворенной. Но она дала понять, что умиротворение может стать возможным в будущем.

– Он поправится.

– Что ж, это самое главное. – Прозвучало так, будто Оливер действительно так думает, и, что еще хуже, вероятно, так оно и было. – И будьте уверены, я проведу с Джасмин беседу о ее поведении, и она понесет соответствующее наказание.

Как бы я ни радовался, что всем этим занимался Оливер, он явно занимался этим один. И от меня не укрылось, что он прибегал к неправильной разновидности «я-высказываний», когда на самом деле давно было пора перейти на «мы-высказывания».

– Если это повторится… – предупредила мама Соседского Мальчишки.

И я был охрененно горд собой за то, что не ответил: «Если это повторится, то что?»

– Не повторится, – ответил Оливер за нас обоих. И сказал это с такой уверенностью и категоричностью, что мама Соседского Мальчишки приняла это как достойный ответ.

Она одернула куртку и кивнула ему еще раз. Это был кивок в стиле «я-рада-что-мы-друг-друга-поняли».

– Спасибо, Оливер.

– Не за что. Спасибо, что довели это до нашего сведения.

А потом она ушла, и Оливер был уже на полпути вверх по лестнице, прежде чем я успел напомнить ему, что Соседский Мальчишка был живым воплощением дьявольской задницы и почти наверняка заслужил все, что с ним произошло. Или, если уж на то пошло, спросить, не стоит ли нам обсудить подобные родительские решения.

– Джасмин, – уже говорил Оливер сквозь дверь Джас.

В ответ последовало предсказуемое молчание.

– Джасмин, ты можешь выйти сама, или я могу войти.

Ответа по-прежнему не было, но мы оба услышали шорох внутри, а затем дверь приоткрылась, и в щели показалась Джас.

– Чего?

– Мы только что разговаривали с Жаклин из соседнего дома, – сказал Оливер своим лучшим твердым, но справедливым тоном, – и она сказала нам, что ты засунула Колина в мусорный бак. Это правда?

Джас промолчала.

– Это правда? – повторил Оливер.

Джас скрестила руки на груди.

Оливер посмотрел на Джас сверху вниз с таким состраданием, которого, как я сильно подозревал, она совершенно не оценила.

– Ты делаешь только хуже. Это возможность изложить свою версию событий.

Мой мозг не мог не воспринять это как: «Вы можете навредить своей защите, если при допросе не упомянете о том, на что впоследствии будете опираться в суде». Подозреваю, что мозг Джас работал схожим образом.

– Он сам напросился, – наконец сказала Джас. И огромным усилием воли я удержался от того, чтобы не сказать: «Ну вот, видите?»

Оливер понимающе кивнул, что могло бы сработать, только если бы вы думали, что он действительно понимает.

– Как бы тебя ни провоцировали, мы не решаем наши проблемы с помощью насилия.

– Это вы не решаете, – ответила Джас, и ее голос вдруг зазвучал почти страстно. – Я травмирована, забыли?

Сделав глубокий, успокаивающий вдох, Оливер успел сказать лишь: «Джасмин, это…», прежде чем Джас перебила его:

– Моя долбанутая мамаша неправильно меня воспитала, поэтому у меня неадекватные стратегии поведения. Я срываюсь и принимаю плохие решения.

Я знал, что Оливер не обладает иммунитетом к сарказму. Но, похоже, у него выработалась чертовски сильная сопротивляемость к нему, когда дело касалось Джас.

– Важно то, – сказал он роковым тоном, – что мы поможем тебе это изменить.

С раздраженным: «Отвалите», Джас развернулась и исчезла в своей комнате, захлопнув за собой дверь.

– Джасмин? – окликнул ее Оливер.

Я положил руку ему на плечо и прошептал:

– Мы должны дать ей личное пространство, помнишь?

Но Оливеру, похоже, казалось, что правило «давать людям пространство» в данный момент менее важно, чем правило «дать людям понять, что они поступили плохо».

– Джасмин, – продолжил он, – тебе нужно будет извиниться перед Жаклин и Ричардом.

Тишина.

– Ты можешь сделать это лично или написать им письмо.

Тишина.

– Джасмин, тебе нужно принять решение по этому поводу.

– Отвали.

Оливер стоял очень тихо, его рука лежала на дверной ручке.

– Сейчас я войду в твою комнату, потому что мне нужно поговорить с тобой лицом к лицу.

Я не был уверен, чего он ждал после этих слов. Как будто он думал, что получит в ответ: «Хорошо, звучит разумно, спасибо, что предупредил заранее» или что-то в этом роде. Как ни странно, он этого не дождался.

Он открыл дверь, и мы вошли в комнату Джас. Она лежала на кровати, излучая угрюмость, и неотрывно смотрела в телефон.

– Джасмин, – сказал Оливер, – так что ты выбираешь?

Джас даже не обратила внимания на наше присутствие. Через открытую дверь просунул нос Спад и запрыгнул на кровать рядом с ней.

– Джасмин, – повторил Оливер. Я понимал: ему кажется, что использование ее полного имени помогает поддерживать границы, но я думал, что он, возможно, самую малость перегибает палку. – Я задаю тебе вопрос. Я хочу получить ответ.

С чувством времени, которому я мог бы позавидовать, Джас выдержала паузу, а затем просто сказала:

– Нет.

– Прости? – недоверчиво спросил Оливер.

– Нет. Я не буду извиняться.

– Я не предлагаю тебе выбор.

Джас промолчала.

– Можешь считать, что ты уже под домашним арестом, – продолжал Оливер, – но если ты продолжишь в том же духе, все станет только хуже.

Глаза Джас оторвались от экрана.

– Как это?

– Для начала ты отдашь свой телефон.

Джас ничего не отдала.

– Я серьезно.

Почему-то тот факт, что Оливер говорил серьезно, нисколько не добавлял Джас желания делать то, что ей велят.

Наверное, именно поэтому Оливер протянул руку и выхватил телефон у нее из рук. И, наверное, именно поэтому она так окончательно слетела с катушек. Она резко села, ее лицо побледнело еще больше обычного.

– Это мое, блядь!

– Да, и ты получишь его назад, когда извинишь…

– Это, блядь, воровство.

– Уверяю тебя, это не…

– Отдай.

– Когда ты…

– А если мне мама позвонит?

– Если позвонит твоя мать, – ответил Оливер, – нам придется сообщить в социальную службу, потому что ей запрещено общаться с тобой без присмотра.

– Ах ты мелкий… – Она бросилась на Оливера, и тот резко отступил назад, сунув телефон в карман, вне ее досягаемости. Казалось, что она не прочь попробовать засунуть в мусорный бак и его тоже, но я бы не поставил на ее успех.

– Отдай! – завизжала Джас. – Это мое! Вы не имеете права!

Оливер излучал ледяное спокойствие. Вот только я знал, что он излучает ледяное спокойствие только тогда, когда не чувствует себя ни спокойным, ни ледяным.

– Я имею право, – холодно сказал он, – и несу ответственность. Ты знаешь, что должна сделать, и я верю, что ты знаешь, как это сделать.

Слова у Джас закончились, и теперь она смотрела на Оливера так, будто верила, что может вызвать у него рак мозга одним взглядом, и что он это заслужил.

Оливер тактически отступил к дверям.

– Мы с Люсьеном будем внизу, когда ты примешь решение.

Мне не понравилось, что меня вдруг записали в это самое «мы». Это был исключительно момент Оливера. И хотя его фирменная оливеровская манера привела к некоторым положительным результатам – например, мама Соседского Мальчишки довольно быстро ретировалась, – у такого подхода были и свои… недостатки. Наверное, Оливер был прав: нельзя позволять нашему приемному ребенку безнаказанно запихивать других детей в мусорные баки. Но я все равно не мог не задаваться вопросом, нет ли какой-нибудь золотой середины между «не обращать внимания» и «немедленно написать официальное письмо с извинениями».

В любом случае, теперь нам вроде как отступать было некуда. И раз уж Оливер сказал, что мы будем внизу, это вернуло нас за кухонный стол, где мы разговаривали вполголоса, стараясь не признаваться в том, что ни один из нас не знает, что делать. То, что у Оливера получалось гораздо лучше, чем у меня, то есть паршиво, – это еще мягко сказано.

– Знаешь, – начал я, прекрасно понимая, что сейчас не лучшее время и это ничем не поможет, но чувствуя острую потребность высказаться, которая незаметно зрела во мне весь вечер, – Соседский Мальчишка на самом деле тот еще кусок дерьма.

По его резкому вдоху я почувствовал, что Оливеру не нравится направление, в котором я двигаюсь, но он изо всех сил старался подыграть мне.

– Допустим, мы на мгновение признаем, что Колин действительно крайне неприятный ребенок, – сказал он на своем лучшем юридическом жаргоне. – Означает ли это, что Джасмин была права, засунув его в мусорный бак?

– Ладно. – Я поднял один палец. – Я знаю, что правильный ответ здесь: «Нет, не означает», но мне правда кажется, что ты просто не понимаешь, каким абсолютным куском дерьма может быть этот мальчишка.

– Возможно, – признал Оливер. – Но это скорее суть проблемы. В реальности не существует такого уровня дерьмовости, который делал бы приемлемым засовывание ребенка в мусорный бак.

Стрессовое, неуместное легкомыслие Люка завладело моим телом на несколько секунд.

– Ну, зато это устанавливает чертовски четкие границы.

– Если бы это сделал взрослый, – глаза Оливера были суровыми, но в то же время теплыми, – это было бы явным жестоким обращением с ребенком.

В этом и заключалась проблема родительства: все постоянно становилось таким серьезным. Трудно быть неуместно легкомысленным, когда на кону стоит явное жестокое обращение с детьми.

– Ладно, да. Это было неправильно. Мы все согласны, что это было неправильно. Хотя и чертовски смешно. – Но я уверен, что Джас тоже знает, что это было неправильно.

– Возможно. Или она может думать, что подобное поведение приемлемо, если кто-то является… – Я мог заметить признаки того, что Оливер использует мои же слова против меня, за милю. – …достаточным куском дерьма. Если она знает, что это неправильно, наша задача – помочь ей действовать в соответствии с этим знанием. Если не знает, наша задача – научить ее. В любом случае, она должна понимать, что мы не будем закрывать глаза на ее выходки.

– И ты думаешь, что если посадить ее под домашний арест, отобрать телефон и заставить писать письмо с извинениями – и все это одновременно – это поможет?

Я очень надеялся, что мне удалось убрать из голоса тон «что-ты-такое-несешь», но надежда – это не то же самое, что ожидание.

– Ты бы предпочел, чтобы мы всю оставшуюся жизнь жили по соседству с людьми, затаившими на нас глубокую обиду?

Честно говоря, я думал, что этот поезд уже ушел.

– Ты же понимаешь, что мама Соседского Мальчишки…

– Жаклин, – напомнил мне Оливер.

– Ты же понимаешь, что она назвала Джас «малолетней хабалкой»?

В глазах Оливера я видел борьбу между его желанием сохранить позитивные отношения с семьей Соседского Мальчишки и его потребностью осудить классовые предрассудки.

– Это было неправильно с ее стороны, но я полагаю, что она была очень зла.

– Да что вообще значит «хабалка»? – спросил я.

– Вздорная или властная женщина.

Я старался не мыслить категориями баллов и не воспринимать нашу семью и соседей как соревнующиеся команды. Но я начислил балл нашей команде.

– Значит, она еще проявила и сексизм.

– Использовала гендерно-окрашенную терминологию, безусловно. Но, как я уже сказал, она, вероятно, была зла. Ее сына только что засунули в мусорный бак.

К черту все. Я устал быть беспристрастным. Я полностью болел за команду О'Доннелл-Блэквуд-Джонсон.

– С ее слов, – парировал я супер-красноречиво. – Ты даже не дал Джас рассказать нам ее версию.

– Она этого не отрицала.

Я откинулся на спинку кухонного стула.

– О, отличная адвокатская работа. Ты так в суде говоришь? «Мой клиент не стал отрицать этого с первого раза, так что вам следует запереть его, Ваша честь».

На удивление более спокойно, чем я, возможно, заслуживал в тот момент, Оливер изогнул бровь.

– Думаю, я бы построил защиту несколько иначе. Но в целом, если бы кто-то из моих клиентов на любой заданный мной вопрос отвечал словами: «Он сам напросился», я бы пересмотрел свои ожидания относительно выигрыша этого дела в сторону понижения. Причем стремительно.

– Хорошо, но, типа, ты же понимаешь, что вел себя с Джас очень жестко, да?

Судя по тому, как Оливер посмотрел на меня, он, собственно, не понимал, что вел себя очень жестко.

– Это была сложная ситуация, с которой я справился так хорошо, как только мог.

И это, наконец, привело нас к сути проблемы.

– Ладно, – попытался я, решив хоть раз проявить твердость вместо того, чтобы весь разговор мяться, одновременно соглашаясь и возражая. – Но разве это должен был решать только ты? Разве это не должно было быть нашим общим решением?

Оливер кивнул, но кивок был какой-то не такой.

– Должно было. Но ты, по всей видимости, решил меня не поддерживать.

Воу-воу-воу-воу-воу. Я вообще не это имел в виду.

– Как я мог тебя поддержать, если понятия не имел, что ты собираешься делать?

Судя по выражению его лица, Оливер искренне не понимал, в чем вообще проблема.

– Это было очевидно. Джасмин поступила неправильно, поэтому нам нужно было…

– Клянусь, если ты сейчас скажешь «установить границы», я швырну в тебя бананом.

Губы Оливера сжались на долю миллиметра.

– Нам нужно воспитывать ее. Нам нужно делать это с состраданием, что мы и сделали…

– Мы?

– Да.

Я обхватил голову руками. Терпеть не мог споры, в разгар которых приходится хвататься за голову. Особенно когда споришь с человеком, с которым собираешься прожить всю жизнь.

– Оливер, – взмолился я, – ты не мог бы просто… послушать, как это звучит со стороны? Потому что сейчас ты говоришь немного как… – Я был в шаге от того, чтобы сказать: «Как твой отец», но мы находились слишком близко друг к другу, чтобы разбрасываться гранатами. Поэтому я сказал: – Как патриарх из пятидесятых.

– Ах да. – Изысканный сарказм Оливера заполнил комнату. – Ведь патриархи пятидесятых были знамениты своим практичным и ориентированным на ребенка подходом к воспитанию.

– То есть заставить ребенка писать от руки письмо с извинениями, а потом отобрать у него телефон за то, что эта идея ему не понравилась, – это и есть практичный и ориентированный на ребенка подход?

– Д…

– И не смей говорить «да», будто… – Я осекся. У Оливера слова находились всегда, а у меня почти никогда, и именно поэтому спорить с ним было так тяжело. – Будто последнее слово всегда за тобой. Ты прекрасно знаешь, что такое риторический вопрос. Ты прекрасно знаешь, что, спрашивая: «То есть?», я на самом деле говорю: «Нет, это не так». И тебе не удастся убедить меня, что только у тебя есть ответы на все вопросы.

Мой блестящий, красивый парень-адвокат относился ко многим вещам слишком серьезно и предъявлял к себе столь же высокие требования. Обвинение в газлайтинге было для него не просто болезненным уколом. Это был нож под ребра.

– Люсьен, я…

И на этот раз ему нечего было сказать. Что, как я думал, означало может быть, я… я что. Победил? Здесь не было победителей и проигравших. Это была дерьмовая маленькая ссора из-за дерьмового поступка нашей приемной дочери по отношению к дерьмовому соседскому ребенку, вероятно, потому что он сделал что-то дерьмовое.

– Я… – повторил он.

И прежде чем он успел закончить предложение или хотя бы сделать еще одну попытку его начать, в дверях кухни появилась Джас, держа в руках аккуратно сложенный листок бумаги, который она, должно быть, вырвала из какой-то школьной тетради.

– Вот, – сказала она. – Теперь можно мне забрать мой телефон? Пожалуйста.

Оливер встал и взял письмо. Затем, поскольку он не был дураком, он действительно прочитал его, чтобы убедиться, что там не написано «Пошел ты, придурок», и, когда он удостоверился, что это именно то, о чем он просил, он достал телефон Джас из нагрудного кармана и вернул ей.

– Вот, – сказал он. – Это же было не так уж трудно, верно?

Джас промолчала. Она просто повернулась и ускользнула наверх.

Оливер передал мне записку, и я пробежался по ней глазами из любопытства. Почерк Джас был… ну, лучше моего, но это мало о чем говорило. Само письмо гласило:

Дорогие соседи. Я очень сожалею о своем поведении. У меня есть эмоциональные трудности, и я не всегда использую хорошие стратегии совладания с ними. Я стараюсь стать лучше. Приношу извинения. Джасмин.

Побывав с Джас на ее первом школьном собрании, я невольно читал все это про себя тем самым ровным, поддакивающим голосом, которым она перечисляла свои цели на предстоящий семестр. Не думаю, что она действительно верила хоть в слово из сказанного. Во всяком случае, не в здоровом смысле. Я начинал подозревать, что ее «я не использую эффективные стратегии совладания» было эквивалентом «я жалкая неудачница, которая сидит дома в трусах и жрет пиццу».

Оливер же, напротив, выглядел вполне довольным. Более того, у него был вид человека, чья правота только что получила неопровержимое подтверждение.

– Вот видишь, – сказал он. – Все, что от нас требовалось, – это проявить твердость и обозначить четкие границы.

Мне бы радоваться, что он оказался прав. Потому что мы были одной командой. Все трое были одной командой – Командой О’Доннелл-Блэквуд-Джонсон. И если оливеровский метод воспитания в духе папаши из ситкома пятидесятых действительно сработал, то и прекрасно.

А потом снизу донеслась знакомая смесь шагов и цокота лап по лестнице. Следом раздались щелчок замка, короткое затихающее «гав» и хлопок двери.

Джас и Спад исчезли в ночи.

Глава 23

Честно говоря, я был немного удивлен, что Оливер не стал возражать против того, чтобы я пошел за Джас. Наверное, это было несправедливо с моей стороны, но я почти ожидал, что он начнет в духе: «Она просто привлекает к себе внимание», или «Она сама вернется, когда нагуляется», или «Иначе она никогда не усвоит урок». Но, как оказалось, ему не хотелось, чтобы наша четырнадцатилетняя приемная дочь бродила по улицам Хаверинга после наступления темноты так же, как и мне. И поскольку кому-то из нас нужно было остаться дома на случай ее возвращения, мы вроде как без слов договорились, что, пожалуй, будет лучше, если за ней пойду я, а Оливер будет тем, кто... не станет мозолить ей глаза.

Я не был до конца уверен в том, куда могла пойти Джас, но она взяла с собой Спада, а не, скажем, рюкзак с одеждой и двадцатью фунтами наличных или два серебряных подсвечника, так что парк казался вполне вероятным вариантом. На ночь его закрывали, но забор там был низкий, а Джас не производила впечатления человека, которого сильно заботят официальные часы работы. Возлагая, честно говоря, слишком большие надежды на свою способность вжиться в образ мыслей злого подростка, я рванул в том направлении.

Пробежав совсем немного, я начал жалеть, что не задержался и не захватил пальто, потому что на дворе стоял январь, солнце уже село, и я, блядь, замерзал.

Примерно в половине квартала впереди я заметил знакомую фигуру со знакомой собакой, семенящей следом, и ускорил шаг, чтобы попытаться их догнать. Как я и предсказывал – и я старался не слишком самодовольно радоваться этому предсказанию – она перелезла через ворота в парк и немного подождала, пока Спад пролезет за ней сквозь прутья решетки.

Блядь, это плохо скажется на его воспитании.

Поскольку я был больше чем на фут выше Джас, перелезть через забор мне должно было быть намного, намного проще, чем ей. Но она была молодой и ловкой, а я – ну, может, на две трети соответствовал одному из этих качеств. К тому же на мне были непрактично узкие джинсы. Так что, пока они со Спадом радостно растворялись в парковом мраке, я зацепился яйцами за железный шип и в очередной раз пожалел, и в очередной раз пожалел о некоторых своих недавних решениях.

Именно в такие моменты я был по-настоящему рад, что я не Оливер, потому что он бы наверняка знал реальную статистику того, сколькими способами молодую девушку, или, раз уж на то пошло, тощего чувака с мышечным тонусом домашнего кота, могут жестоко убить и расчленить в подобной ситуации. Не имея на руках этой статистики, я делал все возможное, чтобы напугать себя собственными догадками.

Примерно на полпути через парк мой от природы более широкий шаг начал давать о себе знать. Достаточно, чтобы мне пришлось задать себе несколько сложных вопросов о том, хотела ли Джас вообще, чтобы ее догнали (вероятно, нет), понимала ли она, что я – это я, а не какой-то случайный маньяк (надеюсь, что да), и что я собираюсь сказать, когда наконец доберусь до нее (ни малейшего, блядь, понятия).

Я попытался решить все три проблемы, крикнув: «Джас, это я, Люк», но она либо проигнорировала меня, либо не услышала.

Наконец она дошла до озера и сев на маленькую скамейку, уставилась на воду. Это решило проблему «а-что-если-она-уйдет», но мало чем помогло с проблемой «как-мне-с-этим-справиться». С другой стороны, я был лицом, заменяющим родителей, так что нельзя сказать, что подойти к ней было бы действительно неуместно. Это было просто неловко. И об этом действительно стоило бы предупреждать чаще. Ты так много слышишь о том, что воспитание детей – это сложно, нервно и дорого. И так мало о том, что большую часть времени ты проводишь в состоянии легкого смущения.

Когда я приблизился к скамейке, Спад оглянулся на меня и начал тявкать, что, как мне показалось, переводилось как: «Привет, папа Люк», а не «Отойди от моего человека, странный незнакомец». И это, наконец, привлекло внимание Джас. Она вынула наушник и посмотрела на меня. Даже в темноте я видел, как она проводит вычисления на тему «представляет-ли-этот-человек-угрозу», и, к моему облегчению, склоняется к ответу «нет».

– Тебе, наверное, стоит пойти домой, – сказал я ей. Но когда я увидел выражение отвращения, промелькнувшее на ее лице при слове «дом» по отношению к месту, где она жила со мной и Оливером, я поправился: – Я имею в виду, обратно в дом.

– А то что?

– А то тут довольно холодно.

Спад издал урчащий звук и свернулся поплотнее на коленях у Джас, словно демонстрируя свою полезность в качестве защиты от холода.

Надеясь, что она не сочтет это слишком навязчивым, я сел на противоположный край скамейки. Между нами было достаточное расстояние, так что она не могла особо пожаловаться. В конце концов, это был общественный парк, и поэтому мы имели одинаковое право там находиться. Что технически означало полное отсутствие каких-либо прав, учитывая, что он был закрыт.

Очень демонстративно Джас снова вставила наушники.

Надеясь, что подход «тише едешь – дальше будешь» сработает лучше, чем подход «вломиться-наверх-и-требовать-написать-письмо-с-извинениями», я просто позволил ей посидеть некоторое время со Спадом на коленях. В тишине зимнего вечера я едва различал металлический звук музыки, доносящийся из ее наушников, что, вероятно, означало, что она была нездорово громкой, что, в свою очередь, вероятно, означало, что у меня была родительская обязанность сказать ей сделать потише ради блага ее слуха. Вот только прямо сейчас я думал не о родительских обязанностях, потому что музыка была странно, назойливо знакомой. А в мире не так уж много вещей, отвлекающих больше, чем песня, которую ты узнаешь, но которая играет ровно настолько тихо, чтобы ты не мог ее узнать окончательно.

– Это... это Welcome Ghosts? – спросил я.

Джас снова вытащила наушник, из-за чего музыка зазвучала достаточно громко, так что отвечать ей больше не было необходимости.

– Что?

– Ты слушаешь Welcome Ghosts?

Она одарила меня одним из своих, теперь уже ожидаемых, недопожатий плечами.

– Разве это не слишком ретро для тебя?

Повернув голову примерно на одну восьмую градуса, она ответила:

– Я не могу позволить себе новую музыку. Потому что я из неблагополучной среды.

– В этом нет смысла. Новая музыка не дороже старой.

– Значит, я родилась не в то десятилетие.

В этом тоже не было смысла, но это была та самая бессмыслица, которую люди на самом деле говорят и на самом деле имеют в виду, так что я пропустил это мимо ушей и продолжил смотреть на озеро.

Я не собирался использовать молчание как оружие – скорее, я просто действительно не знал, что сказать, – но в конце концов она выдала:

– Моей маме это нравится.

Я мало что знал о маме Джас, но поскольку все, что я знал о ее отце, сводилось к тому, что его не было на горизонте, это, вероятно, помещало ее маму прямо в целевую аудиторию Welcome Ghosts.

– Это круто, – пробормотал я, скорее в качестве заполнения паузы, чем как способ описать конкретную крутость какой-то конкретной вещи. Затем, полностью осознавая, что сейчас покажусь ужасным и из кожи вон лезущим, чтобы понравиться, добавил: – Моя мама, эм, вроде как написала ее.

Джас посмотрела на меня так, будто не могла вообразить себе вселенную, в которой хоть что-то из сказанного мной имело бы смысл. Что не сильно отличалось от того, как она обычно смотрела на меня, но было чуть-чуть позитивнее того, как она обычно смотрела на Оливера.

– Ты че?

– Моя мама – Одиль О’Доннелл. Я – Люк О’Доннелл. Мой отец… То есть мама не хотела бы, чтобы я говорил, будто этот альбом о нем. Она всегда подчеркивала, что альбом принадлежит ей и рассказывает о ее переживаниях, а не о нем. Но… написала она его после того, как отец ушел.

Иногда, в хорошие или плохие моменты, в зависимости от того, как на это посмотреть, я начинал обманывать себя мыслью, что могу читать Джас если и не хорошо, то по крайней мере не совсем уж ужасно. И прямо сейчас я читал конфликт. Как будто она хотела проявить интерес, но не могла, потому что весь этот разговор, с ее точки зрения, явно был ловушкой. Поэтому она издала какой-то неопределенный звук и начала очень старательно чесать Спада за ушами.

Я дал ситуации немного настояться, отчасти потому, что у меня снова закончились идеи, а отчасти потому, что мой телефон только что завибрировал. Я опустил взгляд и увидел сообщение от Оливера:

С тобой все в порядке? Где вы?

Я не хотел, чтобы Джас подумала, что я ее игнорирую, но она принадлежала к поколению, которое всю свою жизнь проводило одновременно на трех экранах, так что я решил, что смогу по крайней мере ответить, не заставив ее почувствовать себя эмоционально брошенной. Я отправил в ответ:

В парке все норм дай нам немного времени

– и сунул телефон обратно в карман.

– Что случилось? – спросил я у озера в надежде, что Джас услышит. Она напряглась, и мне потребовалась секунда-другая, чтобы сообразить: поскольку мы только что говорили о ее маме, она, вероятно, подумала, что я спрашиваю о ее жизни дома, поэтому я быстро уточнил:

– С Соседским... с Колином, я имею в виду.

– Я засунула его в бак.

В ее оправдание, это был абсолютно правдивый ответ.

– Это я понял. Почему?

За свою недолгую жизнь Джас в какой-то момент довела до совершенства искусство выглядеть равнодушной и при этом настороженно держать оборону.

– «Я неадекватно сорвалась», – процитировала она, – «потому что мне необходимо выработать более эффективные стратегии управления своими эмоциями».

Я мог бы отреагировать на это множеством способов. И тот, который я выбрал, вероятно, был гораздо менее зрелым, чем мог бы быть.

– Ой, да прекрати, я пытаюсь задать тебе нормальный вопрос.

– У меня эмоциональная травма, – продолжила Джас. – Из-за моих плохих родителей. Поэтому я должна была переехать и жить с тобой и Оливером, чтобы вы могли спасти меня.

Мимолетно я подумал о том, чтобы попытаться вернуться к подобающе взрослому тону. А потом решил, что мне на это насрать.

– Ты правда думаешь, что это то, что я хочу услышать, или ты просто ведешь себя как...

– Как кто? – потребовала Джас тоном, который вторил Соседскому Мальчишке больше, чем любому из нас было бы комфортно признать.

– За... заноза? – попробовал я.

– Отьебись, Люк О'Доннелл.

Ладно, тут мне нужно было включить родителя. Мне нужно было стать строгим и сказать что-то вроде: «Так, Джасмин, у нас не принято так выражаться», но слова застряли у меня в горле.

– Джас, – попробовал я вместо этого, – пожалуйста, не надо. Я серьезно. Я знаю, что Колин – придурок. Я просто хочу знать, что он сделал такого, из-за чего ты засунула его в бак.

– Он не провоцировал меня, – настаивала Джас. – «Я несу ответственность за свое собственное поведение. Никто не контролирует мои действия, кроме меня самой».

– Так, весь этот спектакль, – я махнул на нее рукой, – официально перестал быть милым еще три саркастичных модных словечка назад.

В темноте Джас свирепо посмотрела на меня. Но по крайней мере она перестала извергать казенные фразочки.

– Я хочу знать, – повторил я, – что сделал Соседский Мальчишка.

– Зачем?

Ну твою мать. Я думал, дети перерастают стадию «почемучка» годам к трем. Хотя, наверное, это не считается, если вопрос вполне разумен.

– Честно? Наверное, это ужасно с точки зрения родительства, но в основном потому, что Колин мне не нравится, и я надеюсь, что ты скажешь что-то, что подтвердит мое мнение.

Джас снова переключила внимание на Спада.

– Не пойми меня неправильно, ты все равно под домашним арестом или типа того.

На другом конце скамейки желание Джас не вступать в диалог проиграло короткую битву с ее желанием напомнить мне о том, как плохо я справляюсь со своими обязанностями.

– «Под домашним арестом или типа того»? Ты реально отстойно с этим справляешься.

– Поверь мне, я знаю.

– Типа, я тебя вообще не уважаю.

Это было невероятно справедливо. Меня было не так-то легко уважать.

– Знаешь что, а как насчет того, чтобы мы пока отложили эту тему, и ты просто ответишь на мой еб... на мой дурацкий вопрос?

Я был далек от уверенности в том, что моя стратегия сработала, или что я достучался до нее, или что я ее измором взял, но Джас, казалось, на данный момент исчерпала способы проявлять враждебность. Поэтому вместо этого она посмотрела вниз, на маленький меховой комочек у себя на коленях, и сказала:

– Он забрал мячик Спада.

Фраза: «Ах он мелкий засранец» вырвалась у меня прежде, чем я успел вспомнить о необходимости быть родителем, но я очень гладко замял это, сразу же после этого добавив: «Продолжай», своим лучшим спокойным-и-слушающим голосом.

– Мячик улетел за забор, – объяснила она. Она не стала объяснять, как он улетел за забор, и мне пришло в голову, что ей, возможно, не хотелось признаваться в том, что она делала что-то настолько нормальное и адекватное, как игра в «принеси мяч». – И я сказала ему отдать его, а он сказал, что не отдаст, и я сказала, что отдаст, или я его заставлю.

Я очень, очень, очень старался не смаковать это. Ладно, я в основном, в основном, в основном старался не смаковать это.

– Потом он спросил: «Как?», а потом достал телефон, чтобы сфоткать меня или типа того, поэтому я выхватила телефон, отнесла на передний двор и зашвырнула в мусорный бак, а когда он пошел туда, чтобы достать его, я опрокинула его самого внутрь и закрыла крышку.

Я очень старался не рассмеяться. Ладно, я смутно старался не рассмеяться.

– Это, – сказал я тоном, настолько натянуто-серьезным, что это было похоже на пародию, – было очень неправильно с твоей стороны.

– Я знаю, – ответила Джас, выглядя немного сбитой с толку тем, к чему я веду.

– И именно поэтому ты под домашним арестом, и должна была извиниться, и все такое, – добавил я, надеясь, что если я сделаю акцент на наказании, будет иметь меньшее значение то, что я также делаю акцент на закидывании Соседского Мальчишки в бак.

– Я знаю, – повторила Джас.

Я протяжно выдохнул, не в силах больше игнорировать очевидное.

– Но он действительно напросился.

Джас посмотрела непонимающе.

– Вся эта ху... вся эта штука насчет контроля над эмоциями и адекватных реакций и... и всего такого. Это все, типа, это все действительно важно и правильно, и тебе абсолютно точно не следует делать этого снова. Но, типа...

– Типа что? – спросила Джас. Это была наименее похожая на дикобраза Джас из всех, что я видел, возможно потому, что я справлялся со своей ролью настолько плохо, что она не знала, как реагировать. Что-то вроде родительского эквивалента того случая, когда один парень обыграл суперкрутой компьютер в го, играя настолько некомпетентно, что тот не знал, как ему противостоять.

Я попытался собрать свои мысли во что-то, напоминающее связный жизненный урок.

– Наверное, просто... Ты не... Дело в том, что желание засунуть Колина в мусорный бак не делает тебя плохим человеком. И это не значит, что ты травмирована или типа того. Все, кто знает, что из себя представляет Колин, хотят засунуть его в мусорный бак.

– У них просто не хватает яиц это сделать? – предположила Джас, с полуулыбкой.

Блядь.

– Нет. Нет, так это звучит круто. А это... – лги, Люк, лги так, словно от этого зависит твое право быть приемным родителем, – ...абсолютно точно не было круто. Но это также не было... я не знаю. Слушай, иногда такое случается, и мы лажаем, или мы... мы странно реагируем, или притворяемся, что умеем говорить по-французски, или что-то в этом роде. И это не обязательно должно означать что-то суперглубокое, если мы сами этого не захотим.

Джас посмотрела на меня с подростковым презрением. Затем ее внимание снова переключилось на Спада, а потом, словно обращаясь к парку или к небу, а не ко мне, она сказала:

– Думаю, он устал.

И без лишних слов мы пошли домой.

Глава 24

В течение следующей недели Джас освоилась. К сожалению, освоилась она в непоколебимой уверенности, что Оливер – мудак, а я – неудачник. Что, в общем и целом, обеспечило несколько напряженных дней для Команды О'Доннелл-Блэквуд-Джонсон.

Мама Соседского Мальчишки и папа Соседского Мальчишки, по крайней мере, приняли письмо с извинениями Джас за чистую монету – в каком-то смысле даже больше, чем за чистую монету, потому что Оливер немного объяснил им контекст, и они, будучи милыми представителями среднего класса, из кожи вон лезли, чтобы объяснить, как они Крайне Сочувствуют Особым Обстоятельствам Джасмин. Хотя они позаботились объяснить это так, чтобы заодно дать понять: если Особые Обстоятельства Джасмин еще хоть раз доставят им или их сыну малейшие неудобства, они вызовут спецназ.

И все же, извинения были должным образом написаны и должным образом приняты, и Оливер, похоже, счел вопрос закрытым, что меня на самом деле немного расстроило, потому что, на мой взгляд, вопрос был скорее приоткрытым. Потому что становилось все более очевидным, что у нас с Оливером совершенно разные стили воспитания, и я был бы очень не прочь провести разумный, зрелый разговор о наших разных стилях воспитания. Вот только было невероятно трудно найти время для разумного, зрелого разговора о наших разных стилях воспитания, потому что мы оба были слишком заняты самим воспитанием. Это было похоже на то, будто мы плыли в лодке и оба вычерпывали из нее воду, что означало, что лодка тонет, но при этом никто из нас не стоял у штурвала, и мы, вероятно, уже вот-вот должны были столкнуться с айсбергом.

Поэтому я сделал то, что обычно делал в пугающих, сложных, «айсберговых» ситуациях – притворился, что ничего не происходит. Что было довольно легко, потому что моя работа, сколько бы она ни продлилась, была бесконечным источником замещающей деятельности.

– Как называется сыр, который никому не принадлежит? – спросил я Алекса.

На этот раз Алекс задумался не так надолго, как обычно.

– Зависит от падежа, полагаю.

Я тупо уставился в камеру.

– Что?

– Ну, «который никому не принадлежит» – это, по сути, описание отношения принадлежности, так что, думаю, ты ищешь родительный падеж. Хотя формулировка довольно путаная. Точнее было бы говорить о непринадлежности сыра никому. Если бы ты просто сказал «сыр, который не твой» или что-нибудь в этом роде, тогда был бы именительный падеж, независимо от того, принадлежит он кому-то или нет.

Это был совершенно неподходящий разговор для пятницы. Да и вообще для любого дня.

– Я собирался сказать: «Ничос».

Алекс моргнул.

– Прости?

– Ну, ничей сыр. Ничос. Как начос.

Алекс еще несколько секунд смотрел на меня.

– Знаешь, – наконец сказал он, – впервые в жизни мне кажется, что грамматика была более интересным вариантом беседы.

Казалось, Алекс понял шутку. Что меня всерьез напугало.

– Отличный пример, Люк. Так что да, в выражении «сыр начос» именно «начос» принимало бы форму родительного падежа, в то время как «сыр» оставался бы в именительном. Хотя, если подумать, это также может зависеть от того, является ли сыр начос сыром из начос или сыром для начос.

У меня зазвонил телефон, и я никогда в жизни не был так рад отвлечься от того, что уже использовал в качестве отвлечения.

– Подожди, – сказал я Алексу, – я должен ответить.

Стянув наушники, я ответил на звонок.

– Мистер О'Доннелл? – Я был весьма горд собой за то, что узнал голос мисс Коллинз. – Пожалуйста, не волнуйтесь слишком сильно, но я хотела поднять этот вопрос пораньше. Учителя Джасмин говорят мне, что она не сделала ни одного домашнего задания на этой неделе.

Блядь. Мы снова облажались.

– Прошу прощения, – рефлекторно сказал я. Затем добавил: – Мы немедленно займемся этим.

– В остальном, – продолжила мисс Коллинз, – она начала очень позитивно.

По идее, это должно было меня порадовать, но, по правде говоря, я этого не почувствовал. Это звучало так, будто она говорила, что все прекрасно, за исключением той части, за которую мы с Оливером несли наибольшую ответственность.

– Спасибо, – все равно ответил я. – Приятно это слышать.

В ту же наносекунду, как мисс Коллинз отключилась, я уже писал Оливеру:

Джас не сделала ни одной домашки мы отстойные родители.

Ответ пришел не сразу, потому что день Оливера включал в себя довольно большие куски времени, когда он не мог смотреть в телефон. Когда он наконец пришел, там было:

Мы не отстойные родители.

Это обнадеживало. Вот только вслед сразу же прилетело:

Однако нам следует быть немного более активными в нашем контроле.

Мы же не хотим быть гиперопекающими родителями, – ответил я. Это был самый мягкий способ, который я смог придумать, чтобы поднять тему того, что «мы подходим к этому совершенно по-разному».

Оливер довольно долго показывал мне три точки, – предполагалось, что он формулирует свои мысли. Мысли, которые в конце концов приземлились на моем экране в виде:

Следить за тем, чтобы она делала школьные задания, – это не гиперопека. Оказывать ей медвежью услугу – не делать этого.

Вообще-то он был прав. Просто я не был уверен, что оливеровский стиль контроля будет воспринят благосклонно.

Ты правда, – отправил я в ответ – за чем последовало твоя, а затем ты прав, потому что нахер автозамену. Затем добавил: Я поговорю с ней, когда она вернется домой.

Если хочешь подождать, мы можем сделать это вместе, – последовал ответ.

И я очень старался не прочитать в этом недоверие, или не воспринимать «Мы можем сделать это вместе» как «Я сделаю все по-своему, а ты посмотришь».

Но я не хотел вдаваться в это прямо сейчас, особенно по переписке. Поэтому я небрежно ответил:

Все норм

А затем: Нет смысла тянуть.

Некоторое время в ответ была тишина.

Затем, как раз когда я неохотно возвращал свое внимание к работе, я получил: Окей, а еще секунд через восемьдесят: Дай знать, если передумаешь, и затем, еще через две минуты: Кстати, Брайан и Аманда не смогут в следующие выходные, Дженнифер и Питер не смогут в выходные после них, а Бриджет и Том заняты до конца месяца, так что нам, возможно, придется отложить ужин до февраля.

Ах да. Потому что, помимо заботы о подростке, ненавидящем домашние задания, мы также пытались – еще до Рождества – устроить званый ужин с друзьями, которых мы не видели то, что начиналось как месяцы, а теперь превращалось в долгие-долгие месяцы. После пандемии, когда мы все были так рады возможности снова видеться, мы завели регулярную традицию званых ужинов, которая быстро превратилась в нерегулярную традицию званых ужинов, затем в традицию ужинов по случаю, и, наконец, в традицию из серии «Эй, а помните, как мы раньше устраивали званые ужины?».

Такими темпами мы дотянем до Дня святого Валентина, – ответил я.

Там одни парочки, – ответил Оливер, – так что, может, нам стоит так и сделать. В любом случае, буду держать тебя в курсе.

Я быстро отправил окей, и после этого телефон затих. Но как раз в тот момент, когда я засовывал его обратно в свои непрактично узкие джинсы, он снова зажужжал. Опустив взгляд, я увидел фотографию кита.

Моби Дик? – спросил я.

Немного банально, признаю.

Я люблю тебя, – ответил я в момент сильной сентиментальности, связанной с членами. Потому что меня странным образом успокаивало то, что даже спустя пять лет Оливер все еще присылал мне дикпики. Тот факт, что ему все еще удавалось находить новые члены, чтобы присылать их мне, был очень специфическим для Оливера напоминанием о том, что какие бы ссоры у нас ни случались, какие бы разногласия ни возникали между нами, в глубине души у нас все было прочно. Что мы, на свой собственный глупый, своеобразный манер, были такими же необъяснимо долговечными, как классическая шутка про член.

Если бы Джас не была под домашним арестом, я бы, наверное, уже не возил ее в школу и обратно. Четырнадцать – это молодость, но не та молодость, когда нужно постоянно держать за ручку. Черт возьми, это всего в двух годах от возраста «а правда нормально что ты можешь пойти в армию» или «может нам стоит подумать о том чтобы разрешить тебе голосовать».

Но в данный момент Джас отбывала наказание, и поскольку на практике она все равно жила в своей комнате, единственной частью ее наказания, которая действительно ощущалась как наказание, была та, где ее должен был забирать из школы какой-то придурок на подержанном автомобиле.

Даже тогда я никогда не встречал ее у ворот, потому что достаточно хорошо помнил свои собственные школьные годы, чтобы знать: если бы я это сделал, над ней бы издевались до потери пульса.

– Как прошел день? – спросил я, когда она небрежно бросила сумку на заднее сиденье, а сама небрежно плюхнулась на переднее.

Недопожатие плечами.

– Мне звонили сегодня днем, – продолжил я так, будто это была супер-обыденная вещь, о которой я просто случайно вспомнил, а не начало разговора, который я репетировал больше двух часов.

«Да неужели? Как интересно. От кого был звонок и о чем?» – примерно так отреагировал бы какой-нибудь другой ребенок на слова какого-нибудь другого родителя. Я же не дождался в ответ ни слова.

– Видимо, ты пока не сделала никаких домашних заданий? – Я не любил хвалить сам себя, но я гордился этим «пока». Как будто я говорил: «Я уверен, что ты до этого доберешься, и не забывай, что Оливер и я, твои приемные родители, поддерживаем тебя на каждом шагу!»

Даже несмотря на это «пока», Джас все равно ничего не сказала.

– На это есть... есть какая-то причина?

Возможно, у меня просто развился стокгольмский синдром приемного родителя, но ее продолжающееся молчание я расценил как настоящую победу. Еще несколько дней назад, я был почти уверен, она бы решила, что я нападаю на нее, и сказала бы что-нибудь саморазрушительное о том, что это потому, что она неудачница, которой нельзя доверять. А впрочем, может быть, я просто проецировал.

– Я не хочу давить, – продолжил я.

Это вызвало реакцию. Джас уставилась на меня с выражением «не-надо-срать-мне-на-голову-и-называть-это-беретом».

– Нет, хочешь.

– Я... – Рассудив, что падать в ее глазах мне уже особо некуда, я выбрал честность. – Я не хочу. Мне вроде как приходится.

– А то что?

– А то они тебя заберут.

И это, как оказалось, было слишком честно. Она изо всех сил пнула пространство для ног.

– Ты не имеешь права так говорить.

– Прости, я просто...

– Меня уже забрали. Я нахожусь в этом «забрали». Это и есть «забрали». Вы – это «забрали».

Было бы не совсем правдой сказать, что я никогда об этом не думал. Думал, и довольно часто. Вернее, я думал обо всех составляющих этой истории, только никогда не складывал их вместе. Я знал, что Джас совсем не рада оказаться у нас. Но мне ни разу не приходило в голову, что она переживала потерю своей семьи точно так же, как мы переживали бы, если бы однажды ее забрали от нас и передали в другую семью. Где-то ведь уже существовала Команда Джонсон, и ее пришлось разрушить, чтобы могла появиться Команда О’Доннелл-Блэквуд-Джонсон.

Оливер, вероятно, указал бы на то, что я использую неточные формулировки. Что вернее было бы сказать, что Команда Джонсон распалась сама по себе, а Команда О'Доннелл-Блэквуд пришла, чтобы собрать осколки и впоследствии сформировать Команду О'Доннелл-Блэквуд-Джонсон. Но я бы поставил весь годовой операционный бюджет НАВОЗЖ на то, что Джас чувствовала это совершенно иначе.

– Дело в… – Я прекрасно понимал, что в этой ситуации существовало примерно восемь миллионов способов сморозить какую-нибудь херню и практически ни одного способа сказать что-то правильное. Поэтому, как последний трус, я сосредоточился на домашних заданиях. – Тебе они кажутся слишком сложными?

– Отвали.

– Я бы предложил помощь, но, если честно, сам почти во всем полный отстой.

Судя по тому, как она на меня посмотрела, это было первое сказанное мной за весь день, чему она действительно поверила.

– Они не слишком сложные.

– Тогда дело в… – Из восьми миллионов неправильных фраз я почему-то не мог выбрать ни одной. – Не знаю. Ты просто вредничаешь?

Пожалуй, не стоило записывать себе в заслугу то, что такого ответа Джас явно не ожидала.

– Что?

– Извини. Неудачно выразился. Просто… либо есть причина, по которой ты не делаешь домашку, либо ее нет. Если причина есть, мы можем помочь. А если нет, тогда, ну…

– Тогда я просто засранка.

Она выглядела мрачной. И, возможно, так, будто уже записала это в список своих определений наряду с «травмирована» и «принимаю плохие решения». Не «я веду себя как засранка», а именно «я засранка».

– Нет! – очень горячо возразил я. – Не то чтобы, ну знаешь. Не на самом деле. То есть, вроде как на самом деле, но только в том же смысле, что... Слушай, мы можем притвориться, что у нас состоялся этот разговор без формулировки про «быть засранкой», потому что, по-моему, это не помогает.

Джас спрятала лицо в ладонях.

– И как я с вами застряла?

– Плюнула в сотрудника охраны?

– Если я плюну в тебя, как думаешь, меня отправят к кому-нибудь, кто не является полным отстоем?

– Правда думаешь? – Я многозначительно посмотрел на нее. Затем понял, что я вообще-то должен многозначительно смотреть на дорогу, выкрутил руль и едва не вылетел на встречную полосу.

– Мы умрем, – спокойно сказала Джас. – Я умру в автокатастрофе, потому что опека решила, что у моей мамы слишком поехала кукушка, чтобы заботиться обо мне, и отдала меня парню, который не умеет водить.

– Я умею водить, – возразил я вопреки всем доказательствам.

– Докажи.

К счастью, хотя у меня было великое множество саморазрушительных порывов, желание выпендриваться за рулем в их число не входило. Поэтому вместо этого я попробовал сменить тему:

– Мне правда жаль, что все так получилось с твоей мамой.

– Не говори о моей маме.

Я не отрывал взгляд от дороги.

– Точно. Прости.

– Ты ничего о ней не знаешь.

– Понял.

– И обо мне.

– Ага.

– Ты теперь просто соглашаешься со всем, что я говорю?

Это не было преднамеренной стратегией, но, похоже, она работала.

– Похоже на то.

– Ты отстой.

– Угу.

– Одиль О'Доннелл – херовый музыкант.

– Эй! – Я отвел взгляд от дороги на десятую долю секунды, затем взял себя в руки. – Я отстану от твоей мамы, а ты отстань от моей, идет?

Я прямо-таки почувствовал, как Джас закатила глаза.

– Как скажешь.

– Нет. Серьезно. Моя мама – табу.

– И что ты сделаешь? Посадишь под домашний арест?

Я с визгом затормозил, наполовину заехав на бордюр. Я провалил два экзамена по вождению из-за парковки, и это было далеко не лучшее мое исполнение.

– Джасмин, – сказал я. – Я говорю абсолютно серьезно. Моя мама бросила все, чтобы заботиться обо мне, когда ушел мой отец, и как бы ты ни злилась на меня, ты ни при каких обстоятельствах не впутываешь ее в это. Ты меня поняла?

Джас уставилась на меня. Нельзя сказать, что она выглядела испуганной. Но она определенно выглядела неуверенной.

– Да пох… ладно.

– Все нормально?

Ее выражение лица сменилось глубочайшим презрением.

– Было. Ровно до того момента, как ты спросил «Все нормально?».

– Это просто фраза. Обычная фраза, которую используют обычные люди.

Не получив и не особо ожидая какого-либо ответа от Джас, я вырулил обратно на дорогу и завершил эту чрезвычайно короткую поездку до дома. Когда я завершал свою вторую, лишь немного более удачную попытку припарковаться, она сказала:

– Они в интернете.

– Кто?

Я не пытался быть резким. Я просто окончательно потерял нить разговора.

– Домашки. В основном онлайн. А у меня нет компьютера.

Мне не хотелось думать, что мой приемный ребенок мне врет, но альтернативой было то, что способ выполнения домашних заданий настолько радикально изменился со времен моего собственного детства, что я почувствовал себя на миллион лет старым, и в каком-то смысле это было еще хуже.

– Это нормально?

Джас кивнула.

– А как ты делала домашку в своей старой школе?

– Лоример заставила их купить мне ноутбук. Они оставили его себе.

Это звучало правдоподобно.

– Ну, у нас дома есть компьютеры, так что, думаю, это вполне решаемая проблема.

Судя по тому, как Джас смотрела на меня, не похоже было, что она хоть сколько-нибудь верит в мои способности решать проблемы.

Спустя час безуспешных попыток создать для Джас новую учетную запись пользователя на моем настольном компьютере я пришел к выводу, что она, вероятно, была права.

И все же, она действительно приступила к каким-то заданиям, что я счел хорошим знаком, и это означало, что Оливер не сможет сказать, что я Делаю Что-то Не Так, когда вернется с работы и я введу его в курс дела.

Не то чтобы я думал, что он это скажет. Не то чтобы он обычно так делал. Это был просто страх, который иногда возникал у меня из-за моих собственных загонов. Потому что, знаете ли, у меня плохие стратегии совладания с собой.

– Судя по всему, в ее старой школе ей выдали ноутбук, – объяснил я Оливеру, пока он давил чеснок, а я делал вид, что режу морковь. – Но ей пришлось оставить его там.

Оливер перешел к пассерованию лука.

– Это ясн... подожди секунду, когда ты говоришь «выдали ей», они же не купили его на ее деньги из Pupil Premium Plus, так ведь?

Я пожал плечами.

– Без понятия. Прости, я все еще немного плаваю в деталях.

Сняв лук с огня, Оливер одарил меня своим взглядом «это-важно». Возможно, я поспешил с мыслью о том, что он не скажет мне, что я делал все не так. Он выключил конфорку и целеустремленно зашагал в мой кабинет, где Джас сидела со Спадом на коленях и с отвращением строила рожи виртуальной обучающей среде.

– Джас? – сказал Оливер голосом, который, как мне по-прежнему казалось, больше подходил для разговора с домашними животными, даже несмотря на то, что он смог удержаться и не назвать ее Джасмин. – Мне нужно задать тебе несколько вопросов о ноутбуке, который тебе выдали в предыдущей школе.

Джас развернулась в моем кресле с лицом, похожим на невероятно защищающуюся грозовую тучу.

– Что? Я же сказала Люку. Он у них. А не у меня.

– Я уверен, что это...

– Я, блядь, не вру.

– Я не говорил, что ты...

– Смотрите, – она указала на экран, – я делаю свою гребаную домашку, ясно? Вам не обязательно постоянно лезть мне в задницу.

Я не удержался и посмотрел туда, куда она указывала.

– Что, черт возьми, значит «подпишите вид сверху, спереди и сбоку»?

Плечи Джас опустились.

– Я не знаю. По-моему, они проходили это, когда меня здесь не было.

Это не было запланировано, но мое вмешательство создало ровно столько отвлечения, чтобы Оливер смог выговорить целое предложение.

– Джас, они купили ноутбук на деньги из Pupil Premium Plus?

Она свирепо посмотрела на него так, будто хотела, чтобы он медленно умер от чего-то, что вдобавок вызывало бы у него диарею.

– Да.

– Ты уверена?

– Нет. Потому что я тупая девчонка на попечении государства, которая ничего не знает.

Оливер посмотрел на нее с тем же состраданием, с каким он сострадательно смотрел на меня, когда я поливал себя дерьмом. К сожалению, это все равно был неправильный взгляд для неправильной аудитории.

– Джасмин, ты не тупая, и я думаю, что ты знаешь очень многие вещи. А теперь прошу меня извинить, мне нужно пойти отправить несколько электронных писем.

Что оставило нас с Джас вдвоем, с очень смутным пониманием того, что, блядь, вообще происходит – как с Оливером, так и с домашним заданием Джас по геометрии.

– Какой в этом вообще смысл? – возмутилась она, кликая на случайные области экрана и, казалось, оставаясь недовольной результатом.

– Оливер знает, что делает, – сказал я ей, отчасти из защитного инстинкта, а отчасти потому, что он почти всегда знал.

– Да я не о нем. Об этом. – Она указала на цифровую мешанину из кубиков и миллиметровой бумаги. – Когда мне это вообще может пригодиться?

Где-то в недрах школьной программы наверняка скрывался предмет, про который я мог бы честно сказать: да, это мне в жизни пригодилось. Вот только какой именно, я бы сейчас не вспомнил. Зато совершенно точно знал, что это явно не был предмет, изучающий виды сверху, спереди и сбоку каких-то бессмысленных конструкций из кубиков.

– Ну, – попытался я, – может быть, ты... однажды ты захочешь стать инженером?

Она перевела взгляд с меня на кубики, а затем снова на меня.

– Этим занимаются инженеры, да?

– Я имею в виду, не буквально этим. Не совсем буквально этим. Но это, наверное, развивает, не знаю, пространственное мышление?

Честно говоря, трудно было сказать, к кому в тот момент Джас испытывала больше презрения – ко мне или к своему домашнему заданию по математике.

– Пространственное мышление?

– Школа – это важно? – попытался я, желая, чтобы вопросительный знак звучал не так отчетливо.

Со вздохом, способным сокрушить миры, Джас вернулась к своей непостижимой геометрии, а я, убедившись в том, что она находит мое общество менее привлекательным, чем школьные задания, вернулся на кухню, чтобы закончить нарезку.

К тому времени, как Оливер вернулся, я почти покончил с морковью. Сливочное масло в сковороде для пассерования стало желтым и комковатым, и его нужно было растопить заново, но на свете существуют проблемы и похуже комковатого масла, и, судя по выражению лица Оливера, он разбирался как минимум с одной из них.

– И что это сейчас было? – спросил я настолько миролюбиво, насколько сумел. Что, если честно, было не так уж миролюбиво, потому что вопрос «И что это сейчас было?» сам по себе довольно агрессивен.

– Похоже, Беллфилд обворовал нашего приемного ребенка.

– Беллфилд?

– Прежняя школа Джасмин.

Даже после этого я понимал не намного больше.

– Нельзя назвать воровством требование вернуть школьное имущество после ухода из школы.

– Средства по программе Pupil Premium, выделенные на Джасмин, не являются школьным имуществом. Эти деньги закреплены за ней лично. Школа вправе решать, на что их потратить, но все, что приобретается на эти средства, предназначено для нее.

Смысла в этом стало чуть больше, но лишь самую малость.

– Подожди, то есть мы можем просто заставить школу покупать ей вещи?

– Это не так похоже на заголовок Daily Mail, как звучит. Это не значит, что правительство раздает бесплатные деньги на покупку PlayStation для трансгендерных иммигрантов. Но школы получают определенную сумму дискреционного финансирования на душу населения для РНП, – я прервал его своим непонимающим взглядом, – ребят на попечении, и эти деньги должны тратиться непосредственно на конкретных детей. Ключевое слово – должны.

Я перешел к нарезке грибов.

– А стоит ли вообще пытаться его вернуть? В смысле, ей вполне норм за моим компьютером, да и мы, наверное, все равно могли бы купить ей ноутбук.

В мои намерения не входило подкидывать Оливеру этический вопрос для анализа, но, полагаю, с его точки зрения, это был практически приятный бонус.

– Полагаю, – сказал он, – можно было бы возразить, что мы можем позволить себе купить замену, в то время как школа, вероятно, испытывает нехватку IT-оборудования. Но это дело принципа. Технически это кража.

– Технически, – признал я. И произнес я это голосом «ну-технически-да».

– Что в глазах закона на самом деле то же самое, что и фактически.

Это была правда.

– К тому же, и я стараюсь не переоценивать этот фактор, потому что он действительно не должен влиять на мои суждения, но они не только технически украли – они технически обокрали нашу приемную дочь.

Вот в этом и заключалась разница между мной и Оливером. У него могла возникнуть подобная мысль, и он сопроводил бы ее оговоркой: «Но я не должен позволять этому влиять на мою объективность». Я же, услышав это, немедленно переходил к «Давайте выебем этих уебков по полной программе».

– Хороший аргумент. Они связались с Командой О'Доннелл-Блэквуд-Джонсон.

Оливер слегка улыбнулся мне.

– Я заметил, что свое имя ты поставил на первое место.

– Ну, когда ты будешь называть команду, можешь назвать ее Командой Блэквуд-О'Доннелл-Джонсон.

– Я думал о Блэквуд-Джонсон-О'Доннелл.

Это было похоже на то, как все постоянно ставили меня в игре на место «убить». Лучшей стратегией было сменить тему.

– Так как мы собираемся вернуть ноутбук Джас?

– Я отправил им электронное письмо с напоминанием о ее правах. Дам им день или около того на ответ, а потом...

– Потом? – спросил я.

В глазах Оливера появился слегка озорной блеск.

– Ну, полагаю, мне придется начать наводить справки. Поспрашивать, не знает ли кто хорошего юриста.

Боже, это было неловко – то, насколько горячо это выглядело, когда Оливер включал режим «Я использую свои суперсилы барристера, чтобы постоять за права людей, которые мне небезразличны». Если бы Джас не было дома, я бы прижал Оливера к холодильнику и устроил такое, что гарантия на этот холодильник мигом перестала бы действовать. В сложившихся обстоятельствах я был вынужден ограничиться сладкой улыбкой, поцелуем в щеку и тем сентиментальным, согревающим сердце чувством, в наличии которого мне не нравилось себе признаваться.

Конечно, скорее всего, Джас было абсолютно насрать, вернет Оливер ноутбук или нет. А даже если бы и было не насрать, она бы в этом не призналась. Но дело было не в этом. Это был тот Оливер, которого я знал. Тот Оливер, которого я любил. И я был так рад, так чертовски счастлив и испытывал такое облегчение, видя, что он старается быть таким же Оливером для Джас, каким всегда был для меня. Даже если она этого не замечала. Или не хотела замечать.

Впервые за долгое время – возможно, даже с того самого момента, когда он попытался подать официальную жалобу по поводу наручников, – я почувствовал, что мы на одной волне. Что у нас действительно есть шанс стать Командой О'Доннелл-Блэквуд-Джонсон, или Джонсон-Блэквуд-О'Доннелл, или как там еще.

Что мы – семья.

Глава 25

Как только Оливер решал, что что-то должно произойти, можно было быть абсолютно уверенным, что это произойдет. Что было здорово в спальне, а также оказалось здорово, когда дело коснулось восстановления справедливости с ноутбуком для нашей приемной дочери.

На практике же возвращение компьютера, который школа Беллфилд купила себе на деньги Джас, превратилось в целую миссию. Выяснилось, что Джас довольно много переезжала, и поэтому ее последняя школа находилась в Кенте. А это означало, что одному из нас предстояла раздражающая поездка хрен знает, как далеко, в конце дня. И поскольку Оливер был более уверенным водителем и именно он рассылал электронные письма в духе «смею заметить», невзначай упоминая, что является юристом, было логично, чтобы именно он поехал в жопу мира, а я остался дома в роли главного опекуна.

В прошлом году, когда мы только начали обсуждать всю эту историю с приемным родительством, я до усрачки боялся брать на себя ответственность хоть за что-нибудь. Но, хоть я и не мог сказать, что справляюсь блестяще или хотя бы кое-как удерживаю все это на плаву, я вроде бы начал привыкать. По крайней мере, когда речь шла о довольно самостоятельном подростке, которому не нужно было менять подгузники или кормить его с ложечки. И который, если уж на то пошло, вообще не нуждался в моем присутствии и всячески его избегал, потому что я был старый и отстойный.

Конечно, до сих пор роль главного опекуна во многом означала, что всю готовку брал на себя Оливер, потому что подвергать Джас моим кулинарным экспериментам, вероятно, считалось бы одной из форм жестокого обращения с детьми. Но сейчас он находился далеко от дома, на другом конце Мейдстона, так что этот вариант отпадал. А значит, оставалось либо умереть с голоду, либо бросить вызов кухне, либо капитулировать и заказать пиццу.

Джас как раз скрылась в кабинете с парой кусков острой «Американо», когда позвонил Оливер.

– Привет, – ответил я, предельно расслабленно и в теме. – Просто мою посуду после того, как приготовил ужин.

Обычно многозначительное молчание по телефону не работало, но мы с Оливером были вместе так долго, что заставили его работать.

– Просто мою посуду после того, как заказал ужин, – поправился я.

Оливер продолжал многозначительно молчать.

– Просто выбрасываю в мусорку куски бумажного полотенца, с которых ел пиццу, после того как полностью провалил задачу обеспечить нас едой ответственным образом.

– Надеюсь, вы с Джасмин прекрасно проводите время, – произнес наконец Оливер, скорее с весельем, чем с сарказмом, но все же немного саркастично.

Как бы сильно я ни любил Оливера, учитывая, что он был и веганом, и настоящим взрослым, я действительно немного соскучился по поеданию пиццы с заменителя посуды в комнате, не предназначенной для еды.

– Проводим, – ответил я, – ну или хотя бы я провожу. У нее домашка по истории.

– И ты...

– Да, уверен, что она ее делает. В смысле, не прямо сейчас – она ест пиццу. Но я заходил и проверял до того, как приехала еда, и она писала какую-то штуку про историю британской демократии.

– И ты...

Забота Оливера об образовании Джас трогала. Его опасения, что я эту заботу не разделяю, были нелестными. Оправданными, но нелестными.

– Да, я проверил, не нужна ли ей помощь. Я спросил: «Тебе помочь?», а она ответила: «Что ты знаешь о Великой хартии вольностей и возникновении парламента?», и я сказал: «Ничего», и она посмотрела на меня так, будто я полный придурок.

На мгновение Оливер снова замолчал. Затем спросил:

– Какой из..?

– Какой полный или какой придурок?

– Какой Великой хартии вольностей?

Я наполовину присел на кухонный стол, потому что был слишком неусидчив, чтобы просто воспользоваться одним из стульев, но этот разговор становился достаточно сложным и мне захотелось получить хоть какую-то опору для задницы.

– А их сколько?

– Несколько. Первая была в 1215 году, но на протяжении тринадцатого века существовало множество других ее версий.

– Вот видишь, поэтому делами с домашкой должен заниматься ты, – сказал я.

Последовал другой оттенок молчания. Слегка неловкий.

– Ну да. К сожалению, мое предложение помочь она воспринимает еще хуже, чем твое.

Так и было. Я прекрасно это понимал. Но никто из нас толком не знал, что с этим делать, потому что, в то время как я смотрел на душноватые попытки Оливера дать Джас наставления по математике, или английскому, или французскому – или, как я теперь понял, буквально по любому школьному предмету, потому что он был возмутительно компетентен во всем этом, – я видел очаровательного мужчину, делающего искреннюю, пусть и неловкую, попытку помочь, а Джас видела мудака, пытающегося контролировать ее, заставив чувствовать себя ничтожеством, или контролировать ее посредством того, что заставляет ее чувствовать себя ничтожеством.

Все это делало данный момент отличным поводом сменить тему. И по причинам, которые я сам себе не мог объяснить, я решил, что это отличный повод сменить тему с акцентом гангстера из старых фильмов сороковых годов.

– Ну че, – сказал я, – товар при тебе?

Возникла микроскопическая пауза, во время которой я, кажется, услышал, как Оливер решает не смеяться, чтобы не поощрять меня.

– Пожалуйста, никогда больше так не говори.

– Я пожалел об этом немедленно. Ты забрал ноутбук Джас?

Оливер вздохнул.

– Это значит «нет»?

– Это значит «да», но у меня на душе от этого не радостно.

Я издал сочувствующий звук.

– Они вели себя как мудаки?

Я почувствовал грязноватую смесь вины и возбуждения от того, что мы только что заполучили бесплатную вещь.

– Так он очень дорогой?

– По меркам барристера и сына успешной певицы? Нет. По меркам британской государственной школы? Да. Они… – Оливер снова вздохнул. – Есть старая поговорка: никогда не недооценивай, насколько трудно заставить человека что-то понять, если от непонимания зависит его благополучие. Так вот, это был именно такой случай. Только вместо благополучия тут был доступ к довольно дорогому ноутбуку.

Я почувствовал себя еще более грязным.

– Ох.

– Именно. По сути, они изо всех сил пытались притвориться, будто не знали, что все, купленное на деньги из Pupil Premium Plus Джасмин, является собственностью Джасмин, и мне пришлось напоминать им, куда более настойчиво, чем мне бы того хотелось, что они прекрасно это знали, и, что еще важнее, знал я.

– Значит, они все-таки вели себя как мудаки? – спросил я.

– Думаю, это одна из тех ситуаций, когда мудачество в глазах смотрящего.

– Плохое место для мудачества.

– Вот уж точно. Но нет, они не были мудаками. Они пытались сохранить ресурсы для своих собственных учеников за счет бывшей ученицы. И я не могу их полностью винить.

– А я могу, – бодро отозвался я. – Они украли ноутбук нашего ребенка. Чтобы отдать другим детям, которые нашим ребенком не являются. Да пошли они.

– Люсьен, я провел последние часы, споря с очень уставшими, очень низкооплачиваемыми работниками сферы образования. К сожалению, это не та ситуация, где можно сказать «да пошли они».

О боже. Казалось несправедливым, что Оливер мог чувствовать себя так паршиво из-за того, что делал фундаментально хорошую вещь. Но таков уж он был. В то время как любой другой праздновал бы победу, он всегда сочувствовал тем, кого победил. Если бы я не любил его так сильно, меня бы это невероятно бесило. А так мне просто хотелось, чтобы ему стало лучше.

– И все же, – попытался я, – это было делом принципа. Ты ведь очень любишь принципы.

– Я стараюсь быть принципиальным. А ты говоришь так, будто у меня какой-то фетиш на этику.

– По сути так и есть.

– Это у тебя фетиш на этику. У меня просто есть этика.

Я обдумал это.

– Ладно. Справедливо. И, наверное, ты прав. Это действительно ощущается как-то... грязновато, да?

– Да.

Я поерзал и отрезал себе еще один кусок пиццы.

– В смысле, мы могли бы вернуть ноутбук?

– Нет, – очень твердо сказал Оливер. – Он по праву принадлежит Джасмин. И ей решать, что с ним делать.

Я согласился. Наверное, согласился слишком быстро, потому что, несмотря на все эти сложные чувства, та часть моего мозга, которая любит бесплатные вещи, взяла верх с некомфортной скоростью.

– Скоро будешь дома? – спросил я.

– Думаю, чуть меньше чем через час – я на зоне отдыха на М20.

По наивности я предположил, что он просто звонит из машины, но, разумеется, Оливер никогда бы не стал пользоваться мобильным телефоном за рулем, даже по громкой связи. «Это все равно отвлекает, – сказал бы он с самым благородным видом, – и доказано, что это способствует авариям». Так что я отпустил его, и мы попрощались, и сказали друг другу «я тебя люблю», и снова попрощались. А затем он прислал мне фотографию обложки детской книжки про поросенка, и мне понадобилось минут двадцать гугления, прежде чем я смог отправить в ответ: Дик Кинг-Смит, верно?

Он не отвечал целый час, конечно же, потому что раз уж он не стал разговаривать по громкой связи за рулем, то писать смс за рулем уж тем более не стал бы. И когда я все-таки получил ответ Отличная дедукция, это по времени точно совпало с тем, как распахнулась дверь и домой вошел Оливер с ноутбуком под мышкой и картонной коробкой из-под ужина на зоне отдыха в руке.

Он вручил ноутбук Джас без лишних церемоний, и она приняла его точно так же. Она выдавила из себя «спасибо», но это было «спасибо» человека, который подозревал, что если не скажет «спасибо», то за этим последует целый разговор, на который ей абсолютно насрать.

И все же, она сказала это. И хотя было маловероятно, что они с Оливером в одночасье станут лучшими друзьями, это ощущалось как крошечный камешек на чаше весов в пользу ее мысли о том, что, возможно, он не всегда был полным мудаком, существующим лишь для того, чтобы лично усложнять ей жизнь.

Как мы выяснили два дня спустя, камешек был очень крошечным.

– Я не могу поехать, – кричала Джас на Оливера в воскресенье. – Я под домашним арестом. Вы не можете сказать: «Ты под арестом», а потом заставлять меня куда-то ехать.

Оливер не стал тереть переносицу, но от него исходила сильная энергетика трения переносицы.

– Думаю, ты обнаружишь, что могу.

– Не думай об этом, как о том, что тебя тащат в гости к скучной семье твоих скучных приемных опекунов, – предложил я своим лучшим, полным готовности помочь голосом. – Считай это редким шансом встретиться с известной личностью, ведущей затворнический образ жизни.

Джас тяжело повалилась спиной на кровать, и Спад запрыгнул ей на грудь.

– Мне нравится одна песня Одиль. Я не фанатка. И мне нужно делать домашку. Вы мне уже неделю капаете на мозги, чтобы я делала больше домашки.

– И ты добилась превосходных результатов, – позитивно подкрепил Оливер, – но сегодня ты едешь в гости к матери Люка. Она хочет познакомиться с тобой.

Глубокая, агрессивная дрожь началась на макушке Джас и закончилась на ее, теперь уже ярко-фиолетовых, ногтях на ногах.

– Я не животное в зоопарке.

– Ну да, – согласился я. – Потому что животных не забирают из зоопарка, чтобы отвезти в гости к мамам смотрителей.

– Я останусь дома присматривать за Спадом, – заявила Джас.

– Спад переживет один вечер в одиночестве, – твердо ответил Оливер. – Он давно миновал стадию, когда тяжело переносил разлуку.

Все еще лежа на спине, Джас повернула голову под оптимальным углом для испепеляющего взгляда.

– Откуда тебе знать?

Оливер – мой бедный, милый, иногда совершенно-не-умеющий-читать-атмосферу Оливер – не смог удержаться, чтобы не ответить на это:

– Фактически, так и есть. Это моя собака, Джас – вообще-то я знаю его довольно хорошо.

– Наша собака, – поправил я.

– Мрафф, – добавил Спад, как мне показалось, немного двусмысленно.

– Ты ведь хочешь, чтобы я осталась дома, да? – спросила Джас у Спада, и Спад гавкнул куда менее двусмысленно и лизнул ее в лицо.

– В моей профессии, – лукаво заметил Оливер, – это называется «наводящий вопрос свидетелю».

Эту шутку Джас не оценила.

– Да ладно тебе, – сказал я. – Со Спадом все будет в порядке, а мама и Джуди на самом деле довольно классные.

– Ну раз уж ты считаешь их классными… – ответила Джас настолько лаконично, что мне показалось, у нее остановилось сердце.

Настало время для альтернативной стратегии.

– Ладно, как насчет такого варианта: Оливер и я не уедем без тебя. Так что либо ты надеваешь обувь и едешь с нами, либо мы просто будем стоять здесь. Вот так. – Я скрестил руки на груди и одарил ее взглядом, который разрабатывал специально для максимального фактора раздражения подростков.

Я был рад увидеть, что Оливер делает то же самое. Он тоже скрестил руки и посмотрел на Джас сверху вниз с выражением «я-не-злюсь-я-просто-обеспокоен», которое мне не удалось бы повторить и через миллион лет.

Джас взъерошила шерсть Спада и сделала вид, что нас игнорирует.

Мы продолжали стоять.

Она продолжала ерошить шерсть.

Я как раз начал беспокоиться, что мы выбрали не того подростка для битвы характеров, когда шесть взъерошиваний спустя Спад оказал нам услугу, спрыгнув на пол, после чего Джас села и сказала: «Ладно», тоном, предполагавшим, что угодно, только не это слово.

Мы попрощались со Спадом, который определенно выглядел так, будто будет скучать по Джас больше, чем по мне или Оливеру, и сели в машину со всем энтузиазмом двух геев среднего возраста и ненавидящего их подростка. Оливер, вернувшись к своей естественной роли водителя, повез нас в сторону Паклтроп-он-те-Уолд.

– Так твоя мама лесбиянка? – спросила Джас тоном, подходящим для светской беседы, когда мы отъехали по трассе достаточно далеко, и разговаривать с нами стало чуть менее скучно, чем игнорировать нас.

Я так сильно и так быстро вывернулся на пассажирском сиденье, что у меня заболела шея.

– Прости, что?!

– Ну, она живет с другой женщиной. В любом случае, разве это не генетическое?

– Все сложно, – тут же сказал Оливер. Никто не умел так авторитетно произносить «Все сложно», как Оливер.

– Что именно? – спросила Джас.

– И то, и другое, – ответил я. – Мама и Джуди типа... они типа очень хорошие подруги?

– Значит, она лесбиянка.

– Нет, я имею в виду очень, просто очень хорошие подруги. – Я понял, что это не помогает. – В смысле, это не эвфемизм.

Насколько я мог судить, не сворачивая шею с неестественного угла, Джас выглядела невероятно растерянной.

– Это как... – Я лихорадочно искал слова, которые она могла бы понять. – Это как если бы у них были квирплатонические отношения, только они обе гетеро.

Я думал, что это был выстрел наугад, но Джас принадлежала к беспрецедентно квир-подкованному поколению, поэтому она просто произнесла: «А-а-а», а затем: «Почему ты сразу так не сказал?»

К счастью, после этого разговор как-то сошел на нет, отчасти потому, что Оливер включил первый сезон «Во тьме», одного из немногих тру-крайм подкастов, которые он переносил, и даже Джас не очень-то хотела перекрикивать глубокий анализ исторического похищения ребенка.

Когда мы подъехали к Олд-Пост-Оффис-Роуд, мама, Джуди и множество, множество собак Джуди уже ждали нас. И я внезапно, задним числом, мысленно согласился с Джас в том, что ей стоило остаться дома, потому что это будет невыносимо.

– Люк, mon caneton! – Мама поспешила к машине, чтобы заключить меня в объятия в истинно французском стиле с поцелуями в обе щеки. – И Оливер, а ты, должно быть, Ясмин.

– Джасмин, – поправил Оливер.

– Джас, – поправил я.

– Ага, – сказала Джас.

– Привет! – крикнула Джуди с порога. – Спустилась бы, пожала руки и все такое, но дело в том, что мне просто в падлу.

Мама осуждающе посмотрела на своего гетероплатонического спутника жизни.

– Джуди, тебе было не в падлу дойти до самой двери. Почему бы не сделать над собой усилие, не пройти еще пару шагов и не поприветствовать наших гостей как полагается?

– Ну, что сказать, – сегодня у меня совершенно особый уровень падлючести, и никакие припадки не заставят меня передумать.

– Не могла бы ты, пожалуйста, – взмолился я, – перестать склонять корень «падл» во всех вариациях. Джас подумает, что вы невероятно странные.

– Я уверена, Жас не возражает. – Мама произнесла имя Джас с мягким «Ж» в начале и «С» на конце, отчего оно прозвучало официально на двенадцать процентов круче. – Правда, Жас?

– Я в порядке, – пробормотала Джас. Это было такое «Я в порядке», которое могло означать что угодно: от «Я действительно в порядке» до «Я в шести секундах от полного, мать его, нервного срыва».

Однако это сыграло маме на руку.

– Вот видишь. Она в порядке. Она говорит, что в порядке. Джуди может быть в падлу сколько ей влезет.

– Рада это слышать, – сказала Джуди. – А теперь давайте, заходите внутрь. Как говаривал мой бывший муж, снаружи достаточно холодно, чтобы отморозить сиськи картонной монахине.

Я был так близок к тому, чтобы потребовать ответа, кто, черт возьми, был этот муж и в каком именно контексте он это сказал, но поскольку на улице действительно было достаточно холодно, чтобы отморозить сиськи картонной монахине, я не хотел торчать там дольше, чем было необходимо.

Оказавшись внутри, мы устроились в гостиной, где Джас подчеркнуто поздоровалась с каждым членом семьи, у которого было больше двух ног. Думаю, она, вероятно, задумала это как оскорбление, но если таков был план, она выбрала ужасную стратегию, по крайней мере, в том, что касалось Джуди.

– Прекрасные девочки, не так ли? – спросила она. Это не было вопросом. – Вот эта – Эжени. Она сентиментальная и тупая как пробка, но в глубине души абсолютная прелесть.

Джас прошептала собаке тихое: «Привет, Эжени», но в остальном игнорировала всех присутствующих.

– Ну что ж. – Мама хлопнула в ладоши, внезапно перейдя к делу. – Кто голоден?

– О нет, – попытался я, – мы забыли, что ты готовишь, и только что поужинали.

Оливер одарил меня взглядом «веди-себя-прилично».

– Люсьен дразнится, Одиль. Полагаю, ты снова приготовила свое фирменное карри?

– Ну разумеется. – Мама выглядела злорадно-счастливой. – Я же знаю, как это важно для вас обоих.

– Мы ждали этого всю неделю, – сказал Оливер. Хуже всего было то, что он даже не особо врал. Ну, он врал насчет части «мы». Но у Оливера развилась мазохистская привязанность к маминому фирменному карри. Думаю, оно заставляло его чувствовать себя частью семьи.

И все же я свирепо посмотрел на него.

– Оливер. Мы вместе уже пять лет. Ты можешь перестать притворяться, что тебе нравится мамино фирменное карри. Это дерьмо, и мы все знаем, что это дерьмо.

Джас оторвала взгляд от собак.

– Как так получается, что ему можно так говорить, а мне нельзя?

– Тебе можно так говорить, – напомнил я ей. – Ты мне постоянно говоришь, что я дерьмо.

Губы Оливера сжались в тонкую полоску.

– Или, что равнозначно, вам обоим нельзя так говорить, и мы все должны быть вежливы и благодарны Одиль за то, что она принимает нас сегодня вечером.

– Не волнуйся, Оливер, – сказала ему мама. – Я знаю, что на самом деле он любит мое фирменное карри.

– Я не люблю.

– Тогда почему, – спросила мама с педантичным триумфом, более подходящим кому-то в десять раз младше нее, – ты всегда приезжаешь именно в вечер фирменного карри?

Я краешком сознания понимал, что Джас все это время молчала, но старался не гадать, что это значило.

– Традиция. И глубокая ненависть к себе.

– Что ж, что бы вы там ни думали, я собираюсь продолжать готовить фирменное карри точно так же, как делала это всегда, хотя, если кто-то желает помочь мне на кухне, милости прошу.

Я – пас. Как и Оливер. Ему потребовалась пара лет, но в конце концов он сумел преодолеть свои инстинкты хорошего гостя и оставить маму совершать гастрономические преступления в одиночестве. Что обернулось к лучшему для всех нас.

А вот Джас не спасовала. Что сбило меня с толку до потери пульса. Хотя она довольно много готовила дома, это всегда было только для нее самой и обычно часа в два ночи, после того как она отказывалась ужинать с нами. Так что когда она (а за ней и собаки, нашедшие себе новую любимицу, вот ведь предатели) последовала за мамой на кухню, я не знал, как мне реагировать.

То, что у меня сходило за родительские инстинкты, подсказывало мне, что это был момент из серии «Дай ей пространство», а не из серии «Присматривай за ней». И на этот раз я им доверился. Особенно потому, что на горьком опыте усвоил: моменты «Присматривай за ней» часто превращались в моменты «Загони ее в угол».

– Ну-с, – бодро начала Джуди. – Как вам семейная жизнь?

– Мы не женаты, – уточнил Оливер.

Джуди пренебрежительно отмахнулась.

– Ой, да брось. Жизнь в гражданском партнерстве. Одно и то же.

– В основном все так же, как и всегда, – ответил Оливер, – только теперь, если один из нас умрет, у другого фактически будут права.

– Знакомо, – согласилась Джуди. – Последнее, чего вы хотите, – это чтобы одного из вас нашли обезглавленным на яхте на Азорских островах с девяноста фунтами кокаина и лишенным сана епископом, а другой ни черта не смог бы с этим поделать.

Мы с Оливером обменялись усталыми, понимающими взглядами.

– Вот тут мы должны сказать: «Да, но это вряд ли случится», – попробовал я, – а ты ответишь, что на самом деле это произошло с одним из твоих мужей, так?

– Не говори ерунду. – Джуди выглядела почти оскорбленной.

Все еще пребывая в режиме «в гостях у родственников», Оливер переключился в режим полного раскаяния.

– Прости, Джуди, нам не следовало этого предполагать.

– Мы не были женаты, – продолжила Джуди. – В этом-то и вся соль истории. Это сильно усложнило дело с властями.

– Но как насчет Азорских островов, кокаина, епископа и обезглавливания?.. – подсказал я.

– Дело было в семьдесят четвертом. Мало что помню. Дикое было времечко, если честно.

Я был примерно на семьдесят процентов уверен, что примерно семьдесят процентов историй Джуди выдумывались на ходу, но если мои подсчеты верны, это давало мне четыреста девяносто процентов уверенности в том, что по крайней мере некоторые из них были правдой.

– Ну что ж. – Я пожал плечами в духе «могло быть и хуже». – По крайней мере, мы успешно увернулись от этой пули.

Джуди ностальгически вздохнула.

– Очевидно, что так. Если бы только бедняга Терри смог увернуться.

– Мне казалось, вы сказали, что он был обезглавлен, – произнес Оливер с адвокатским вниманием к деталям. – А не застрелен.

– Ну да, но в конце концов они нашли его голову, и...

Трагически, и под трагически я подразумеваю к счастью, мы так и не узнали, что случилось с головой Терри, потому что нас прервал крик из кухни.

Глава 26

Я сказал – крик. На самом деле их было два. Оба, насколько я мог судить, от раздражения, а не от страха, боли или даже настоящего гнева.

– Скажи этой девчонке, – произнесла мама, когда мы с Оливером ввалились на кухню, чтобы представлять родителей, – что она худший помощник повара, какой у меня когда-либо был. Нет, стоп – какой у кого-либо когда-либо был.

– Джас, – сказал я с максимально возможным бесстрастием, – ты худший помощник пов…

– Скажи этой старушке, – перебила Джас, обращаясь скорее к маме, чем ко мне, – что она готовит по-скотски.

– Язык! – сказал Оливер примерно в тот же момент, что и я:

– Мне кажется, она уже в курсе.

– По-скотски! – Мама произнесла это куда более оскорбленно, чем имела на это право, учитывая, что скотство ее стряпни было задокументировано с исчерпывающей подробностью. – По-твоему, это выглядит по-скотски?

Она указала на разгром из овощных обрезков, покрывавших все рабочие поверхности. В отличие от Оливера, я не был знатоком британского законодательства, но чувствовал, что с точки зрения доказательной базы позиция мамы в деле о клевете довольно шаткая.

– Это ревень? – спросил я.

– У Джуди в саду его было завались, – объяснила мама, – а он ничем не отличается от сельдерея.

– А грейпфрут?

– Очень полезно. Много витамина С.

– А репа?

Мама пожала плечами по-галльски – что было по-своему столь же красноречиво, как любой жест Джас. – Ну, Оливер же веган. Нужно же чем-то наполнить объем.

– Я не буду есть карри из ревеня, грейпфрута и репы, – сообщила мне Джас. И, честно говоря, я ее понимал.

Оливер, однако, понимал ее несколько меньше.

– Джасмин, мы гости в доме Одиль.

– Ну и что, это не значит, что она может нас отравить нахрен.

Я предпринял обреченную попытку сыграть миротворца.

– Если это поможет – она меня пока не угробила, а теперь, когда перестала пихать мясо во все подряд, нам даже сальмонелла не грозит.

– Люк. – Мама окинула меня взглядом, в котором было куда больше показного недовольства, чем настоящего. – Не говори о своей матери так, будто ее нет в комнате.

– Ты сама говоришь о моей матери так, будто ее нет в комнате, – заметил я. – А ты и есть моя мать.

Мама скрестила руки на груди и приняла надменный вид, размазав при этом корицу по рукавам.

– Мать может говорить о себе как ей угодно. Это ее право как затворницы, чудачки и пожилой француженки.

Из всех прилагательных, которые мама только что к себе применила, я счел справедливыми от силы половину. – Ты делаешь это нарочно, да?

С очередным воплем – на этот раз «Почему вы все такие чертовы психи?!» – Джас вылетела с кухни с видом человека, которому решительно невозможно представить себе кого-то в более ужасном положении, чем она сама прямо сейчас.

– Знаешь, – сказала мама, когда последняя собака скрылась в коридоре вслед за Джас, – она мне, пожалуй, нравится.

Невзирая на это, Оливер все равно счел нужным сказать:

– Прости, что она так нагрубила.

Мама махнула рукой.

– Я не дура, Оливер. Понимаю, что ситуация глупейшая, и что особое карри – это на любителя.

– Это не «на любителя», мама, – поправил я. – Оно зачастую буквально несъедобно.

Маму это ничуть не впечатлило.

– Не сомневаюсь, с таким-то отношением.

– Как бы то ни было, – Оливер с присущей ему настойчивостью вернулся к своей мысли, – она отреагировала неподобающе. Я пойду попрошу ее извиниться.

Больше всего на свете я хотел сказать: «Не надо», – но духу не хватило.

Поэтому я был несказанно рад, когда мама сказала:

– Не надо.

– Она была очень груба, – напомнил нам всем Оливер.

Мама снова пожала плечами.

– Я тоже. Ты занимаешься сексом с моим сыном…

– Мама, можно было сформулировать как-нибудь иначе.

– …уже очень долго. Неужели ты до сих пор не понял, что мы довольно грубая семья?

– Я – нет, – запротестовал я. – Я чертовски вежлив в обществе других людей.

Оливер посмотрел на меня.

– На работе, – поправил я.

Оливер продолжал смотреть.

– На некоторых участках работы.

Взгляд не отступал и, кажется, даже усилился.

– Иногда, – произнес я очень твердо, – мне приходится идти и быть вежливым с богатыми мудаками, которых нужно раскрутить на деньги для нас, и в процессе этой конкретной профессиональной задачи я, по собственной оценке, являю собой образец вежливости.

– Оставим в стороне вопрос о вежливости или невежливости О’Доннеллов, – ответил Оливер, отказываясь отвлекаться от темы. – Джасмин должна научиться контролировать эмоции, и не научится, если мы будем игнорировать подобное поведение.

Я попробовал один прием. В каком-то смысле отчаянный, но казавшийся уместным в рамках оливеровской модели воспитания.

– Хорошо, но взгляни с другой стороны: мама для Джас – что-то вроде приемной бабушки, а бабушки, которые позволяют внукам практически все, – это освященная веками традиция.

– В некоторых семьях, возможно. – В голосе Оливера послышалась нотка, которая мне не очень понравилась. Пожалуй, я бы даже сказал – совсем не понравилась. Совершенно. – Но мои бабушка с дедушкой никогда не…

Как единственный человек в комнате, успешно занимавшийся воспитанием дольше восьми минут подряд, мама вмешалась с раздражающей легкостью.

– Раз уж Джас ушла, – она пустила в ход хитрую и насквозь расчетливую улыбку, – мне нужен помощник на кухне.

Та часть Оливера, которая считала, что люди возраста Джас должны уважать людей возраста Одиль, внезапно столкнулась с той частью Оливера, которая считала, что люди его возраста должны уважать людей возраста Одиль. Победила лучшая из этих двух весьма схожих частей.

– Конечно, Одиль, – сказал он.

А затем, закатав рукава и взявшись за кухонный нож, добавил настолько мягко, насколько был способен:

– Ты совершенно уверена насчет ревеня?

Одна из многочисленных сверхспособностей мамы состояла в том, чтобы никогда ни в чем не быть уверенной – и при этом быть абсолютно уверенной во всем.

– Это традиционно.

– Я правда так не думаю, – сказал я опрометчиво.

– Ну конечно, традиционно. Именно поэтому кокни, когда хотят карри, говорят: «Пошли за ревенем».

Говорят, в конце концов женишься на своих родителях, но я, кажется, вместо этого пошел с ними работать – потому что именно такие разговоры я вел каждый день в офисе.

– Я думаю, они говорят «за рубином».

Мама посмотрела на меня так, будто я окончательно свихнулся.

– Не говори глупостей, Люк. Рубины в карри не кладут.

Из всего, что я мог бы сказать в этот момент, «ну понятно, что не настоящие рубины» было далеко не худшим вариантом. Но и хорошим его назвать не получалось.

– Ну, наверное, – согласилась мама. А потом, совершив тот самый родительский кульбит, которым я когда-нибудь тоже надеялся овладеть, заявила: – Думаю, ревень здесь вообще метафора.

Без лишних слов мама вывалила перед Оливером целый фенхель, и Оливер послушно принялся его нарезать.

Не в силах смотреть, как мама превращает моего парня в своего кухонного соучастника, я прокрался обратно в гостиную, где обнаружил Джуди в одиночестве. Ну, почти в одиночестве – с ней сидел Майкл Кентский, решивший прекратить ходить за Джас и вернуться к хозяйке.

– Слишком много поваров, да? – заметила Джуди.

– По-моему, мама сама по себе и есть слишком много поваров.

Джуди мудро кивнула.

– Сильная воля у твоей матери.

– Сильная воля, которую она использует исключительно для того, чтобы заставлять людей есть ужасное карри?

– Бывают вещи и похуже.

Это был один из тех неопровержимых афоризмов Джуди, на которые можно только кивнуть и двигаться дальше, – что я и сделал.

– Не знаешь, где Джас?

Джуди выглядела безмятежно-безразличной.

– Наверное, наверху. Я бы не беспокоилась. По моему опыту, детишки такого возраста вполне способны позаботиться о себе сами.

– По твоему опыту? – спросил я, испытывая лишь умеренный ужас перед ответом.

– Я тоже была молодой, знаешь ли. Ей сколько, четырнадцать?

– Именно.

– Хороший возраст, четырнадцать. Еще достаточно молодая, чтобы мир казался полным чудес, и уже достаточно взрослая, чтобы самой их искать.

Я слегка поерзал.

– Да, только сейчас искать чудеса в мире – это верный способ нарваться на интернет-извращенца.

– Ну, тебе виднее, – сказала Джуди с видом женщины, твердо убежденной в обратном.

По-прежнему верный операции «Дать Джас пространство» и в достаточной мере уверенный, что кто-нибудь бы заметил, вылези она в окно или растворись в лесах Суррея, я примостился на подлокотнике дивана.

Я просел полчаса в светских беседах с Джуди, а затем мама вышла из кухни и торжественно, хотя и без всяких на то оснований, объявила, что особое карри готово.

Следом появился Оливер с пятью мисками на подносе.

– Где Джасмин? – был его первый и единственный вопрос.

– Наверху, наверное?

«Наверное» оказалось плохим выбором. Оливер вообще не жаловал догадки, а уж когда речь шла о Джас – тем более.

Он поставил поднос на журнальный столик.

– Простите, Одиль, я пойду за ней.

Все будет хорошо. Наверное, хорошо. Обязанность «сходить за Джас» зачастую доставалась тому, кто оказывался ближе, я сидел, а Оливер стоял, и говорить: «А ты уверен, что не облажаешься?» значило бы поставить под сомнение то доверительное совместное воспитание, на которое мы с Оливером условились. Еще до того, как попробовали это самое воспитание на практике. Все это означало, что у меня не было ни единого веского возражения против того, чтобы за Джас пошел Оливер, и я остался есть пряный ревень с репой.

– Ну как особое карри, mon caneton? – бодро осведомилась мама.

– Ужасное, мама. Ты знаешь, что ужасное. Я знаю, что ужасное. Даже Оливер знает, что ужасное. Иногда мне кажется, ты нарочно делаешь его все хуже и хуже – просто чтобы посмотреть, сколько Оливеру понадобится времени, чтобы признать это вслух.

– А мне иногда кажется, что ты очень неблагодарный сын.

Джуди уплетала карри из своей миски с искренним аппетитом. Впрочем, Джуди была человеком неиссякаемого аппетита – в самом широком смысле.

– Маленькое замечание, – она ткнула пальцем в миску, – не хватает репы.

– Разве что-нибудь, – запротестовал я, – вообще когда-нибудь требует больше репы?

Но ответа я не дождался – потому что снова раздались крики.

Оставив маму и Джуди обсуждать оптимальное соотношение репы и грейпфрута в карри, я бросился наверх – узнать, чем закончилась миссия «сходить за Джас». По мере приближения до меня стала доноситься одна сторона крайне однообразного разговора, который выглядел примерно так:

– Отвали.

Затем.

– Нет. Отвали.

Затем.

– Отвали.

Наконец до меня донесся голос Оливера.

– Одиль накрывает на стол. Ты грубишь.

– Просто верни мне это.

Понятия не имел, что именно Оливер не собирался возвращать. Но меня немного утешило, что в ответ он не сказал: «Вернуть тебе?», как наверняка сказала бы его мать. Вместо этого он просто заметил:

– Это не твое.

Что, по крайней мере, было неопровержимым фактом. И спорить с этим Джас было уже сложнее. Сложнее, но не невозможно.

– Все в порядке? – спросил я, заглянув в дверь маминой спальни.

Поначалу меня так увлекло зрелище моего парня, препирающегося с нашей приемной дочерью, что на все остальное внимания почти не оставалось. Но когда я перестал просто заглядывать в комнату и вошел целиком, меня словно с размаху пнули в лицо сапогом, сшитым из чувств.

Дело не в том, что я никогда не бывал в маминой спальне. Все детство, которое я помню, прошло в этом доме, и бывали ночи – когда я болел, или не мог уснуть, или просто хотел кровать побольше, я спал тут. Но по-настоящему я не бывал здесь взрослым. Как человек, способный воспринимать маму – хотя бы отчасти – как живого человека со своей собственной жизнью и болью. И я не был готов к тому, насколько это окажется другим.

Несколько мгновений я не мог ни делать, ни думать ничего. Просто стоял и смотрел. По-настоящему смотрел – впервые. На диски на стене – несколько золотых, еще со времен до папы, один платиновый за «Welcome Ghosts». На фотографии на комоде – все из ее молодости. Везде свет, и толпы, и музыка. И все – вот где настоящий удар под дых – сделаны тогда, когда она была моложе меня. Значительно моложе. Моложе, чем был я, когда познакомился с Оливером.

И тут до меня дошло: это была вовсе не мамина комната. Это была комната Одиль. Место, куда Одиль О’Доннелл удалилась, чтобы у Люка О’Доннелла было что-то, отдаленно напоминающее нормальную жизнь. А потом я также понял, что именно сюда Джас пришла без спроса. И что предмет, который она требовала от Оливера вернуть – это была гитара моей мамы.

– Простите, – произнес я, – какого хрена?

Взгляд Оливера ставил мне десять из десяти за чувства и два из десяти за исполнение.

Джас смотрела на меня снизу вверх с такой горечью, которую обычно приберегала для Оливера. Это было неприятно сразу по двум причинам. Потом добавилась третья – чувство вины за одну из первых двух.

– Я просто хотела попробовать, – пробормотала она.

Я смотрел на нее в ответ, смутно осознавая, что веду себя не лучшим образом, но понятия не имея, как это исправить.

– Это мамина вещь. Ее не берут без спроса.

Джас даже не взглянула на меня – и это молчаливое «не взглянула» ощущалось как намеренный выпад.

– Ладно, извини.

– Не надо мне «ладно, извини», – оборвал я. – Я знаю, что означает «ладно, извини».

– Джасмин, – ровно произнес Оливер. – Мы не…

Но договорить ему не дали: с финальным – и каким-то еще более выразительным, чем прежде – «да идите вы», Джас вышла из маминой комнаты и затопала вниз по лестнице.

Мы с Оливером пошли следом – Оливер сначала бережно положил мамину гитару обратно на кровать. Когда мы догнали Джас у входной двери, стало ясно, что она собиралась вовсе уйти из дома, но была перехвачена мамой и Джуди.

– Куда ты, chérie? – спрашивала мама.

Джас ответила универсальным пожатием плеч.

– Куда бы ни шла, – добавила Джуди, – по ночам вокруг много извращенцев. Возьми собаку. И, пожалуй, пистолет.

Может, мне показалось, но я готов поклясться, что Джас при этих словах оживилась.

– Джуди, – произнес Оливер своим лучшим голосом главного взрослого в комнате. – Пожалуйста, не пытайтесь вооружить нашу приемную дочь.

– И вообще, – добавил я, все еще гораздо ближе к авторитарному режиму, чем мне было комфортно, – ты никуда не идешь.

Рука Джас лежала на двери.

– Что-то случилось? – спросила мама. Это был не совсем вопрос. Вернее, вопрос, но не о том, случилось ли что-то, а о том, что именно случилось.

– Мы нашли Джасмин в твоей спальне, – объяснил Оливер.

– С твоей гитарой, – добавил я. По какой-то причине именно это задевало меня сильнее всего.

Мама посмотрела на Джас так, как смотрела на меня столько раз на протяжении многих лет. Взгляд, который говорил: ты облажалась, мы все знаем, что ты облажалась, но мы все, что есть друг у друга, и поэтому я буду любить тебя несмотря ни на что.

– Это правда, Джас?

Джас опустила голову. – Да. – И затем, совершенно без какого-либо повода, добавила вполне искреннее: – Прости.

Я почти обиделся. Перед нами с Оливером она никогда не извинялась так быстро. По крайней мере, когда это было всерьез.

– Знаешь, – добавила мама, – если бы ты спросила, я бы разрешила.

Джас пробормотала еще одно извинение.

– Она хорошо играет? – спросила мама меня и Оливера, а когда ни у кого из нас не нашлось ничего похожего на ответ, обратилась к Джас: – Ты хорошо играешь?

Даже по меркам Джас ее ответ был крайне уклончивым. Что-то вроде медленного подергивания плечом и едва заметного мотания головой, плюс еле слышный звук, который человек, крайне преданный делу благожелательного истолкования подростковых сигналов, мог бы расшифровать как «не знаю».

– Ну тогда, – объявила мама таким тоном, будто это все решало и обсуждать больше было нечего, – особое карри ждет. Все за стол.

– Погоди, – сказал я, – нельзя сказать просто: «Все за стол» и замести это под ковер. Она была… она была в твоей комнате. С твоими вещами. Это… – Мне предстояло очень нелегко объяснить, чем именно это было, не прибегая к словам про чувства, а слова про чувства я ненавидел. – Это было… вторжением. И чем-то личным… и это… ну, это твое пространство, и…

– Да, – сказала мама, глядя на меня теперь почти строго и кивая так, что в кивке явно читался второй смысл. – Мое пространство. Не твое. И это мой дом, и если я говорю, что вопрос закрыт, значит, он закрыт.

– Но…

– Ах! – Мама подняла палец. – Закрыт.

Джас по-прежнему выглядела взвинченной, и я по-прежнему чувствовал себя взвинченным, и это было особенно паршиво – не хотелось в свои тридцать с чем-то переживать из-за того, что между мной и четырнадцатилетней девчонкой что-то не так.

– Ты должна простить Люка, – сказала мама Джас. – Он очень трепетно относится к своей старой маман.

Джас особого великодушия не выказала, но стала явно менее напряженной, чем прежде, – что, будем надеяться, означало куда меньшую вероятность того, что она просто сбежит. Потому что это было бы уже дважды меньше чем за неделю, а дважды – вне зависимости от временных рамок – казалось плохим количеством раз, когда нам удавалось спровоцировать у подростка инстинкт «бей или беги».

– Alors, – Мама все еще обращалась к Джас. – Ты хочешь убежать в ночь – или зайти в гостиную и съесть особое карри?

Я поднял руку.

– Если вопрос задан всем желающим, я выбираю ночь пожалуй.

Глава 27

Оказалось, вопрос был задан не всем желающим. Так что мы гуськом потянулись обратно в гостиную есть стремительно застывающее особое карри. Пока мы искали Джас, оно успело остыть, что не столько ухудшило вкус, сколько перевело его в другое измерение отвратности. И минут пять борьба с мрачной реальностью карри из репы, ревеня и грейпфрута вполне успешно отвлекала нас от затянувшейся неловкости после моих недавних промахов.

Однако постепенно напряжение снова начало заползать в комнату. Мне отчаянно хотелось его разогнать, но я понятия не имел как. Подходил ли сейчас момент для: «Ну, как дела в школе, Джас?» Или для: «Мам, ты снова смотришь Drag Race?»

А может, стоило спросить: «Ну что, Оливер, как поживает британское правосудие?». Но всякий раз, стоило мне представить любой из этих разговоров, я тут же видел, как он может пойти наперекосяк. Поэтому в итоге не сказал ничего.

– Кстати, Люк, – спросила Мама светским тоном, – как там поживает этот… этот ваш «КАКА-фестиваль»?

– «НАВОЗЖ-Фест», – поправил я. – Ну… знаешь, терпимо.

Джуди оторвала взгляд от вилки с размякшим, перебравшим со специями ревенем.

– Это тот туалетный фестиваль?

– Это не, – произнес я уже в который раз, – туалетный фестиваль.

– Правда? А вы, казалось, заказывали у того господина ужасно много туалетов.

– Фестивалям нужно много туалетов. – Я устал это объяснять. – Пора людям перестать делать вид, что заказывать туалеты для фестиваля – это странно.

К моему частичному облегчению, мама была на моей стороне.

– Это правда. Туалеты на фестивалях очень важны. Когда я играла на Reading в восемьдесят втором, все зашло так далеко, что твой отец пописал в ведро и вылил все это на Лемми из Motörhead. – Она приняла то смешанное выражение меланхолии, тоски и обиды, которое всегда появлялось у нее при упоминании папы. – Впрочем, Enid в тот год были хороши.

Джас продолжала ковыряться в особом карри, которого съела значительно больше, чем я ожидал.

– Туалеты были отстой и когда я ходила, – сказала она.

– Ты не слишком маленькая для фестивалей? – спросил Оливер.

Мы возвращались к норме – а норма в данном случае означала, что к Оливеру у Джас было куда больше враждебности, чем ко всем остальным.

– Не маленькая, если не проверяют документы как следует.

– Если это не туалетный фестиваль, – Джуди все еще, кажется, пыталась разобраться в ситуации, – как обстоят дела с нетуалетной частью?

– По иронии судьбы, – сказал я, – тоже как-то туалетно. Поразительно, как мало международных мегазвезд готовы выступать на благотворительном концерте в поддержку навозных жуков, особенно если в афише их поставят ниже тщеславного проекта какого-нибудь богатого мудака.

Мама осталась невозмутимой.

– А разве, если вдуматься, большинство групп не являются тщеславными проектами богатых мудаков?

– Некоторые, наверное, проектами бедных мудаков, – заметила Джуди. – По моему опыту, наличие денег почти никак не влияет на степень мудачества.

Воспользовавшись поводом отложить ложку, Оливер обвел взглядом остальных взрослых.

– Может быть, мы все-таки могли бы чуть реже произносить слово «мудак» при Джасмин?

Джас немедленно воспользовалась открывшейся возможностью. Она посмотрела Оливеру прямо в глаза и заявила:

– Сам не будь мудаком.

– Джас. – Маме каким-то образом удалось вложить в голос мягкий упрек, ничем не выдав, что происходящее ее откровенно забавляет. В отличие от меня, когда я пытался проделывать тот же трюк. – Нехорошо называть Оливера мудаком. Он не мудак. Он просто ханжа. Когда доживешь до моих лет, поймешь, что это совершенно разные вещи. И мудаки все-таки намного хуже.

Джас слегка кивнула и, по какому-то необъяснимому чуду, снова сказала:

– Извини.

Пока мы с Оливером приходили в себя от потрясения, Джас съела еще кусочек особого карри, затем решительно отложила ложку и отодвинула миску.

– Ты… ты же понимаешь, что это дрянь, да?

Оливер замер. Я – нет. Я был почти уверен, что знаю, куда это пойдет.

– Конечно, – ответила мама. – Я еще в своем уме.

Большинство людей, столкнувшись с абсолютным безразличием мамы к любой критике, сдавались. Джас – каким-то образом – нет.

– Ты пробовала сделать так, чтобы это не было дрянью?

Мама покачала головой.

– Non.

Взгляд, который Джас в этот момент направила на маму, можно было охарактеризовать только как нежную ненависть.

– Почему?

– Ах, видишь ли, я ужасно боюсь, что люди меня отвергнут, поэтому стараюсь оттолкнуть их сама, заставляя переживать неприятные ощущения.

Я так и не понял, было ли это правдой, в которой мама вряд ли призналась бы так легко, или завуалированным выпадом в адрес Джас. Или в мой.

– Нет, серьезно, – не отступала Джас, – в чем дело? Это странно. Ну, это ненормально.

Мама по-прежнему выглядела совершенно невозмутимой.

– Я звезда рок-н-ролла. Нам не положено быть нормальными.

Джас продолжала буравить маму взглядом.

– Это не ответ.

– Мне стукнуло пятьдесят, – сказала мама лаконично, – и я поняла, что готовлю ужасно. Пришлось выбирать: научиться или довести это до абсурда. Я выбрала абсурд.

К маме я давно привык. И Оливер тоже. Джас – нет.

– Это… это не логично.

– А по-моему вполне логично, – ответила мама, угощая Джас ее собственным лекарством в виде пожатия плечами.

Джас выглядела так, будто вот-вот закричит в третий раз за вечер. Вместо этого она просто повернулась ко мне и обвиняющим тоном спросила:

– Она всегда такая?

– Почти всегда.

Джас посмотрела на меня почти с сочувствием.

– Неудивительно, что и ты такой.

– Честно говоря, я иногда удивляюсь, как вообще выжил.

Мама и Оливер одновременно смотрели на меня с видом «хватит». Взгляд мамы был игривым. Взгляд Оливера – нет.

– Помилуйте, – театрально возмутилась мама, – я была одной из величайших матерей всех времен. Я стою в самом верху списка рядом с Клитемнестрой.

На что Джас спросила: «Это кто?», Оливер спросил: «Ты уверена, что имеешь в виду именно ее?», а я не спросил ничего – мои познания в греческой мифологии уступали разве что степени моего равнодушия к этим самым познаниям.

Поскольку маму нисколько не интересовало развивать собственное сравнение с давно умершей и, возможно, вымышленной женщиной, которая скорее всего натворила кучу серьезных злодейств в отличие от мамы, в разговоре образовалась крошечная пауза. Которой маме как раз хватило, чтобы спросить Джас:

– Так зачем ты играла на моей гитаре?

Я знал Джас не так долго, но уже успел набить руку на распознавании ее знаков «это больше, чем я хочу обсуждать». Она отводила взгляд, а потом давала односложный ответ, подобранный с экспертной точностью, чтобы избежать споров с людьми, которые, как ей казалось, смотрят на нее свысока.

– Скучно, – сказала она.

– Понятно, – согласилась мама. – Должно быть, ужасно скучно приезжать к странной, ненормальной маман твоего приемного отца.

При словах «приемного отца» Джас заметно поморщилась.

И тут мама поднялась с места с такой быстротой и решимостью, что стала гораздо больше похожа на женщину, игравшую на фестивале Reading в восемьдесят втором, чем на ту, которую я видел все эти годы.

– Ну-ка, ну-ка, – сказала она, – займемся чем-нибудь поинтереснее.

Я ожидал, что Джас будет хранить маску показного безразличия до тех пор, пока либо она сама, либо мы с Оливером не отправимся на тот свет. Но сейчас она смотрела на маму с чем-то, что все еще не было интересом, но очень напоминало настороженность. – Чем? – спросила она.

– Я научу тебя играть на гитаре.

Лицо Джас окаменело.

– Я умею играть на гитаре.

У мамы был особый способ давать понять, что она сыта по горло чьим-то упрямством, – не говоря этого вслух. Она была сыта по горло упрямством Джас – максимально мягко и по-доброму.

– Прошу помнить, что я легенда рок-н-ролла, которая скрывается в крошечной деревушке в Суррее дольше, чем ты живешь на свете. Такое предложение делают не каждой маленькой девочке!

«Маленькая девочка» было сказано не случайно, я в этом не сомневался. Потому что Джас тут же переключилась на возмущенное: «Я не маленькая девочка!», не споря больше ни с чем.

– Джасмин, – произнесла мама, метнув бомбу официального полного имени с хирургической точностью, – иди играть со мной на чертовой гитаре.

И пока мы с Оливером смотрели в потрясенном молчании, Джас… пошла?

– До свидания, Одиль, – сказал Оливер на прощание. – И спасибо за чудесный вечер.

Я обошелся менее официальным «Пока, мам», а Джас добавила еще менее официальный звук, который при желании можно было принять за «спокойной ночи».

Мы загрузились в машину, и Оливер повез нас в не особенно бурную суррейскую ночь.

– Я, если честно, думаю, – сказал он, – что все прошло довольно хорошо.

Джас промолчала, и я тоже. Не потому что был не согласен. Просто не хотел сглазить.

– И очень щедро со стороны Одиль, – добавил Оливер, – одолжить Джас гитару для занятий.

Джас держала мамину запасную-запасную-запасную гитару так, словно боялась, что ее отнимут. И только сейчас я понял: именно этого она и боялась. Того, что с ней поступят так же, как поступали всю ее жизнь. Решат, что могут забрать обратно то, что когда-то подарили. Запихнут вещи в черный мусорный пакет, а ее саму – в наручники. Просто обойдутся с ней по-скотски.

– Похоже, хорошая, – сказал я бодро.

– Говорит, украла, – сообщила Джас.

В отличие от меня, Оливер прекрасно умел не отрывать глаз от дороги, но челюсть у него напряглась.

– Уверен, что нет.

Он был знаком с мамой. Слышал ее истории, и кое-что из папиных, и немало от Джуди. Ни секунды я не верил, что он и правда уверен. Он просто принял родительское решение. А я – может, от усталости, а может, от эйфории, что вечер не обернулся полной катастрофой, – принял другое.

– Да украла, конечно. У мамы была бурная молодость.

Оливер посмотрел на меня краем глаза, который говорил: «Ну пожалуйста, Люсьен…».

– Уточню на всякий случай, – сказал я, – что воровать все равно нехорошо. Просто это… – Черт. Я начинал с вполне добросовестных воспитательных намерений, а теперь на всех парах летел по кроличьей норе навстречу крушению поезда. – Это как в «Реальной любви», понимаешь?

– Что? – искренне озадачилась Джас. – Это когда он снимал эти жуткие видео девушки, на которой был помешан?

Я решил, что она просто не смотрела фильм, хотя его, кажется, показывают по телевизору каждое Рождество.

– Нет, я про другое…

– Триш говорит, это называется сталкинг. И что того типа надо посадить как психа и извращенца.

Оливер произнес:

– Триш, возможно, слегка сгущает краски, но ее точка зрения не лишена оснований, – одновременно с моим, и, на мой взгляд, гораздо более важным вопросом: – А кто такая Триш?

– Девочка из школы, – уклончиво ответила Джас.

– Подруга? – спросил я.

Наступившее молчание я решил считать утвердительным ответом.

– Если захочешь как-нибудь пригласить ее на ужин, – сказал Оливер, – мы будем только рады.

– Мне не шесть лет.

Я повернулся к ней.

– Вообще-то взрослые тоже приглашают друзей в гости. Оливер не предлагал устраивать чаепитие с желе и печеньем.

– Кстати, – вспомнил Оливер, возвращаясь к нашим прочим взрослым заботам, – Дженнифер и Питер не могут в первые выходные февраля.

– Наверное, придется смириться с тем, что собрать всех не получится, – сказал я. – Прия уже написала, что занята в любые выходные, на которые мы назначим вечеринку с канапе. Цитирую дословно.

С извращенным подростковым упрямством – из серии «единственное, что хуже, чем разговаривать со взрослыми, это когда взрослые разговаривают между собой о том, что тебя не касается» – Джас сказала:

– Брайан.

– Что? – спросил я, и Оливер одновременно со мной спросил: – Прости?

– Тот, у кого она украла гитару.

Я не думал, что мама знает каких-нибудь Брайанов.

– Серьезно?

– Ага. Говорит, стащила у него в универе.

Я также не думал, что мама когда-либо училась в университете.

– Когда это было?

– В нулевых, – процитировала Джас. – Он, оказывается, взял очень долгий академический отпуск по работе, потом вернулся и доучился. Потом был праздник по этому поводу, и она стащила одну из его гитар – решила, что она ему уже не нужна, раз он собрался стать астрофизиком.

Ладно, это уже складывалось в более логичную картину.

– Когда ты говоришь «очень долгий академический отпуск по работе», – предпринял я попытку, – ты имеешь в виду «тридцать три года в качестве соло-гитариста Queen»?

Моя шея все еще была вывернута достаточно, чтобы увидеть, как Джас пожала плечами.

– Думаю, – мягко сказал Оливер, – до того, как нас отвлекли, ты собирался объяснить Джас, что даже если Одиль украла гитару, воровство в целом – это плохо. – Он выдержал паузу. – А еще почему-то через «Реальную любовь».

Я попытался мысленно вернуться туда, где был три минуты назад, и это получилось в лучшем случае частично.

– Ах да. Ну, это как тот момент, где Билл Найи говорит: «Не покупайте наркотики. Станьте поп-звездой – и вам дадут их бесплатно».

Оливер застонал.

– Я правда не думаю, что это задумывалось как хороший совет.

– Нет, но я имею в виду – некоторые вещи приемлемы для рок-звезды, но не для обычного человека.

Джас, кажется, это не понравилось.

– Не уверена, что это справедливо.

– Нет, – согласился Оливер. – Хотя, наверное, можно утверждать, что это свидетельствует об определенном системном лицемерии на уровне общества, так что это, вероятно, до некоторой степени реалистично.

– Это просто такой умный способ сказать, что жизнь несправедлива? – спросила Джас, которая, честно говоря, раскусила это быстрее меня.

– И что, следовательно, если уж воровать, – продолжил Оливер, – лучше сначала стать богатым и успешным. – Потом, опомнившись, добавил: – Хотя воровать не стоит, даже если сойдет с рук.

– Потому что это плохо, – добавил я, пожалуй, излишне усердно.

Через несколько минут молчания я снова обернулся и увидел, что Джас баюкает гитару.

– Ну, – попробовал я как можно более небрежно, – думаешь, придешь еще на уроки?

Мне стоило знать, что прямые вопросы – плохая идея. Джас, как всегда, восприняла его как ловушку и прижала гитару к груди. И только когда я отвернулся и дал ей почувствовать, что почти не обращаю на нее внимания, она сказала:

– Она ведь заставит меня есть еще это дрянное карри, да?

Я опустил козырек и посмотрел на нее в маленькое зеркало для макияжа. Это спасало мою шею и избавляло ее от прямого зрительного контакта.

– Сложно сказать. Она обычно готовит его только для тех, кто ей нравится.

Джас заметно расслабилась.

– Ну и хорошо.

– С другой стороны, мне кажется, ты ей нравишься.

Глава 28

Как мы оба не раз признавали, появление Джас в нашей жизни стало чудом, радостью, благословением и огромной привилегией. Но, святая мать всего сущего, как же мы обрадовались, когда она наконец сообщила, что проведет вечер с подругой.

– Все будет хорошо, да? – спросил я Оливера, когда было уже слишком поздно что-либо менять, даже если бы ответ оказался отрицательным.

– Все будет хорошо, – успокоил меня Оливер. – Я еще раз уточнил у мамы Триш: они действительно едут к ней домой, чтобы… – он на секунду задумался, подбирая слова, – просто потусоваться, кажется.

– Отлично.

– Правда, теперь, когда я об этом думаю, мама Триш очень напоминала Джасмин, изображающую старушку.

– Блядь. – У меня реально, без всяких метафор, на мгновение остановилось сердце. – Нам надо… А, ты издеваешься.

– Разумеется, издеваюсь. – Оливер поставил последнюю кружку в посудомойку и запустил экологичный режим. – Она проводит обычный вечер с подругой, как и положено подросткам. Это хорошо. Это прогресс.

Я посмотрел на Спада.

– Слышал, дружище? Сегодня вечером остаемся только мы с тобой и папой Оливером.

Спад выглядел совершенно убитым.

– Ароооу?

– Ну не надо так.

– Арооооу.

– Оливер! – Я повернулся к нему. – Спад ведет себя как свинья.

– Он не ведет себя как свинья. – Оливер присел на корточки, и Спад тут же подбежал к нему. – Ты же не ведешь себя как свинья, правда, дружище?

– Гав.

– Предатель.

Оливер поднялся и повел Спада из кухни.

– Он просто скучает по Джасмин. Что тоже хороший знак: значит, она обживается и становится частью дома. Ну все, нам пора.

Нам и правда было пора. Мы уже очень давно никуда не выбирались вдвоем. Я схватил куртку и застыл у двери, как чрезмерно возбужденный щенок.

Оливер, значительно менее возбужденный и совсем не как щенок, аккуратно пристегнул Спада к поводку.

– Ты взял пакетики? – спросил он, не поднимая головы.

Я автоматически ответил:

– Да.

Потом честно добавил:

– Нет.

Потом вернулся на кухню, взял несколько пакетиков для собачьих нужд, вернулся и сообщил:

– Ладно, теперь взял. Но Спад же не захочет какать в пабе?

– Уверен, он потерпит до улицы. И вообще, пакетики, скорее всего, не понадобятся. Но если вдруг понадобятся, мы будем очень рады, что захватили их.

Наше первое свидание прошло в шикарном ресторане высокой кухни. Правда, оно также было частью масштабного плана по восстановлению моей репутации, спасению карьеры и предотвращению окончательного краха моей жизни. Ну, учитывая, в каком состоянии я тогда находился, – дальнейшего краха. И все же поход в паб, который, судя по отзывам, был вполне неплох, вместе с нашей собакой, которую мы выводили на ее законные два-три часа свободы, пока приемной дочери не было дома, почему-то казался мероприятием куда более высокого риска.

– Все будет хорошо, да?

Оливер снисходительно улыбнулся.

– Со Спадом все будет хорошо. С Джасмин тоже. Никто из них не нагадит где не надо и не укусит незнакомца. А теперь идем. Я знаю, что опаздывать нам некуда, но место популярное, и хорошие столики быстро занимают.

Мы вышли. Выбранный паб находился всего в нескольких минутах ходьбы от дома – Спад мог ездить в машине, но не любил этого, да и всем нам не помешало немного пройтись. Конечно, мы выбрали этот паб еще и потому, что туда пускали с собаками, хотя это сузило выбор куда меньше, чем я ожидал. То ли из-за постепенного культурного сдвига, то ли из-за внезапной необходимости принять целые орды карантинных щенков, но половина заведений Лондона, казалось, окончательно перешла на сторону собачников.

Это конкретное место подчеркивало свою любовь к собакам вывеской: «Собаки с воспитанными хозяевами приветствуются». Я пытался считать ее раздражающей, но втайне находил очень милой. В остальном это был просто очень хороший, очень типичный английский паб – с фасадом из белой штукатурки и черных балок, который мне хотелось назвать тюдоровским главным образом потому, что это был единственный архитектурный стиль, который я действительно знал.

– Здесь… много народу, – сказал я немного нервно, когда нас проводили к столику. – И много собак.

– Гав, – согласился Спад без малейших признаков тревоги.

– Ему нравится, – сказал Оливер, глядя на нашего четвероногого спутника.

Мы с Оливером на пару минут уткнулись в меню, и меня неожиданно кольнула вина.

– Прости. Веганских вариантов тут маловато.

Оливер улыбнулся с видом человека, которого это совершенно не беспокоило.

– Чего и следовало ожидать. Зато есть мороженое для собак – Спад оценит. И овощной чили. Уверен, он отличный.

– Уверен? Или ты просто вежлив?

Оливер потянулся через стол и взял меня за руку.

– Главное, что мы здесь вместе. Только ты, я и Спад.

– Гав, – сказал Спад.

С соседнего столика немедленно откликнулось: «Гав!» Потом еще раз. Потом два раза. Потом послышались лай и рычание. Я подозрительно покосился в сторону источника шума. Неподалеку притаился корги. И если все остальные собаки в заведении выглядели образцово спокойными, то этот производил впечатление существа дерганого, напряженного и готового сорваться на любом, кто окажется поблизости.

Но, как сказал Оливер, дело было не в скудном выборе веганских блюд и не в наличии горластых животных поблизости. Дело было в том, что мы вместе.

Поэтому я проигнорировал корги, улыбнулся своему парню в ответ и просто сказал:

– Ага.

– Давно мы никуда не выбирались, – заметил Оливер.

– Ага.

– И еще… – Оливер говорил непривычно нерешительно. – На нас в последнее время многое навалилось.

В каком-то смысле уже одно то, что он это признал, стало огромным облегчением.

– Да уж. Если оглянуться назад…

– Гавгавгав тяф гав, – вмешался злобный корги.

– Если оглянуться назад, – продолжил я, – то идея завести собаку, чтобы проверить, готовы ли мы к ребенку, была, мягко говоря, сильно заниженной планкой.

Оливер рассмеялся, и я обрадовался, потому что давно скучал по его смеху.

– Самую малость, – согласился он.

– Как думаешь, уже поздно начинать дрессировать Джас кликером?

– Не думаю, что она это оценит.

К сожалению, тут Оливер неожиданно отбросил и тонкость, и иронию.

– Хотя, если честно, я уже не знаю, на что она вообще реагирует.

В его голосе слышалась не горечь, а какая-то болезненная резкость, которая, очень хотелось надеяться, не останется с нами на весь вечер.

– Ты знаешь, – сказал я, – по крайней мере, не хуже меня.

– Спасибо, но это не так.

Первой реакцией было возразить. Потому что альтернатива выглядела примерно так: «Да, ты прав, ты совсем не понимаешь нашу приемную дочь. Но даже если бы я никогда не сформулировал это настолько жестко, в этой мысли все же была крошечная доля правды: они с Джас не до конца вписывались в картину мира друг друга.

Поэтому я выбрал максимально нейтральный вариант:

– Мы никогда не рассчитывали, что будет легко.

– Нет, – согласился Оливер и достал телефон.

Я уже решил, что это довольно грубо, пока не понял, что заказывать здесь нужно через приложение.

– Ты, кстати, уже решил, что будешь есть?

Я почти не думал об этом, но меню оказалось вполне типичным для паба, а потому мне, как закоренелому мясоеду, достаточно было сразу открыть раздел с бургерами.

Оливер Оливер оформил заказ, приложил карту, а потом снова полностью сосредоточился на мне. А я успел соскучиться по этому почти так же сильно, как по его смеху.

– Тяфтяфрррргавтяф.

Ну, почти полностью.

– Умом, – медленно произнес Оливер, и я заметил, как он краем глаза косится на злобного корги, – я понимаю, что не обязан добиться, чтобы она меня полюбила. Просто… – он слегка сжал мою руку, губы его дрогнули, – я не ожидал, насколько тяжело мне будет, если этого не случится.

– Тяф, – сказал злобный корги. – Гав. Гав. Рррргав. Тяф.

– И еще, – продолжил Оливер, явно позволяя собаке за соседним столиком отвлечь себя от темы, которая, как я начинал понимать, давалась ему нелегко, – я безмерно рад, что мы воспитали Спада лучше, чем вот это.

– Гав, – сказал Спад.

– Папа Оливер прав, – сообщил я ему. – Ты у нас самый воспитанный песик, правда?

К моему облегчению, Спад был начисто лишен чувства иронии и не ответил на похвалу именно той выходкой, за отсутствие которой я его только что хвалил. Он просто шлепнул хвостом по полу и принял невероятно довольный вид.

– Не хотелось бы рассуждать как автор редакционной колонки Daily Mail, – продолжил Оливер, – но не могу отделаться от мысли, что не стоит заводить собаку, если собираешься позволять ей вести себя подобным образом. Хотя бы потому, что это несправедливо по отношению к самой собаке.

Мимо столика со злобным корги прошла официантка, и корги тут же рванулся к ней и гавкнул. Не настолько близко, чтобы это выглядело угрозой, но вполне достаточно, чтобы она вздрогнула.

– И по отношению к окружающим тоже несправедливо, – заметил я. – Хотя, может, дело просто в том, что это корги. Ты вообще когда-нибудь встречал корги, который не был бы редкостным засранцем?

Оливер посмотрел на меня с выражением легкого, почти игривого превосходства.

– Я предпочитаю думать, что любое существо способно раскрыть свои лучшие качества, если дать ему такую возможность. Даже корги.

– То есть ты хочешь сказать, что вот этот корги, – я кивнул в сторону задницы, торчавшей из-под стола, вероятно потому, что остальная часть корги в это время творила под столом что-то крайне недоброе, – просто был неправильно понят? У него трагическая предыстория?

– Да. Его трагическая предыстория состоит в том, что он был выведен для работы на ферме и перегона скота, а потом его купили двое лондонцев, решивших снимать его в TicTok, и, судя по всему, ни разу не попытались скорректировать его врожденный инстинкт кусать все подряд и контролировать окружающее пространство.

– Гав, – поддержал Спад.

Я мрачно подпер щеку рукой.

– Ну вот. Теперь мне его жалко. Не очень-то весело злословить о собаке, которая втайне тоскует по бескрайним полям где-нибудь за пределами Лондона.

– Прости. – Хотя я в основном дурачился, Оливер выглядел искренне виноватым. – Не хотел мешать твоему триумфальному шествию сарказма.

– Ничего страшного. Мой сарказм всепогодный.

Его улыбка дрогнула.

– Все равно. У нас единственный свободный вечер, а я… я не самый приятный собеседник.

– Оливер. – Я крепче сжал его пальцы. – Ты отличный собеседник. И Джас в конце концов оттает.

– А если нет? – тихо спросил он. – Она может прожить с нами до восемнадцати лет. Долго жить рядом с человеком, которого ты не выносишь…

– Она тебя не не выносит… – Я помолчал. – Ладно. Возможно, немного не выносит.

– Очень обнадеживает. Спасибо, Люсьен.

– Нет, я имею в виду, что она, скорее всего, вообще не выносит примерно все на свете. Потому что ей четырнадцать, и потому что с ней всю жизнь обращались по-скотски.

– Да, но…

– И ты можешь это изменить. И изменишь. Просто… – Я пытался подобрать слова, которые были бы наиболее понятны именно Оливеру. – Просто на это потребуется время.

Оливер посмотрел на меня со сложной смесью надежды и недоумения.

– Думаешь, в конце концов она поймет, что я ей не враг?

Это было не совсем то, что я имел в виду. Но мне не казалось полезным – ни для Оливера, ни для Джас, ни для нашего свидания – пытаться заставить его смотреть на ситуацию так же, как смотрел на нее я. Тем более что мой собственный взгляд на вещи часто оставлял желать лучшего и нередко оказывался ошибочным.

– Думаю, – медленно сказал я, – если мы найдем способ показать ей…

И тут у меня закончились и мысли, и слова.

– Что я, – Оливер приподнял бровь с предельно ироничным видом, – как тот корги, просто неправильно понят?

– Ну… не совсем. Просто ей нужно увидеть… ну… того человека, которым ты являешься на самом деле. Того человека, которого знаю я. И все остальные, которые тебя знают.

– Когда ты впервые меня встретил, ты считал меня засранцем.

– А теперь я по уши в тебя влюблен, – торжествующе заявил я. – Видишь? Работает.

Он снова рассмеялся – тем мягким смехом, который появлялся у него тогда, когда он позволял себе быть уязвимым.

– Спасибо, Люсьен. Ты всегда знаешь, что сказать.

– Нет, не знаю. Я постоянно говорю что-нибудь не то.

– И все же это тебе удивительно идет. Мне идет. Нам идет.

Официантка, на которую раньше облаял корги, ненадолго появилась возле нашего столика и поставила передо мной бургер, а перед Оливером – чили.

Он поднял взгляд и с той рефлекторной, но совершенно искренней вежливостью, которая была ему так свойственна, сказал:

– Спасибо, выглядит восхитительно.

А потом снова повернулся ко мне. Обрадованный небольшой передышке, я посмотрел на свой бургер.

– Ладно, есть вероятность, что нам действительно стоит чаще куда-нибудь выбираться. Потому что этот совершенно обычный пабный бургер сейчас выглядит чертовски великолепно.

– Я рад, что мы делаем это вместе, – согласился Оливер. – Хотя с определенной точки зрения тот факт, что этот бургер выглядит настолько потрясающе, говорит в пользу нашего нынешнего образа жизни. Видимо, он заставляет нас сильнее ценить то, что у нас есть.

– Но я ненавижу ценить то, что у меня есть, – пожаловался я. – Это и есть взрослая жизнь? Никакого нормального времени вдвоем с партнером, все друзья вечно заняты, и вдруг ужин в пабе для собачников где-то в Ромфорде становится главным событием месяца?

Оливер улыбнулся с каким-то странным удовлетворением.

– Похоже на то, что… – он ненадолго замолчал, – страшновато, если позволить себе задуматься об этом всерьез. Но с другой стороны, разве это не замечательно?

Мне очень хотелось, чтобы он оказался прав.

– Хотелось бы, чтобы ты был прав.

И Оливер снова рассмеялся. На этот раз громче. Достаточно громко, чтобы встревожить непонятого корги.

– Честно говоря, я тоже.

– Подожди-ка. – Я возмущенно поднял голову. – Только что я исполнял для тебя роль человека, который говорит, что все будет хорошо. Теперь твоя очередь делать это для меня.

– Боюсь, мой дорогой Люсьен, мы оба оказались на неизведанной территории. Но все будет хорошо. Как ты сам сказал о Джасмин…

– Боже. Ты должен был меня поддержать, а не использовать мои же слова против меня.

– Я использую их ради тебя.

– Это еще хуже.

– Все, что я хочу сказать… – Оливер положил вилку рядом с миской чили, снова взял меня за руку и мягко поцеловал мои пальцы с той чуть сентиментальной нежностью, которая в его исполнении никогда не казалась мне сентиментальной. – Жизнь – и я имею в виду вообще все: существование, взросление, сам факт быть человеком, – это процесс познания.

Я попытался сохранить насупленный вид, несмотря на накатившее умиление.

– Это тот самый момент, когда я должен радоваться возможности личностного роста?

– Для начала можешь порадоваться бургеру.

– А что делать, когда я его доем?

– Это мы решим после бургера.

Я откусил большой кусок.

– Ладно. Да. Стратегия «живи в моменте бургера» действительно работает.

– Вот видишь? – Оливер одарил меня своей самой ободряющей улыбкой. – Взрослая жизнь не так уж плоха.

– Мрфмф, – внес свой вклад я.

– Мрав, – внес свой вклад Спад.

– Впредь мы будем чаще находить время друг для друга. И когда все немного устаканится, будем чаще видеться с друзьями.

Я нехотя оторвался от бургера.

– Правда? Мы сейчас даже один ужин для компании организовать не можем.

Оливер едва заметно поморщился.

– Да, в последнее время все оказалось немного сложнее обычного. Но только потому, что у нас есть Джасмин, у Бридж появилась Отэм, и у всех возникли новые обязанности, под которые приходится подстраиваться. Когда мы снова соберемся всей компанией, многое станет как прежде.

– Ты правда так думаешь?

– Правда.

И я ему верил. В основном потому, что очень, очень хотел верить.

Но чего я тогда не заметил, а теперь видел совершенно ясно, оглядываясь назад, – так это того, что Оливер сам тоже очень, очень хотел в это верить.

Глава 29

– Проблема, ты долговязый саксонский хрен, – говорила Бронвин через Zoom в мой компьютер и оттуда прямо мне в уши, – в том, что с ним невозможно работать.

– Со мной очень даже возможно работать, – возразил Джеймс Ройс-Ройс и, поскольку принимал этот звонок с Малышом Джеем на коленях, добавил: – С папой же возможно работать, правда? – Привычка Джеймса Ройс-Ройса привлекать Малыша Джея в свидетели каждого своего заявления раздражала меня еще тогда, когда ребенок был слишком мал, чтобы ему поддакивать.

– Да..? – сказал Малыш Джей без особой уверенности в голосе, если честно.

– У него нет никакого опыта в выездном кейтеринге.

– Позвольте, – Джеймс Ройс-Ройс попытался удержать Малыша Джея от чего-то потенциально разрушительного для его компьютера, – я готовил колбасное плетеное тесто для королевы.

Бронвин замахала руками перед камерой.

– Вот. Я с этим всю неделю.

– Вот, – зеркально ответил Джеймс Ройс-Ройс. – Она не уважает мой опыт.

– Тебе нужно не уважение, – произнесла Бронвин, блокируя любые попытки посредничества, которые я, возможно, планировал, – а подчинение.

– Ладно, – попробовал я наконец, – может, мы все согласимся, что каждый из вас привносит ценные и уникальные…

– То, что она привносит, – перебил Джеймс Ройс-Ройс, – это семь разных способов устроить катастрофу из джекфрута.

– О, вытащи ты наконец голову из задницы!

Джеймс Ройс-Ройс прикрыл руками уши Малыша Джея. – Язык. Вот видите, какой непрофессионализм…

– О, потому что привести малолетнего ребенка на рабочую встречу – это верх профессионализма, да?

– Он очень развит для своего возраста.

– Пожалуйста. – Кажется, я не кричал. Хотя, возможно, все-таки кричал. – Я знаю, что вы оба делаете мне огромное одолжение, – Джеймс Ройс-Ройс и Бронвин открыли рты, – и если хоть кто-то из вас скажет, что делает одолжение мне, а второму просто повезло с опытом, я… ну, ничего не сделаю, ввиду того самого огромного одолжения, но вы окажетесь предсказуемее некуда, и я надеюсь, вам будет стыдно.

– Голова-задница, – радостно произнес Малыш Джей в тишину.

И тут зазвонил мой телефон. Я с надеждой глянул на стол – может, это кто-то достаточно важный, чтобы закончить встречу досрочно. А потом понял, что этой горячей надеждой я себя капитально сглазил. Потому что встречу действительно пришлось сворачивать. Потому что звонили из академии Святого Иуды.

– Простите. – Я даже не стал скрывать тревогу. – Вы оба совершенно правы, но мне нужно ответить. Это школа Джас.

Я снял наушники и откатился на кресле от компьютера.

– Алло?

– Мистер О’Доннелл? – Это была мисс Коллинз. Она говорила… пожалуй, подчеркнуто профессионально. – Боюсь, вам нужно приехать и забрать Джасмин.

Время забирать Джасмин еще не наступило. Даже близко не наступило.

– Могу я спросить почему?

Секундное молчание на том конце, а потом мисс Коллинз очень спокойно произнесла:

– Она отстранена от занятий.

Джеймс Ройс-Ройс и Бронвин восприняли мою необходимость немедленно исчезнуть с пониманием, и, не вполне доверяя себе в том, что способен сесть за руль прямо сейчас, я посидел минуту в кабинете, чтобы собраться и написать Оливеру.

Это заняло больше времени, чем я ожидал, потому что я набирал и стирал одно и то же сообщение шесть раз, перебирая формулировки, пока наконец не сказал себе «да ладно» и не написал просто: Джас отстранили.

Пока я ждал ответа с тошнотворным узлом в желудке, я также заметил длинную цепочку сообщений в группе «Все хорошо у гетеросексуалов? (Remix для ужина)».

В ЭТИ ВЫХОДНЫЕ НЕ МОГУ БЕБИСИТТЕР ЗАБОЛЕЛА ЗОЛОТУХОЙ

Это была Бридж.

Прости, ты сказала «золотухой»?

Это Питер.

Неудивительно, что Джеймс Ройс-Ройс тут же написал:

Нам казалось, у Малыша Джея была золотуха, – и тут же сам себя осадил: Оказалось, опрелости.

Точно золотуха? – Снова Питер. – Как та, что лечили прикосновением короля?

НЕ ЗНАЮ ТОЧНО ОНА ТОЧНО СКАЗАЛА ЗОЛОТУХА

Отказываюсь верить, что у твоей бебиситтер золотуха.

Это Прия.

ТЫ ВООБЩЕ НЕ ЕДЕШЬ НА УЖИН ТЕБЯ ЭТО НЕ КАСАЕТСЯ

Не касается. – Прия, по-моему, просто разрешала предикативному тексту выбирать первые три слова. – Но у твоей бебиситтер не может быть золотухи.

Может, это цинга? – предположил Джеймс Ройс-Ройс. – Многие люди в наше время едят катастрофически мало свежих фруктов и овощей.

Золотуха вообще еще бывает? – Дженнифер. – В развитых странах, я имею в виду. Не хочу, чтобы это превращалось в разговор о глобальном неравенстве в сфере здравоохранения.

Ну, бывает иногда, нет? – Питер.

У Брайана появились точки набора, а потом: Золотуха – это туберкулез лимфатических узлов шеи. Вызывается той же бактерией, что и туберкулез легких, поэтому в нашей стране редка – из-за вакцинации от ТБ. Случается иногда, но большинство примеров, которые я нашел, из США.

Затем он прислал несколько ссылок. Затем несколько по-настоящему отвратительных фотографий пожилой женщины с гнойными язвами на шее.

ЛАДНО ЭТО МОЖЕТ И НЕ ЗОЛОТУХА, – признала Бридж. – МОЖЕТ БЫТЬ СВИНКА?

В робкой надежде вернуть обсуждение в продуктивное русло я написал: Тогда на следующих выходных?

Следующих – это ближайших? – уточнила Дженнифер. – Или следующих после ближайших?

Решив, что чат разберется сам, я встал и вышел к машине. Усевшись за руль и прилагая все силы, чтобы войти в режим «родитель-который-решает-проблемы», а не «родитель-который-явно-облажался», я еще раз проверил телефон.

«Все хорошо у гетеросексуалов? (Remix для ужина)» к этому моменту превратился в дискуссию о правильном употреблении слова «следующий», которая нравилась мне еще меньше, чем разговор о золотухе – и это не сулило ничего хорошего касательно атмосферы, если мы когда-нибудь наконец соберемся за одним столом.

Еще меньше мне нравилось написанное Оливером. Его сообщение оказалось еще короче моего. Четко и по существу: Что случилось?

Думаю, узнаю, когда приеду.

Обсудим, как действовать, когда вернусь домой.

Ну, это, наверное, справедливо? По крайней мере, «обсудим» – это «мы». – Расскажу все при первой возможности.

Спасибо. Пауза, три точки, и: Я тебя люблю.

Я ответил: Я тебя люблю не раздумывая ни секунды – и это, думаю, говорило о том, как далеко я продвинулся. Потом дописал тожа – и это говорило о том, насколько еще нет. Потом убрал телефон, как ответственный водитель, выехал на дорогу и немедленно заглох.

Я совершенно не собирался воспринимать это как знак.

Джас ждала у школьных ворот, вцепившись в сумку и глядя куда угодно, только не на меня. Небо за ее спиной было таким же серым, как парковка, и ветер то и дело бросал ей волосы на лицо. Убирать их обратно она, кажется, устала.

– Что случилось? – спросил я.

Никакого ответа.

Я подождал, пока она сядет в машину – к моему облегчению, она это сделала, – но когда я начал движение, она продолжала смотреть в окно на унылые пригородные улицы Хэверинга.

– Мисс Коллинз все равно мне расскажет, если не расскажешь ты, – сказал я. Честно говоря, она, скорее всего, уже отправила письмо с подробным описанием случившегося – у таких историй всегда остается бумажный след: отчеты, протоколы и прочая бюрократия. – Но мне хотелось бы сначала услышать твою версию.

Немного погодя Джас просто сказала:

– Сложное поведение.

Я постарался держать тон… не легким – не хотелось, чтобы казалось, что я не принимаю это всерьез, – но без осуждения. – Только за сложное поведение домой не отправляют.

– Сложное поведение не значит обычное поведение. Это значит – сложное поведение.

Я прикусил губу и коротко вдохнул.

– Джас, не заставляй меня говорить что-то по-настоящему занудное.

– Поздновато.

– Нет, я имею в виду по-настоящему занудное. Я пытаюсь быть на твоей стороне, а ты это затрудняешь.

– Да, это было бы занудно.

– Вот именно. Так что просто расскажи мне, что произошло.

Некоторое время Джас придерживалась мнения, что рассказывать мне, что произошло, слишком большое одолжение – ввиду того, что я являю собой живое воплощение дерьма и разговор со мной не стоит потраченного кислорода.

Но в конце концов она сдалась и произнесла:

– Драка.

Я не сказал: «И ты победила?» – отчасти потому, что у меня все-таки есть какие-то родительские инстинкты, отчасти потому, что я не рос в культуре, где победа в драке – это хорошо. – С кем?

– Кое с кем.

Как неответ, это был почти шедевр. Технически он сообщал мне, что речь идет об одном человеке, а не о группе или, скажем, собаке. Но он также давал ясно понять, что разговаривать со мной она по-прежнему не считает стоящим занятием.

– У этого кое-кого есть имя?

Тишина.

– А как же «строить более продуктивные отношения со сверстниками» и все такое?

Еще немного тишины. Потом:

– Пробовала. Не вышло.

Я дал этому осесть и просто ехал дальше, фиксируя взгляд на дороге и одновременно стараясь хоть краем сознания фиксировать Джас – на случай, если она попытается рвануть дверь и выпрыгнуть на ходу. И хотя стратегией это я бы не назвал, и даже маневром – оно как-то сработало.

– Триш, – произнесла она так внезапно, что мне понадобилась секунда, чтобы понять, о ком речь.

– Твоя подруга Триш?

Джас по-прежнему не смотрела на меня, но я мог представить ее презрительный взгляд так же ясно, как если бы она тыкала им мне в лицо.

– Ну, наверное, уже нет. – Мы ехали той же дорогой, что в первый день, когда я ее привез, и снова проезжали мимо «Уютного кафе». – Хочешь картошки?

Тишина.

– Хочешь, чтобы я заказал картошку, которую ты потом возможно съешь с моей тарелки?

Тишина.

Поэтому, за неимением идей получше, я попробовал то, что сработало в прошлый раз. Заказал тарелку картошки и колу для Джас и полный английский завтрак с кофе для себя, и мы сели за крошечный неудобный столик, и я ждал, пока она не решит, что разговаривать со мной все-таки менее ужасно, чем молча на меня смотреть.

К сожалению, этот план держался на том, что у меня больше силы воли, чем у четырнадцатилетней.

– Серьезно, – спросил я. – Что произошло с Триш?

– Она полезла мне в лицо, – сказала Джас, держа это лицо подальше от меня, уставившись в дверной проем, – а я плохо контролирую эмоции, ты же помнишь.

– Я не хочу слышать про твои эмоции, – сказал я. Потом понял, что прозвучало плохо, и поправился: – Я имею в виду, если хочешь поговорить о своих эмоциях, это нормально, но не надо постоянно говорить мне, как плохо ты их контролируешь.

– Мне все это говорят.

Я пожал плечами.

– Это твои эмоции. Тебе нужно, чтобы другие люди тебе о них рассказывали?

– Видимо, да, – совершенно бесстрастно ответила она. – Иначе зачем они это делают? Особенно когда все они на моей стороне и заботятся обо мне.

Я изо всех сил старался не злиться – и получалось хуже, чем обычно. Вообще-то я, как правило, был довольно спокоен с Джас – куда спокойнее, чем того хотел бы Оливер, – но когда она впадала в эту смесь лаконизма и самоуничижения, это нажимало на вполне конкретные кнопки.

– Можешь просто сказать мне, что сделала Триш?

– Дело не в том, что сделала Триш, – изрекла Джас благочестиво. – Я не могу контролировать ее поступки, но могу контролировать свою реакцию на…

– Джас, хватит с осознанностью – я же вижу, что это чушь.

– У тебя это плохо получается.

Я сжал челюсть.

– Джас. Пожалуйста. Скажи. Мне. Что. Она. Сделала.

И тогда, посреди маленького кафе в Хэверинге, Джас ответила:

– Она сказала, что это из-за меня мама пыталась покончить с собой.

И я, проявив себя образцом родительской мудрости, ответил:

– Блядь, надеюсь, ты ей морду набила!

Не моргнув, ровным тоном Джас произнесла:

– Головой об стол.

Ладно, это, пожалуй, уже чуть перебор.

Несколько минут мы снова сидели в тишине – Джас ела мою картошку, хотя у нее была своя. Потом я сказал:

– Слушай. Забудь, что я сказал секунд семьдесят назад, – я однозначно не считаю, что бить кого-то головой об стол – это хорошо.

Джас сложила руки как на молитве.

– Спасибо, мудрейший, что объяснил мне, где добро, а где зло.

– Но и то, – продолжил я, надеясь, что облажался не до конца, – что она сказала – это по-настоящему, по-серьезному было не нормально.

– Это ты проявляешь эмпатию? – В голосе Джас было девяносто девять процентов презрения и один процент… хотя, наверное, тоже презрение, просто другой разновидности. Но я старался смотреть на вещи оптимистично.

– Я говорю, что… ну, я не ты…

– Браво. Надо бы выдать тебе приз.

Я пропустил это мимо ушей. Я был в буквальном смысле взрослым в этой комнате.

– Когда мы были у мамы, и я решил, что ты лезешь к ее вещам – помнишь, как я немного слетел с катушек?

– Немного, – подтвердила Джас.

– Я не должен был. Но слетел, потому что – ну, это моя мама, Джас. Я ни тебя не оправдываю, ни себя – но с восьми лет и до того, как я встретил Оливера, мама была у меня практически всем, что есть.

На долю секунды – крошечную, ничтожную долю – мне показалось, что в глазах у Джас что-то мелькнуло. Нехотя искра понимания. Потом она моргнула – будто смахнула пылинку или ресницу.

– Ты прав, – сказала она. – Ты не я.

Я пожал плечами.

– Не обязательно.

– Все равно. – Она сказала почти торжествующе: – Теперь ты со мной застрял.

Это снова нажимало на кнопки.

– Мы не застряли с тобой.

Джас выдохнула что-то, что можно было при желании назвать смешком.

– Правда. Вы можете сдать меня обратно когда угодно.

– И мы не хотим сдавать тебя обратно.

На ничтожную долю секунды Джас посмотрела на меня с откровенной ненавистью.

– О, вы святые.

Это я решил тактично проигнорировать. Если уж на то пошло, я искренне не считал, что Джас обязана быть мне и Оливеру благодарна за то, что мы – если использовать технически и юридически корректный термин – о ней заботимся.

Но проблема в том, что, если ты не даешь Джас той реакции, которую она ищет, – снова повисает тишина. На этот раз она не прерывалась. Мы доели молча, сели в машину, и я повез нас домой.

По дороге я заглох дважды. Джас и на это ничего не сказала.

– Я все равно считаю, что должен что-то сказать, – повторил Оливер, когда вечером вернулся домой и я ввел его в курс дела.

– Что сказать? – спросил я. – Не хочу говорить «ты мне не доверяешь?», но… ты думаешь, у тебя есть какое-то волшебное слово, которого я не нашел?

Оливер смутился. Я знал, что он любил думать о себе, как о человеке, высоко оценивающем других. А это значит, что столкновение с тем фактом, что его высокое мнение о других иногда – лишь иногда – подразумевало невысказанное «но не настолько, как я, разумеется» было для него некоторым ударом.

– Конечно нет, – немного слукавил он. – Просто…

– Она знает, что сделала плохую вещь. Знает, что нам не нравится, что она это сделала. Ее отстранили из-за этой плохой вещи. Что еще?

У меня было неприятное ощущение, что Оливер сдерживает недовольную гримасу.

– Это было очень плохое действие.

– Да. Она ударила человека. Но ее очень серьезно спровоцировали.

– Судя по тому, что ты рассказал, – напомнил Оливер, – она ударила девочку головой о стол. Это не подростковые шалости. Это тревожный уровень насилия.

Я оперся бедром о кухонный стол.

– Ладно, но что ты хочешь ей сказать? «Привет, Джасмин, я просто хочу сообщить тебе, что меня беспокоит твоя потенциальная опасность для окружающих»?

– Может, мы могли бы… – У Оливера, кажется, пересыхало во рту. – Предложить ей взглянуть на ситуацию с точки зрения Триш?

– Триш сказала, что это из-за Джас ее мать пыталась покончить с собой, – заметил я. – Какая точка зрения могла бы сделать это нормальным?

– Та, с которой голова Триш познакомилась со столом? – мягко заметил Оливер. – Я не говорю, что нужно искать виноватых. Я говорю о восстановительном подходе.

Мои собственные губы сжались.

– Восстановительный подход предполагает написание какого-нибудь письма?

– Это несмешно.

– Как насчет, – попробовал я, – что бы мы ни решили – решим потом. Школа все равно захочет участвовать, и для… – я мысленно стиснул зубы и употребил взрослое воспитательское имя, – для Джасмин, наверное, лучше, если мы будем работать с ними, а не… ну, знаешь, не против них, но и не с ними?

– Ортогонально им? – предложил Оливер.

– Именно.

Оливер кивнул: «ты привел весомый аргумент, я это признаю». – Хорошо, вернемся к этому, когда получим возможность поговорить со школой.

– В понедельник у нас встреча, – сказал я. Джас предупреждала, что будет много встреч. Но следующей так скоро я не ожидал.

– Хорошо. – Оливер снова кивнул. – Главное, чтобы Джасмин понимала, что это наказание, а не каникулы.

Я посмотрел на него с беспомощным видом. Не сексуальным видом беспомощности и не романтическим. Просто беспомощным.

– Оливер, я абсолютно уверен, что пребывание с нами она каникулами не считает.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он чуть резче, чем обычно.

– Я имею в виду, – сказал я, – что она просто очень скучает по маме.

– Ее мать была халатна.

Это, строго говоря, было правдой. И в том состоянии, в каком сейчас находился Оливер, именно строгая правда была единственным языком, который он еще был способен воспринимать. Но эта история не укладывалась в рамки строгой правды. Она была запутанной, сложной, била и по сердцу, и по голове. Историей о том, что семья может одновременно причинять боль, быть самым важным в жизни – и не переставать быть самым важным, несмотря ни на что. Я видел это. Видел совершенно ясно. А Оливер – нет. Или не позволял себе увидеть. Но я не сомневался: в глубине души он понимал это не хуже меня.

Значит, мне нужно было ему напомнить. Значит, нужно было влезть… в это. Не до конца. Но дальше, чем мне хотелось бы. Я сглотнул, глубоко вдохнул и произнес так спокойно и «не-ища-скандала», как только мог:

– Ты, значит, совсем не скучаешь по отцу?

Оливер напрягся.

– Это совершенно другая ситуация. Я знаю, что мои родители были не идеальны, но дело никогда не доходило до вмешательства государства.

– Нет, – признал я – отчасти из страха перед эскалацией, отчасти потому что технически он был прав. – Но доходило до того, что когда Дэвид умер, ты сбросил правду-бомбу на его похоронах. Так что… я имею в виду. Ты же должен понимать, что к родителям можно испытывать противоречивые чувства.

Я видел, как Оливер дышит. Он был не как я в смысле эмоций. Они его не пугали так же. Но у него были очень конкретные представления о том, что следует чувствовать, когда и к кому, и отступать от них он не любил.

– Полагаю, – произнес он очень осторожно и очень медленно, – что ты поднимаешь справедливый вопрос.

– Поднимаю, – сказал я, стараясь не выглядеть откровенно торжествующим. – Поднимаю как бог, справедливый, как черт, вопрос.

– А еще ты очень зрелый.

– Зрелый как черт, – согласился я.

Оливер приподнял бровь.

– Ладно, хватит.

– Пожалуйста. – Лицо Оливера смягчилось, и я мысленно засчитал себе ровно одно очко в наших отношениях – за то, что мы прошли потенциально напряженный разговор с чем-то, что почти напоминало изящество. – Ты сам-то как? – продолжил он. – Мы не планировали, что Джасмин будет дома целый день.

Я кивнул.

– Справлюсь. На работе все идет довольно гладко, так что буду сидеть дома, слать письма и ходить на встречи.

Оливер обеспокоенно посмотрел на меня.

– Уверен? Я могу, наверное, устроить себе удаленный день, если нужно.

– Уверен. Я дважды и трижды проверил расписание. Если ничего не пойдет совсем уж наперекосяк – до конца недели все чисто.

Глава 30

Что-то пошло катастрофически не так.

Утро прошло нормально. Я встал, проводил Оливера на работу и даже сумел убедить Джас, что отстранение от занятий вовсе не означало, что теперь можно валяться в постели сколько угодно, потому что учителя все равно присылали ей задания для удаленной учебы. На ноутбук, который у нее теперь был.

А потом, около полудня, я услышал звук двигателя.

Это был незнакомый двигатель. Мотоцикл Сэйнта я узнал бы где угодно, и это точно был не он. Но это было транспортное средство Сэйнта, без всяких сомнений. В реве какой-то шумной автомобильной хреновины, затормозившей возле тихого частного дома на жилой улице, чувствовалась особая аура нового графа Спиталхэмстеда.

Поскольку я его не ждал, я сидел в кабинете. А раз я сидел в кабинете, Джас оказалась ближе к двери, чем я. И обычно это не было бы проблемой, потому что в большинстве случаев заставить Джас открыть дверь было достаточно сложной задачей. Но сегодня, может, потому что ей было скучно, может, потому что какой-то шестой смысл подсказал ей, что можно осложнить мне жизнь, а может, потому что сама вселенная решила, что сегодня отличный день, чтобы насрать на Люка О’Доннелла, Джас тут же вскочила и пошла посмотреть, кто пришел.

– Ты еще кто, блядь, такой? – услышал я ее вопрос, выходя в коридор.

– Это кто тут, блядь, такой? – немедленно парировал Сэйнт.

– Спасательная собака, – сообщила ему Джас.

Из кухни, где Спад все еще обедал, донеслось возмущенное:

– Гав!

Встреча этих двоих была самым худшим вариантом столкновения моих миров. Хотя в тот момент я даже не мог решить, что меня больше беспокоило: что моя приемная дочь выставит меня в плохом свете перед начальником или что начальник выставит меня в плохом свете перед моей приемной дочерью. Если честно, скорее всего, и то и другое.

– Сэйнт, – сказал я, – это Джас. Она наша с Оливером приемная дочь. Джас, это Сэйнт, он…

– Друг Люка, – перебил Сэйнт с таким типичным для него самодовольством, что меня это даже не удивило. А потом повернулся к Джас. – Джас? Как джазовая музыка?

– Сэйнт, – ответила она. – Как те, кто тусуются с Богом?

Сэйнт кивнул.

– Типа того.

Ладно, пока все шло не настолько катастрофически, как могло бы. А поскольку я не доверял ни одному из них настолько, чтобы позволить продолжать в том же духе, пришлось вмешаться.

– Отлично. Мы выяснили, что ваши имена имеют еще и дополнительные значения. Теперь, может, пропустим стадию «кто вы вообще такие» и перейдем к вопросу, что все здесь делают? Я начну. Это мой дом. И ее тоже. – Я попытался посмотреть Сэйнту прямо в глаза, чему сильно мешало то, что на нем могли быть зеркальные авиаторы. Потому что они, разумеется, были. – Теперь твоя очередь.

Сэйнт спустил очки на кончик носа и посмотрел на меня поверх них.

– Мы снова собираем группу.

Блядь.

Я оставил проблему организации экологического благотворительного мероприятия, хедлайнером которого должна была стать группа под названием «Гнилостная Мокрота», будущему Люку. И, как я и предсказывал, будущий Люк сейчас был просто охренеть как зол на прошлого Люка за то, что тот втянул его в эту историю. Настолько зол, что будущий Люк – или, точнее, нынешний Люк – едва не выпалил сразу:

– Да нихуя подобного!

Но по какой-то случайной милости жучиных богов Джас помешала мне взорвать к чертовой матери мою работу, работу моих коллег и жизненно важную природоохранную организацию по защите жуков, спросив:

– Какую группу?

– «Гнилостная Мокрота», – немедленно ответил Сэйнт, словно ожидал, что Джас о них слышала, несмотря на то что группа распалась еще до ее рождения, никогда не выпустила ни одного альбома, не обзавелась фанатами и не сыграла ни одного концерта крупнее, чем выступление возле туалета в пабе.

Джас даже бровью не повела.

Да и если честно, никто никогда особенно не впечатлялся Сэйнтом. Обычно он просто заполнял этот пробел собственными привилегиями. Но абсолютная, почти легендарная неспособность Джас хоть чем-то заинтересоваться, похоже, все-таки до него дошла. Совсем чуть-чуть.

– Гнилостная что? – спросила она.

– Мокрота.

Впервые я уловил в голосе Сэйнта нотку сомнения, будто он сам не до конца верил, что это название было предназначено для славы рок-легенд.

– Мокрота? – переспросила Джас.

– Тут главное понять про Мокроту… – начал Сэйнт.

Я заподозрил, что с ним случилась та штука, когда повторяешь слово столько раз, что оно либо теряет всякий смысл, либо начинает означать что-то совершенно другое. Поэтому он фактически просто снова и снова произносил слово «мокрота» перед совершенно незаинтересованным подростком.

– Главное, что нужно помнить про Мокроту, – повторил он, – это то, что мы были не столько про то, как назывались, сколько про то, чем были.

Я не желал Сэйнту зла, но мне вдруг стало любопытно, сможет ли Джас буквально умертвить его кринжем.

– Вы были про то, чем были?

Он кивнул. Уверенность постепенно возвращалась к нему по мере того, как та часть его личности, которая только что пыталась обрести самосознание, вспомнила, что он, типа, до неприличия, охренительно богат.

– Именно. А ты про что, мелкая?

Джас никак не отреагировала.

– Мне четырнадцать.

Я почти ожидал, что он потреплет ее по волосам, но, к счастью для собственной руки, он этого не сделал.

– Отлично. Давай, Люк, поехали.

– Э-э… Вообще-то у меня вроде как работа есть. И подросток, за которого я отвечаю.

Очень хотелось бы, чтобы это прозвучало убедительнее.

– Твоя работа – работать на меня, – заметил Сэйнт, временно забыв, что его не особо интересуют иерархии. – А с ребенком все будет нормально. Оставь ей пачку сигарет и кредитку на экстренный случай.

Джас кивнула.

– Да, оставь меня дома с пачкой сигарет и кредиткой. Эстер будет в восторге.

– Ты даже не куришь, – возразил я.

– Начну. Потому что ты плохой родитель.

– Эй! – запротестовал я, задетый за живое. – Максимум родитель чуть ниже среднего. И прости, Сэйнт, но…

– Нам пора, Люк, – объявил Сэйнт.

– Правда? Вот прямо обязательно? Прямо сейчас?

– Настал момент, – продолжал вещать Сэйнт. – Я чувствую это своими яйцами.

Дух Оливера незримо снизошел на меня.

– Может, не будешь говорить про свои яйца при моей приемной дочери?

Сэйнта это явно не тронуло.

– Что поделать, джентльмены имеют твердое мнение по этому вопросу. А теперь время идет. Полезай в машину. Если мелкая хочет, пусть тоже едет – будет познавательно.

Я был почти уверен, что ничего познавательного в этом не будет. Зато был почти уверен, что катастрофа получится первоклассная. Но, как и в прошлый раз, когда Сэйнту взбрело в голову утащить меня за собой по одной из его ужасных, эгоистичных прихотей избалованного богатенького ублюдка, выбора у меня особо не было. Вернее, если и был, то только такой: либо делать то, что он хочет, либо смириться с тем, что он отзовет финансирование НАВОЗЖ и вылетим с работы и я, и все мои коллеги.

Блядь.

Я посмотрел на Джас.

Она, наверное, справилась бы и одна. Но именно что наверное. И, возможно, была бы в порядке лишь в том смысле, что лично она-то чувствовала бы себя прекрасно. Не в том смысле, что не вляпалась бы в неприятности. В лучшем случае, я подозревал, что не успею отвернуться, как она уже окажется в парке со Спадом.

Блядь, блядь!

– Джас, – сказал я. – Похоже, нам придется пойти собирать обратно панк-группу. Ты как на это смотришь?

Джас подозрительно прищурилась.

– И сколько это займет?

Я понятия не имел.

– Понятия не имею.

Не говоря ни слова, Джас исчезла на кухне и вернулась с половиной батона белого хлеба и Спадом.

– Не можем же мы оставить его дома, если не знаем, когда вернемся.

Великолепно. Подросток с проблемами управления гневом на почве травмы оказался более ответственным хозяином собаки, чем я. Вообще-то я даже немного ею гордился, что, возможно, было хорошим признаком в плане родительства.

– А хлеб зачем?

Джас посмотрела на меня так, словно не могла представить, как вообще можно быть мной.

– Есть захочется.

Вместо мотоцикла Сэйнт приехал на угольно-черном кабриолете Cadillac, выглядевшем так, словно Элвис решил стать властелином тьмы. Джас запрыгнула на заднее сиденье с куда большим энтузиазмом, чем когда-либо садилась в машину со мной, а следом за ней вскочил Спад.

Я задержался, чтобы запереть дверь и быстро написать Оливеру:

Забрал Джас и Спада собирать группу с Сэйнтом. Потом объясню.

На большее времени не было, потому что Сэйнт затолкал меня на пассажирское сиденье. Что ощущалось довольно точной метафорой моей нынешней жизни.

Мы уже проехали примерно половину пути по трассе А13, когда я наконец додумался спросить, куда мы вообще едем.

– Клэпем, – ответил Сэйнт так, словно это все объясняло.

– Ладно.

Я примирительно кивнул.

– А почему именно Клэпем?

– Гэри Космический Хренокамень.

Ах да. Точно. Мы ведь еще не успели обсудить это.

– Эм… Боюсь, это не сработает.

– Все нормально.

Сэйнт небрежно махнул рукой, которую, как мне казалось, стоило бы держать на руле.

– Мы с Хренокамнем знакомы сто лет.

– Дело не совсем в этом… – начал я.

– Типа того, – добавил он, скрестив пальцы.

– Просто, – закончил я, – он вроде как умер.

Cadillac с визгом затормозил, едва не получив удар в зад от куда менее крутой машины позади.

– Прости, что?

– Он умер. В 2019 году.

По виду Сэйнта было ясно, что он не поверил ни единому слову.

– Хуйня.

Вздохнув, я достал телефон и открыл Руководство Гарета Беннета по осознанному питанию. На фотографиях был человек, в котором даже Сэйнт, несмотря на огромную бороду и резиновые сапоги Алана Титчмарша, не мог не узнать как того самого Гэри Космического Хренокамня. Последней записью оказался тактичный мемориальный пост, опубликованный, как я ему и сказал, в 2019 году.

В нем говорилось:

– Семья Гарета с прискорбием сообщает, что во вторник он ушел из жизни в результате неудачного похода за грибами. Всем, кто хотел бы почтить его память, предлагается сделать пожертвование одной из следующих благотворительных организаций от имени Гарета.

– Блядь.

Сэйнт выглядел так, словно пытался осмыслить совершенно новую концепцию. Мне хотелось думать, что этой концепцией была «собственная смертность», но подозревал я, что на самом деле это было просто «неудобство».

Немного помолчав, он серьезно посмотрел на меня.

– Неудивительно, что он не отвечал на мои сообщения.

Он достал телефон, проигнорировал возмущенные сигналы машин позади и начал листать экран.

– Остальные-то в порядке.

– В каком именно смысле в порядке? – спросил я, потому что, судя по моему опыту общения с Сэйнтом, его определение слова «в порядке» заметно отличалось от общепринятого.

Он повернул экран ко мне.

Как и следовало ожидать, два последних ответа выглядели так:

С удовольствием встретился бы, но в этом месяце совершенно нет времени.

и

Какую часть фразы «никогда больше мне не звони, самовлюбленный мудак» ты не понял?

– Если честно, – начал я, – выглядит не слишком обнадеживающе.

– Я знаю этих ребят, – сказал он. – Все будет нормально.

Я не стал спорить. Но мысленно поставил на то, что все будет очень, очень ненормально.

Я понимаю, что это твоя работа, говорилось в последнем из длинной череды сообщений Оливера, но я переживаю, что это подает плохой пример Джасмин.

Я посмотрел на Джас. Судя по ее виду, ей было смертельно скучно. Что, учитывая, что мы только что два часа тряслись по зимним дорогам в машине с откинутым верхом, говорило о поистине выдающейся выдержке. У меня самого было чувство, будто мне прочистили пазухи сухим льдом.

С другой стороны, если смотреть под определенным углом, я все-таки отвез Джас в школу. Ну ладно, не в школу. Ладно, на дорогу напротив начальной школы, где теперь работал Майкл «МагиМикс» Гиффард.

Думаю, все нормально. Вообще, мне кажется, Сэйнт уже наверняка утомил ее до смерти, написал я Оливеру.

– Ты уверен, что мы поступаем правильно? – спросил я. Снова.

– МагиМикс скоро выйдет, – уверенно заявил Сэйнт. – И как только увидит меня, сразу вспомнит старые добрые времена.

Я неопределенно кивнул.

– О, в этом я совершенно не сомневаюсь.

Родители потоком хлынули через школьные ворота, а затем наружу посыпались дети. На нас косились, но, к моему облегчению, полицию никто не вызвал. А Спад вообще справлялся с ситуацией на удивление хорошо: сидел у Джас на коленях, вилял хвостом и лаял на прохожих исключительно дружелюбно.

А потом ничего не произошло.

Изо всех сил стараясь не выглядеть человеком, который сейчас скажет «я же говорил», я спросил:

– И через сколько именно он выйдет?

Сэйнт махнул рукой в сторону редеющей толпы.

– Все дети уже ушли. Чем еще учитель может заниматься в пустой школе?

Хотя в системе образования я никогда не работал, почему-то был уверен, что правильный ответ – «вообще-то довольно многим».

– Спаду надо поссать, – сообщила Джас мне, Сэйнту и, заодно, всему остальному миру.

И, не дожидаясь разрешения – что было вполне справедливо, потому что Спад все равно не смог бы самостоятельно выбраться из открытого кабриолета, даже если бы сумел открыть дверь, – подхватила его на руки и вылезла из машины.

Сэйнт проводил ее взглядом.

– Пошли. У нее правильная идея.

– Сводить собаку поссать на стену?

– Если МагиМикс не идет к нам, мы пойдем к нему.

Блядь. Блядь-блядь-блядь. Блядь.

Нас точно арестуют. За незаконное проникновение в начальную школу.

Блядь.

Сэйнт уже шагал по территории школы, а Джас наблюдала за ним через ограду. И, судя по выражению ее лица, за дурное влияние на нее мне точно можно было не переживать. Зато стоило переживать из-за того, что теперь я фактически присматривал сразу за двумя детьми, одному из которых было далеко за шестьдесят, и за обоими нужно было внимательно следить.

– Джас! – крикнул я. – Как только Спад закончит, идешь с нами.

Джас нарочито неторопливо направилась к школьному зданию, а Спад радостно припрыгивал рядом. Вид у Джас был такой, будто ей совершенно все равно, но я подозревал, что на самом деле ей было любопытно, чем все закончится. Не самое благородное любопытство, конечно, но уж какое было.

Когда я догнал Сэйнта, он стоял у стойки администратора. За стойкой сидел молодой мужчина в сером джемпере с выражением легкой паники на лице.

– Сэр, – говорил администратор, – я понятия не имею, кто это такой, и попрошу вас не ругаться.

– МагиМикс, – повторил Сэйнт. – Гребаный МагиМикс. Он здесь работает.

Потом повернулся ко мне.

– Скажи этому безъяйцевому продажному мудаку, чтобы позвал МагиМикса.

Отчаянно жалея, что Сэйнт вообще втянул меня в этот разговор, я попытался сгладить ситуацию с этим самым безъяйцевым продажным мудаком.

– Мы ищем Майкла Гиффарда.

С облегчением человека, которому предложили иметь дело с кем-то хоть немного менее ужасным, чем предыдущий собеседник, администратор кивнул.

– Он заместитель директора.

– Скажи ему, что Сэйнт пришел его увидеть, – велел Сэйнт.

Решив, что лучше просто подыграть происходящему, администратор поднял трубку, набрал внутренний номер и стал ждать. Ждать достаточно долго, чтобы Сэйнт уже начал проявлять заметное нетерпение, а это, если честно, произошло почти мгновенно, как в трубке щелкнуло и кто-то ответил.

– Мистер Гиффард? Простите за беспокойство, тут к вам некий мистер Сэйнт.

– Просто Сэйнт.

Администратор несколько секунд слушал ответ, затем прикрыл трубку рукой.

– Он говорит, что сегодня принять вас не сможет.

– Скажи ему, что это херня.

Глаза администратора округлились.

– Я не буду… Хотя погодите, кажется, он вас услышал.

– Скажи ему выйти сюда.

Поняв, что бывший МагиМикс, ныне заместитель директора начальной школы, прекрасно слышит его через телефон, Сэйнт повысил голос до своего естественного аристократического рева.

– И пусть посмотрит мне в глаза как мужчина.

– У девочек тоже глаза есть, – заметила Джас.

Но Сэйнт либо не услышал, либо просто проигнорировал ее.

Положив трубку, администратор поднял взгляд на Сэйнта с максимально возможной любезностью.

– Думаю, он уже идет.

– Вот видишь, – сообщил Сэйнт мне. Или администратору. Или, возможно, самой судьбе. – Не так уж это было сложно, правда?

– Гав, – согласился Спад.

Именно тогда администратор впервые заметил его сквозь силовое поле Сэйнта.

– Боюсь, вам придется вывести собаку на улицу.

– Очень мило с вашей стороны, – тут же ответила Джас. – Но он уже поссал, спасибо.

Прежде чем этот разговор успел стать еще хуже, чем уже стал, появился мужчина, который, как я предположил, и был МагиМиксом.

И ни при каком воображении он не выглядел как МагиМикс.

Он выглядел как мистер Гиффард, заместитель директора начальной школы Селвстоуна. Да, у него все еще была проколота мочка уха, хотя серьгу теперь едва можно было разглядеть спустя столько лет. Но в остальном это был невысокий, худощавый, лысеющий мужчина в очках, выбранных скорее из практических соображений, чем ради моды.

– Сэйнт, – произнес он отрывистым, вежливым тоном, выдававшим куда более привилегированное происхождение, чем ожидаешь от человека, руководящего государственной начальной школой. – Что ты здесь делаешь?

И снова Сэйнт опустил солнцезащитные очки.

– Мы собираем группу обратно.

МагиМикс – хотя, если подумать, мне, наверное, уже следовало называть его Майклом или даже мистером Гиффардом, – посмотрел на меня и на Джас тем самым очень директорским взглядом.

– Мы это..?

– Нет, – решительно ответила Джас.

– Не совсем, – поддержал я.

– Гав, – пояснил Спад.

Сэйнт положил руку мне между лопаток так, что это ощущалось куда более бесцеремонно, чем должно было.

– Мой друг Люк. Люк Флеминг…

Мистер Гиффард выглядел совершенно не впечатленным.

– Я должен знать, кто это?

– Сын Одиль О’Доннелл, – сообщил ему Сэйнт.

И выражение, на мгновение мелькнувшее на лице мистера Гиффарда, одновременно подтвердило, что имя ему знакомо, и показало, насколько ему от этого неловко.

Мне не нравилось пользоваться именем мамы как пропуском, но все же было приятно, когда ее помнили.

– Мой друг организует музыкальный фестиваль. И хочет, чтобы Мокрота стала хедлайнером.

Сама идея, что сын рок-легенды собирался поставить во главе нового музыкального фестиваля никому не известную и уже много лет как распавшуюся панк-группу, выглядела настолько подозрительно, что я бы ничуть не удивился, если бы мистер Гиффард почуял подвох в ту же секунду, как услышал эту историю. А если учесть, что он лично знал Сэйнта, его внутренний радар на херню наверняка уже выл как пожарная сирена. Он посмотрел на меня тем особым взглядом, который означал: ну давай, выкручивайся.

– Это правда?

– Ну… – осторожно начал я. – «Хочет» – слишком сильное слово. Я работаю в Проекте исследования и защиты жесткокрылых, и…

Во второй раз за этот короткий разговор в глазах мистера Гиффарда мелькнуло узнавание. Но на этот раз совсем другое: более естественное, более теплое и куда более уместное.

– О, так вы из НАВОЗЖ?

Надо сказать, это был настоящий комплимент тому, как охуенно хорош я в своей работе, так что я воспринял это совершенно спокойно.

– Да. К сожалению, я не помню вас среди доноров, но… может, мы проводили у вас какие-то просветительские мероприятия?

– В прошлом семестре шестой класс делал проект о вас, – объяснил он. – Тот валлиец, который ведет ваши соцсети, просто потрясающий. Он великолепно умеет заинтересовать детей вопросами охраны природы.

Ладно, справедливости ради, это тоже был серьезный комплимент тому, насколько охуенно хорош в своей работе Рис. Хотя это вовсе не означало, что мне обязательно должно было это нравиться.

– Да, думаю, потому что у него мышление десятилетнего ребенка.

Мистер Гиффард воспринял это гораздо серьезнее, чем я рассчитывал.

– Для некоторых профессий это очень полезное качество.

– Жуки, – пояснил Сэйнт с таким презрением, которое я еще мог принять от Джас, но никак не от человека, который был почти в пять раз старше нее и владел половиной графства, – были фишкой старика.

– Хорошо, когда у человека есть что-то, что ему небезразлично, – заметил мистер Гиффард.

Что было не слишком полезно с точки зрения человека, который не хотел, чтобы Сэйнт пришел в ярость. То есть меня.

А затем, еще менее полезно, Гиффард добавил:

– По крайней мере, его волновало что-то кроме него самого.

Сэйнт воспринял это примерно шестью разными плохими способами одновременно. Вопрос был только в том, какой из них сработает первым.

– Ты так никогда и не понимал Мокроту, да, Микс?

Рядом со мной Джас расхохоталась тем смехом, которым смеются люди, считающие саму идею «понять Мокроту» настолько же нелепой, насколько и я. Просто ей, в отличие от меня, не приходилось скрывать свои эмоции ради работы.

Я испытал огромное облегчение от того, что Сэйнт это проигнорировал. Гораздо меньше облегчения я испытал от того, что мистер Гиффард не проигнорировал.

– Во-первых, я Майкл. Для друзей – Майк. К которым ты не относишься.

Сэйнт уже открыл рот, чтобы возразить, но мистер Гиффард не дал ему шанса.

– У меня школа, которой нужно руководить. У меня дети, о которых нужно заботиться. Простите, Люк, но это правда.

Он ненадолго повернулся ко мне.

– Вообще-то я считаю, что НАВОЗЖ делает отличную работу, но вот этот человек все портит, к чему бы ни прикоснулся.

После чего Сэйнт ткнул заместителя директора начальной школы Селвстоуна ладонью в грудь.

– Да пошел ты нахуй, Микс.

– Эй, – прокомментировала Джас со стороны. – Контролируй свои эмоции, дедуля.

– Гав, – поддержал Спад.

Я попытался деэскалировать ситуацию, но слова «деэскалация» в словаре Сэйнта не существовало, поэтому успел лишь сказать:

– Мне кажется, это не…

Прежде чем Сэйнт и мистер Гиффард сцепились и влетели в стенд с поделками третьеклассников, рухнув на пол среди облака ярких бумажных ладошек.

– Гребаный предатель!

– Самодовольный великовозрастный ребенок!

Где-то на реплике про «самодовольного великовозрастного ребенка» Сэйнт нанес первый удар.

Глава 31

К моему невероятному облегчению, арестовали только Сэйнта. Потому что мистер Гиффард очень любезно объяснил, что к поведению своего покровителя я не имел никакого отношения и, наоборот, пытался уладить ситуацию.

– Не переживай, Люк, – сказал мне Сэйнт, пока полицейские зачитывали ему право хранить молчание, и я всем сердцем надеялся, что он им воспользуется. – Все это часть рок-н-ролльного образа жизни. А теперь найди Рика Джизма, и мы все еще можем это провернуть.

Я бодро кивнул.

– Конечно. Но просто уточню: если по какому-то невероятному совпадению один на миллион человек, который назвал тебя «самовлюбленным мудаком», не захочет участвовать в великом воссоединении Мокроты?

– Тогда…

Сэйнт смотрел на меня тем взглядом из серии «дело не в тебе, дело во мне», а это совсем не тот взгляд, который хотелось получать от человека, решавшего, останется ли у тебя и у всего твоего офиса работа к концу года.

– Честно говоря, тогда, возможно, придется отменить весь фестиваль. Потому что если ты не сможешь собрать Мокроту, как собираешься собрать остальных?

У меня нашлось немало ответов на это. Большинство сводилось к тому, что другие музыканты, кейтеринговые компании и прочие участники не имели личных причин ненавидеть Сэйнта. Но мне показалось, что это не слишком поможет делу, поэтому вместо этого я устало выдавил:

– Можешь на меня рассчитывать.

Когда Сэйнт скрылся вдали в сопровождении полиции, я вдруг понял, что вообще-то не имел ни малейшего права садиться за руль его машины. Той самой машины, с которой Джас уже что-то делала так, что мне, наверное, следовало бы обеспокоиться.

– Что ты…

– Поднимаю крышу. Не собираюсь еще два часа ехать в этой штуке.

Она указала сначала на кабриолет, а потом на ветер, погоду и общую мерзость сегодняшнего дня.

– И ты знаешь как?

Судя по всему, вопрос ответа не заслуживал. Она просто ловко привела крышу непрактичного, вероятно смертельно опасного кабриолета шестидесятых годов Сэйнта в нужное положение, а потом запрыгнула вперед со Спадом на коленях.

Не придумав ничего лучше, я сел рядом. Пешком домой мы все равно не дошли бы.

Джас смотрела на меня еще подозрительнее обычного.

– Это и есть твоя настоящая работа?

Я слегка смущенно кивнул.

– Типа того. Обычно она все-таки немного менее странная. – Я задумался. – Самую малость менее странная.

– Как ты вообще?.. Ну вот как?

– Если честно, – ответил я, – я сам задаю себе этот вопрос почти каждый день.

Большую часть времени Джас абсолютно не интересовали ни я, ни моя жизнь, ни моя работа. Но большую часть времени мне и не приходилось чувствовать себя настолько неловко.

– И этот тип правда тебя уволит, если ты не заставишь стариков, которые его ненавидят, снова играть в его дерьмовой группе?

Я кивнул.

– Примерно так.

– А того мертвого тоже нужно вернуть?

– Думаю, даже Сэйнт не настолько неразумен.

Джас посмотрела на приятные виды Дройтвич-Спа. Спад уютно устроился рядом с ней.

– Он мудак, да?

– Ага.

Повисло мрачное молчание.

– Он все равно тебя уволит, да?

– Наверное.

Молчание стало еще мрачнее.

– И ты все равно собираешься делать все, что он скажет?

Когда она сформулировала это таким образом, сделка и правда выглядела довольно паршиво.

– Похоже на то. Но большую часть своих двадцати с небольшим лет я только и делал, что отказывался от всего подряд. Так что сейчас пробую другой подход.

– Какой? Провал?

Я задумался.

– Да. Потому что… Ну, знаешь, тебе уже читали все эти лекции про то, что лучше попробовать и потерпеть неудачу, чем вообще не пытаться. Не заставляй меня самому их тебе читать.

Она нахмурилась.

– Только что прочитал.

– Это была не лекция. Это было одно предложение. А теперь поехали искать Рика Джизма.

Пытаясь разобраться с запуском машины, которая была построена еще до Биг-Мака, высадки на Луну и подушек безопасности, я увидел, как Джас повернулась ко мне с видом невинного коварства.

– А что вообще значит «Джизм»¹⁴?

Я поморщился.

– Ты знаешь. И я знаю, что ты знаешь. Иначе бы не спрашивала.

Джас потрепала Спада по ушам.

– Мы не понимаем, о чем он говорит, правда?

Поскольку уклониться от темы Джизма настолько, насколько это вообще было возможно, мне все-таки удалось, я вывел нас обратно на дорогу в сторону Лондона, стараясь не думать о том, что управляю машиной, которая появилась на свет раньше Биг-Мака, высадки на Луну и подушек безопасности.

Значительно позже, чем мне хотелось бы, я припарковался напротив неприлично дорогой лондонской квартиры, которую Ричард Смоддл, судя по всему, приобрел не на доходы от Мокроты. Если оценивать места по вероятности быть задержанными за то, что мы торчали там без всякой причины, это все-таки было небольшим улучшением по сравнению с начальной школой Селвстоуна и уж точно безопаснее, чем офис Делойта, где нас быстро взяли бы в оборот очень серьезные охранники

Ричард Смоддл появился не сразу, а когда появился, я так и не понял, как лучше к нему обратиться. Наверное, именно поэтому его первой реакцией на меня было:

– Простите, не интересует.

А второй:

– Слушайте, вообще-то есть законы против агрессивного попрошайничества.

Как и мистер Гиффард, человек, прежде известный как Рик Джизм, оказался худым белым мужчиной лет шестидесяти в костюме и галстуке. Но, в отличие от мистера Гиффарда, костюм явно был с Сэвил-Роу, а галстук… честно говоря, в галстуках я ничего не понимаю. Но выглядел он дорого и точно был не из полиэстера.

Когда же он заговорил, в голосе послышались отголоски юго-восточного английского выговора, чего я совсем не ожидал после того непробиваемого слоя аристократичности, который представляли собой Сэйнт и МагиМикс. А еще его холодные серые глаза ясно говорили, что я трачу его время. И кислород.

– Ладно, – предпринял я новую попытку. – Дело в том, что я ищу Ричарда Смоддла.

– Если увижу его, обязательно передам, – ответил Ричард Смоддл, проходя мимо меня.

И тогда, проглотив размазанную, запятнанную и слегка попахивающую тушку собственной гордости, я сделал еще один заход:

– Я ищу Рика Джизма.

Ричард «Рик Джизм» Смоддл медленно повернулся ко мне.

– Откуда, блядь, ты услышал это имя?

– Какой-то старый хрен сказал, – ответила Джас.

– Я работаю с Сэйнтом, – пояснил я.

– Блядь.

Ричард Смоддл выглядел так, словно я сообщил ему, что переехал его кота, нарезал его тонкими ломтиками, уложил на хлеб и подал ему на обед в виде сэндвича с прошутто.

– Мне казалось, я ясно сказал ему, что никогда больше не хочу его видеть.

– Скорее всего, сказал, – признал я. – Но вот подумай сам: разве он хоть когда-нибудь тебя слушал?

Ричард Смоддл мрачно уставился на меня.

– Давайте лучше поднимемся.

Он впустил нас в свою крошечную, но очень роскошную квартиру. Затем мы уселись на неудобный диван в объединенной кухне-гостиной-столовой, которая выглядела так, словно в ней никто никогда не жил, не сидел, не ел и вообще не находился. И пока я объяснял Ричарду Смоддлу всю цепочку событий, из-за которой мне теперь отчаянно требовалось, чтобы он еще раз присоединился к Мокроте ради последнего, забрызганного блевотиной триумфа, он лишь сидел и слушал.

– Так что если мне не удастся уговорить тебя и Маги… то есть Майкла снова собрать Мокроту хотя бы на один день, Сэйнт отзовет финансирование, и без работы останусь не только я, но и куча других, в основном вполне приличных людей. И, кроме того, это очень плохо скажется на аэрации британской почвы.

Ричард Смоддл молча смотрел на меня. Потом продолжил молча смотреть на меня. В конце концов это молчаливое разглядывание стало настолько напряженным, что я не выдержал:

– Эм. Ну?

– Жду, – не очень понятно пояснил Ричард Смоддл.

Он явно хотел, чтобы я спросил: «Чего?», а в таких случаях клиенту лучше давать именно то, что он хочет.

– Чего?

– Того места, где это становится моей проблемой.

Встреча с мистером Гиффардом, который, несмотря на всю свою слегка припыленную благопристойность, хотя бы слышал о НАВОЗЖ, действительно интересовался нашей работой и вообще оказался не полным куском дерьма, усыпила мою бдительность ложным чувством безопасности.

– Я подумал, может, ты, ну, захочешь помочь?

– Он всегда такой, – добавила Джас. – Не только с тобой.

– С какой стати мне помогать этому самодовольному мудаку Хилари де Ланси? – спросил Ричард Смоддл.

– Ради старых времен?

Ставка была отчаянная. Я почему-то рассчитывал, что все пожилые мужчины в глубине души мечтают вернуть молодость, какой бы паршивой она ни была. Но, учитывая, что моя собственная старость была уже куда ближе, чем мне хотелось бы, а моя молодость была по-настоящему паршивой, стоило бы знать лучше.

– Давай я расскажу тебе про старые времена.

Ричард Смоддл подался вперед, и на миг показалось, что говорит уже не он, а Рик Джизм.

– Старые времена – это были я, МагиМикс и Гэри Космический Хренокамень, которые таскали Сэйнта за собой как мешок хуев, выполняя каждую его прихоть, пока он делал все, что хотел сам. И знаешь, чему меня это научило?

– Что не стоит строить жизненную философию на общении с одним неприятным человеком в восьмидесятых и девяностых? – с надеждой предположил я.

Казалось, Джас вообще не слушала. В основном она разглядывала квартиру Ричарда Смоддла так, словно оказалась на космическом корабле. Но теперь, устроив Спада у себя на коленях, она сказала:

– Что если уж все равно быть одиноким несчастным ублюдком, то лучше быть богатым одиноким несчастным ублюдком.

Ричард Смоддл щелкнул пальцами тем самым жестом «вот именно».

И посмотрел на Джас, а не на меня.

– Годами все, о чем говорил Сэйнт, сводилось к борьбе с властью, к тому, чтобы наебать систему, и к тому, что нам ничего не нужно, кроме музыки. Ну и где мы в итоге оказались?

Я кивнул.

– Намного проще утверждать, что тебе ничего не нужно, кроме музыки, когда твой папаша граф.

– Ага. Сэйнт научил меня, что о себе нужно заботиться самому, потому что больше никто, блядь, этого не сделает. Так что спрошу еще раз. Почему твоя работа в твоей благотворительной организации должна быть моей проблемой?

Хорошего ответа у меня не было. Вернее, были ответы, которые могли бы сработать в других обстоятельствах: «все в экосистеме взаимосвязано и наша работа действительно имеет значение» или мое старое надежное: «пожертвования малоизвестным благотворительным организациям впечатлят твоих друзей-хипстеров». Но я не мог притворяться, будто спасение меня и НАВОЗЖ было хоть сколько-нибудь в интересах самого Ричарда Смоддла.

Поэтому я открыл рот в надежде, что оттуда вылетит что-нибудь гениальное.

– Мы, наверное, можем организовать тебе бесплатную еду?

Вернувшись домой, я сидел на диване, обхватив голову руками. Рядом обеспокоенно устроился Оливер, а Джас заняла кресло со Спадом на коленях. Не то чтобы она наслаждалась моими страданиями – для этого она была слишком ленивой, – но и расстроенной из-за них явно не выглядела.

– Нам пиздец, – сказал я.

И то, насколько серьезно Оливер воспринимал степень моего пиздеца, лучше всего доказывало то, что он даже не стал делать замечание за слово «пиздец» при Джас.

– У меня была одна задача, и я ее, блядь, просрал.

– Твоя задача, – сказал Оливер своим фирменным голосом «все будет хорошо, а ты замечательный», – заключалась в том, чтобы без всякого предупреждения восстановить мосты, которые другой человек сжег десять лет назад. Ты справился настолько хорошо, насколько вообще мог кто-либо.

– Гав, – согласился Спад.

Что я оценил вдвойне, учитывая, что теперь его любимым человеком была Джас.

У самой Джас слов утешения для меня не нашлось. Но я воспринял как своеобразное сочувствие уже то, что она не заявила прямо: «вообще-то нет, ты просто кусок дерьма, который все сделал через жопу».

– Ну, – сказал я, стараясь сохранять стоицизм и философский настрой – качества, которыми я, разумеется, всегда блестяще владел. – Мы ведь это предусмотрели, верно?

Оливер кивнул.

– Предусмотрели. Нам не нужны два дохода.

– Три дохода, – напомнила Джас, и я искренне не мог понять, язвит она или пытается поддержать. – За меня тоже деньги платят, если помните.

– Вот видишь, – продолжил Оливер все тем же успокаивающим тоном. – Это даже не такой уж серьезный финансовый удар.

Шмыгнув носом, я посмотрел на Спада.

– Я сошью тебе столько крошечных нарядов. И шляпок. Очаровательных шляпок.

– Да нихуя, – ответила Джас от имени Спада.

Спад поддержал ее низким рычанием.

– Эй! – возмутился я. – У меня бы плохой день. Нельзя издеваться надо мной, когда у меня плохой день.

– Вообще-то не стоит издеваться ни над кем, – добавил Оливер. – Доброта ничего не стоит.

Джас задумалась.

– Да, но грубость тоже ничего не стоит, а удовольствия от нее больше.

– Джасмин…

Оливер как раз начал переходить в режим строгого родителя, когда у меня зазвонил телефон.

И, разумеется, это был Сэйнт.

– Простите, – вздохнул я. – Я еще не безработный, так что, наверное, стоит ответить.

Я вышел в коридор, а потом в кабинет, чтобы Джас и Оливер не слышали мою половину разговора. Хотя, если честно, она наверняка состояла бы в основном из: «Да, да, все что угодно», произнесенного голосом бесхребетного мудака.

– Подбросишь? – без всяких приветствий спросил Сэйнт.

И как бы меня это ни раздражало, его машина все еще была у меня.

– Ты где?

– В кутузке.

– В какой еще кутузке?

На другом конце повисла пауза.

– Это шутка была? – Вечер выдался долгим. – Нет?

– Я в кутузке. В тюрьме. В обезьяннике. За решеткой. В доме скорби. В комнате «никакого веселья».

Я уже собирался спросить, не нашлось ли у него кого-нибудь еще, кому можно было позвонить, но вовремя остановился.

Потому что ответ почти наверняка был «нет».

И мне бы даже стало его немного жалко, если бы не крошечная деталь: он систематически разрушал мою жизнь.

А потом до меня дошло кое-что еще.

– Погоди. Ты все еще в Дройтвиче?

– Конечно.

Это было в двух часах езды. Четыре часа туда-обратно. Совершенно безумная просьба для любого человека. Особенно если этот самый человек уже однажды в тот же день проделал эту поездку по твоей милости.

– Ладно, – сказал я, слишком уставший, чтобы спорить. – Пришли адрес.

В каком-то смысле было вполне закономерно, чтобы день, похожий на отвратительный комок гнилой мокроты, закончился именно так.

Мне казалось, что увидеть Сэйнта, выходящего из полицейского участка, будет хоть немного приятно. Это означало бы, что его действия хотя бы слегка доставили неудобства ему самому.

Временно.

Хотя, пожалуй, не настолько, насколько они доставили неудобств начальной школе Селвстоуна, арестовавшим его полицейским, сотрудникам участка, всем, кому не повезло сидеть в соседней камере, и, если уж на то пошло, мне.

– О!

Сэйнт запрыгнул на пассажирское сиденье с невыносимо дружелюбной улыбкой. Я почему-то всегда думал, что он из тех людей, которые настаивают на том, чтобы сидеть за рулем. Но если задуматься, он вырос в мире, где наличие шофера считалось нормой.

– Спасибо, что забрал.

– Не за что.

– Гребаные легавые, – сообщил он никому конкретно.

Я из принципа буркнул что-то вроде согласия, но Сэйнту было абсолютно все равно.

– Ну что, – спросил он, – продолжаем?

– Продолжаем что?

– Воссоединение. – Он даже показал пальцами рокерскую козу. – Мокрота снова вместе.

Не отрывая взгляда от дороги, я постарался ответить максимально спокойно.

– Сэйнт, из четырех первоначальных участников Мокроты один – это ты.

– Именно.

Он кивнул так, будто этим разговор можно было закончить.

– Один умер.

– Минус, – признал Сэйнт.

– Второй бросил музыку, стал заместителем директора начальной школы, а когда ты пришел его навестить, то ты врезал ему по лицу и был арестован.

– Бывает. Напился, расшумелся, кому-то разбили морду, а концерт все равно состоялся.

– Когда тебе двадцать пять и ты играешь в Sex Pistols – согласен. Но не когда тебе шестьдесят восемь и ты заместитель директора начальной школы в Дройтвич-Спа. И я продолжаю повторять это, потому что, кажется, тебе нужно немного скорректировать ожидания.

– Можно вытащить человека из рок-н-ролла, Люк, – заявил Сэйнт без малейших доказательств. – Но нельзя вытащить рок-н-ролл из человека.

Смотреть на дорогу. Только на дорогу. Мы уже были на М40, и если действовать разумно, я смогу довезти нас домой без того, чтобы один из нас придушил другого. Разумно я не поступил.

– Во-первых, – сказал я, – почти уверен, что это бессмысленная фраза. Во-вторых, он не согласился выступать. И Ричард тоже.

Краем глаза я заметил потрясение на лице Сэйнта.

– Даже Джизм? Не может быть.

– Пожалуйста, хотя бы называй его Риком.

Как обычно, Сэйнт не слушал.

– Говорю тебе, Люк, если бы ты знал Джизма так, как знаю его я, ты бы это не проглотил.

Я стиснул зубы.

– В последний раз повторяю: Ричард Смоддл, так же как Майкл Гиффард, больше не хочет иметь ничего общего с Мокротой. Он не видит для себя в этом никакой выгоды.

– А как же музыка?

– Ему плевать на музыку, Сэйнт. И еще – тут даже помягче не скажешь, так что я просто перестану ходить вокруг да около – он тебя, блядь, ненавидит.

– Джизм? – недоверчиво переспросил Сэйнт.

– Да. Рик Джизм ненавидит тебя. По-настоящему. Не в шутку. Из серии «ты ужасный человек».

– Джизм? – повторил Сэйнт, словно заевшая и слегка порнографическая пластинка.

– Да. – У меня аж челюсть заныла от того, как сильно я сжимал зубы. – Джизм.

– Вот ублюдок.

Я издал неопределенный звук согласия, и некоторое время мы ехали молча.

– Гребаный продажный мудак.

Я издал еще более неопределенный звук согласия, и мы помолчали еще немного.

– Ты знаешь, что его настоящая фамилия Смоддл?

Я называл его так прямо ему в лицо. Буквально полчаса назад. Очень вероятно, что теперь я знал о Ричарде Смоддле больше, чем Сэйнт за всю свою жизнь.

– Да, знаю.

– Джизм – это была моя идея, – сообщил Сэйнт.

Я даже не удивился.

– Я ему сказал: «Рик, люди услышат Джизм и сразу поймут, к чему ты клонишь».

Я издал еще один неопределенный звук. На этот раз даже не особенно одобрительный. Просто продолжал вести машину.

Мы уже миновали Уорик и приближались к Нортенду.

– Ну и пошел он нахуй.

Я кивнул.

– И Майкл тоже нахуй.

Я снова кивнул.

– И весь этот фестиваль воссоединения нахуй.

Я кивнул в последний раз, а потом понял, что это, вероятно, мой последний шанс спасти работу. И под «шансом» я имею в виду примерно тот шанс, который имеет снежок в аду.

– Слушай, подожди…

– Забей, Люк. Попытка была достойная, но некоторым мечтам просто не суждено сбыться.

И на этом все.

До этого момента я, кажется, не позволял себе всерьез поверить, что план может провалиться. Потому что за последние пять лет я очень хорошо научился именно таким вещам. План всегда был простым: подать идею как проект для удовлетворения чьего-то эго, а потом закрепить ее реальной перспективой организовать хороший концерт.

Но я катастрофически недооценил размеры эго Сэйнта. Большинству людей достаточно назвать в их честь библиотеку. Они не требуют еще и дать им написать все книги. Если подумать, все было кончено в тот момент, когда Сэйнт появился на моем пороге в своих отвратительных зеркальных очках и потребовал собрать группу заново. Хотя, если честно, сообщить ему в лицо, что бывшие товарищи по группе его ненавидят, тоже было не самым блестящим решением.

Нортенд остался позади, и я изо всех сил пытался взять себя в руки, потому что впереди была еще половина этой бесконечно мерзкой поездки.

– А что если, – попробовал я снова, – что если ты мог бы, ну, показать им, что способен справиться без них?

– Я не сольный артист, Люк. Мне нужны…

Он поискал подходящие слова и, поскольку правильными словами были «люди, которые будут беспрекословно делать все, что я скажу», решительно их отверг.

– Но подумай, какую платформу ты мог бы дать молодым, перспективным группам, которые мечтают стать такими же, как ты.

Учитывая обстоятельства, я даже немного гордился собой. Это была медицински-чистая херня высшего качества.

– У современной молодежи нет амбиций, – заявил Сэйнт с уверенностью человека, который всю жизнь считал, что правда и удобство лично для него – это одно и то же.

– Да, но…

– Я уже все решил. Если они не участвуют, я тоже не участвую. А если я не участвую, то и ты тоже.

Соблазн остановиться на обочине и оставить его там был огромным. По-настоящему огромным. Но это было бы непрофессионально.

С другой стороны, профессионализм пока принес мне ровно нихуя. Я ударил по тормозам, и машина с визгом остановилась посреди дороги, посреди ночи, посреди трассы, посреди… блядь, где мы вообще были?

– Знаешь что? Раз ты так хочешь – отлично.

В голове это звучало менее по-детски.

Сэйнт уставился на меня, одновременно слишком удивленный предательством и слишком преданный, чтобы удивляться.

– Какого хуя, Люк?

Я даже не ответил. Просто вышел из машины и пошел прочь.

А Сэйнт, оставаясь Сэйнтом, немедленно отправился за мной, бросив Cadillac посреди дороги с открытой дверью, пока позади уже начинала собираться пробка.

– Какого хуя, Люк? – повторил он.

Не желая, чтобы разъяренный аристократ преследовал меня до ближайшей заправки, выкрикивая «Какого хуя, Люк?» каждые двадцать шагов, я остановился, развернулся и с максимально возможным достоинством ответил:

– Такого хуя.

– Какого хуя?

Мне почти захотелось проверить, сколько еще можно поддерживать разговор, используя только слова какого, такого хуя. Тем более что в каком-то странном смысле это был, наверное, самый близкий к взаимопониманию момент за все время нашего знакомства. Но в конце концов понадобились глаголы.

– Ты меня увольняешь, Сэйнт. Так что мне больше не нужно притворяться, что ты мне нравишься.

Он вскинул руки в жесте ироничного недоверия.

– Ах да, потому что все ненавидят Сэйнта. Потому что Сэйнт такой мудак, да?

Я начал подозревать, что моя карьера закончится именно из-за того, что Сэйнт попросту не способен представить, будто у кого-то могут быть проблемы именно с ним.

– Да пошел ты нахуй, эгоистичный, самовлюбленный, заблуждающийся, великовозрастный подросток! Ты вообще понимаешь, что годишься мне в отцы?

– Да. А ты ведешь себя как мой сын.

Я был уверен, что он считал это убийственным аргументом.

– Что, руковожу благотворительной организацией по защите жуков? Да, это моя работа. Ты вообще хоть представляешь, чем я занимаюсь?

– Мужик. – В голосе Сэйнта было столько разочарования, будто он действительно имел право его испытывать. – А я-то думал, ты клевый.

Я рассмеялся ему в лицо.

– Боже мой. Ты серьезно пытаешься давить на меня авторитетом сверстников? Мы не сверстники. И ты – пэр. Но это не одно и то же.

– Ты же знаешь, что я не верю в наследственные привилегии, – ответил Сэйнт.

Предсказуемо. Настолько предсказуемо, что я мог бы провести весь этот бессмысленный спор у себя в голове без его участия.

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но остановился. А смысл? Я не слишком хорошо знал музыку Мокроты, но эту песню знал прекрасно. Всегда находились люди – такие как Сэйнт, такие как старина Джон Флеминг, – которые настолько были поглощены собственным эго, что любой упрек воспринимали исключительно как подпитку для него. И оказалось удивительно освобождающим наконец применить этот урок на практике. Сказать себе, что кто-то просто не стоит затраченных усилий. И действительно в это поверить.

– Да пошел ты, нахуй, Сэйнт. – Я повернулся к нему спиной. – Ты меня заебал.

Наверное, не стоило ожидать от Сэйнта особого самоуважения. Человек, который способен совершенно серьезно орать: «Не смей от меня уходить!», когда от него уходят, вряд ли им отличается. Но он продолжал орать, а я продолжал идти, чувствуя, как сердце колотится все быстрее, а ноги сами прибавляют шаг.

Блядь.

Правда заключалась в том, что мне было нечего терять. Сэйнт продолжал швырять игрушки из коляски, а если я продолжу каждый раз их поднимать и возвращать ему, единственное, что получу взамен, – это плюшевым медведем по морде.

Но все равно – блядь.

Вот и все. Даже если «НАВОЗЖ-Фест» все-таки состоится, НАВОЗЖ не доживет до конца года. И что тогда будет с Алексом, Барбарой, Рисом и доктором Фэрклаф? Что будет с британской популяцией Trypocopris vernalis и вересковыми пустошами, почва которых так и останется неаэрированной?

Что будет со мной?

Глава 32

Кстати, Банбери. Я был в Банбери. С определенной точки зрения это оказалось довольно удачным обстоятельством, потому что там все-таки была железнодорожная станция, и я смог – в конечном итоге, за неприлично большие деньги и с неприличным количеством пересадок – добраться обратно до Лондона, а оттуда пересесть на ночной автобус и доехать домой.

В целом же я был довольно горд собой за то, что не развалился на части окончательно. Ни по дороге домой, ни на следующий день. На следующий день после того, как послал Сэйнта нахуй, сказал ему, что его никто не любит, и что он меня заебал. В поезде я немного поплакал, но в остальном держался чрезвычайно зрело, разумно и целеустремленно.

Моими ближайшими задачами после Великого Бана были: найти нового хедлайнера для моего безнадежного рок-фестиваля, успеть домой к доставке продуктов из Окадо, отвезти Джас на встречу по поводу ее временного исключения из школы, а затем сразу после этого – на урок гитары в Суррей.

Поиск хедлайнера для фестиваля без бюджета и без публики шел примерно так же хорошо, как и можно было ожидать. Заказ из Окадо, напротив, прошел немного лучше ожидаемого, то есть они действительно привезли то, что мы заказали, а не случайную хрень, которую невозможно использовать и которую они упорно называют «необходимой заменой».

В итоге школьная встреча оказалась самой спокойной частью дня. Джас сказала все, что должна была сказать, а мне показалось, что я довольно удачно балансировал между «отстаивать ее интересы» и «не подрывать сам процесс». Было решено внести некоторые изменения в ее индивидуальный образовательный план, а еще обсуждалось участие школьного психолога, чтобы Джас и Триш могли пройти через дисциплинарную процедуру в более конструктивном формате. В общем, мне показалось, что мы отделались довольно легко.

Хотя Джас все-таки настояла, чтобы по дороге к маме мы заехали в супермаркет.

– Больше я это ебаное карри есть не собираюсь, – заявила она, проводя через кассу самообслуживания бутылку тайского рыбного соуса и упаковку куриных грудок.

– Особое карри, – сказал я, – это многолетняя традиция семьи О’Доннелл.

– Это дерьмо.

– Традиционное дерьмо.

Джас начала складывать покупки в пакет.

– Значит, заведем новую традицию.

Та маленькая часть меня, которая отчаянно хотела, чтобы Джас почувствовала себя частью семьи, слегка умилилась. Это ведь хорошо, правда? Если она чувствовала себя вправе создавать семейные традиции? Традиции семьи О’Доннелл-Блэквуд-Джонсон.

Я достал карту, чтобы расплатиться, и Джас посмотрела на меня с глубочайшим подозрением.

– Я сама заплачу. У меня есть деньги.

– У тебя есть карманные деньги, – возразил я. – Которые даю тебе я. Чтобы ты тратила их на… не знаю. – Я попытался придумать, что покупают подростки, чтобы это не звучало снисходительно. – На свои подростковые дела.

– Это для меня. Я не хочу есть карри.

– Я не позволю тебе тратить собственные деньги на куриные грудки. Особенно если мы оба будем их есть. Это… это просто фундаментально неправильное родительство.

Джас посмотрела на меня так, словно я плюнул ей в лицо. Или – я не был уверен, но начинал подозревать, что попал ближе к цели – словно я оскорбил ее мать.

– Я просто хочу сказать, – очень быстро и очень осторожно начал я, – что я здесь, и у меня уже кошелек в руках. Это очень мило с твоей стороны, но… мне самому понадобилось много времени, чтобы это понять, так что я не виню тебя за недоверие… другим людям тоже можно позволять делать что-то для тебя.

Джас ничего не ответила, но заплатить позволила мне. Правда, всю оставшуюся дорогу до Паклторп-он-зе-Уолд молчала.

Когда мы приехали, мама открыла дверь, и навстречу нам радостно выскочили две собаки Джуди. Ладно, выскочили к Джас – мама просто обрадовалась мне.

– Mon caneton. – Она обняла меня. – Chérie. – Потом обняла Джас. – Почему у тебя пакет с курицей?

– Я готовлю ужин, – ответила Джас.

Мама заметно приуныла. Но надо отдать должное Джас: она все сделала как надо. Мама изобразила огорчение ровно в той мере, чтобы выглядеть трагической фигурой, но не настолько, чтобы кто-то заподозрил, будто ее это действительно задело.

– Но особое карри!

– Это дерьмо, – сообщила ей Джас. – Я готовлю суп.

– А это даже приятно для разнообразия, – сказала Джуди, появляясь в дверях. – Я вообще люблю супы. Напоминают мне моего дедушку.

– Он был любителем супа? – осторожно уточнил я.

Джуди покачала головой.

– Нет, но однажды он швырнул в викария супницу, полную минестроне. Уже не помню почему, но с тех пор каждый раз, когда вижу бульон, вспоминаю его.

С видом показного отступления мама вскинула руки.

– Ну и ладно. Отвергайте особое карри. Думаете, мне есть дело? Вот когда я умру, Люк, тогда ты скажешь себе: «Помнишь, как мама готовила особое карри?» А потом ответишь: «Помню, Люк. Но теперь она умерла, и особого карри у нас больше никогда не будет».

Я уже закатывал глаза, но Джас, которая сама по себе была ходячим закатыванием глаз в джинсах и плохо сидящем свитере, восприняла это неожиданно серьезно.

– Не обязательно. Если хочешь, можешь готовить карри.

– Пусть, – вмешалась Джуди, – девочка готовит.

– Я и позволяю девочке готовить.

Мама мягко оттеснила нас в сторону и величественно вплыла в дом.

– Я просто напоминаю девочке и своему ужасному сыну, что однажды умру, и тогда они наконец начнут меня ценить, а я буду смотреть на них с того света и говорить: «Так вам и надо обоим».

– Снизу, – поправил я ее. – Смотреть ты будешь снизу.

Мама тихонько рассмеялась.

– Это очень мило с твоей стороны, mon caneton, но недаром говорят, что у дьявола лучшие песни. А теперь…

Она хлопнула в ладоши.

– Пока я еще жива, вам обоим стоит войти в дом.

Я вздохнул.

– Перестань. Ты всех нас переживешь.

Джас пробормотала себе под нос что-то, очень похожее на:

– Нет, не переживет.

Но я предпочел не развивать тему.

Следом за ней на кухню ушли обе собаки – Эжени и Камилла, и я был процентов на девяносто уверен, что там они причинят не больше вреда, чем мама или я. Сам же я отправился в гостиную к остальным условно взрослым людям.

– Извини за карри, – сказал я маме, хотя мы оба знали, что вовсе не извиняюсь. – Но Джас знает, что делает. Дома она почти все готовит себе сама.

– Правда? – мама заинтересовалась. – И что именно?

– Супы. Что-то с рисом. В основном пока мы с Оливером спим.

Джуди издала мечтательный вздох.

– Ах, возвращает воспоминания. У меня тоже был муж. Любил готовить, пока я спала.

– Как мило, – сказал я. – И что он готовил?

– Метамфетамин.

Я должен был это предвидеть.

– Так…

Я решительно увел разговор подальше от тяжелых наркотиков.

– Как вообще дела?

– Мы ужасно расстроены убийствами, – внезапно серьезно сказала мама.

Нет. Только не снова.

Несмотря на тревожную смертность среди мужей Джуди, на этот раз речь точно не шла о настоящих убийствах.

Я постарался сохранить спокойный тон.

– Какими еще убийствами?

– О, да. – Мама выглядела искренне огорченной. – Сначала та милая девушка Айша. Потом женщина-полицейский. Потом Джон. Потом Мэтт. Мы ужасно переживаем, кто будет следующим.

– Если что-нибудь случится с Андреа, – доверительно сказала Джуди, – честно говоря, я не знаю, что мы будем делать.

Я быстро перебрал в памяти список вещей, о которых могла говорить моя мать. К счастью, он был довольно коротким.

– «Предатели Британии», первый сезон?

– И вот что я тебе скажу. – Мама сразу заговорила заговорщицким тоном. – Они, как говорится, устроили настоящую дымовую завесу. Фейтфулы совершенно не понимают, что происходит.

Джуди откинулась на спинку кресла.

– В следующем сезоне, старушка, мы с тобой их всех выведем на чистую воду.

– Только не надо, – сказал я. – Одного родителя на реалити-шоу мне более чем достаточно.

– Ты видел своего отца в последнем выпуске Celebrity Bake Off? – спросила мама. – Его киш был настоящим позором.

Наверное, это показатель того, насколько далеко мы с мамой продвинулись: тот факт, что Джон Флеминг выставил себя идиотом на национальном телевидении, не казался ни хорошим, ни плохим. Просто очередная слегка раздражающая деталь жизни. Вроде погоды или Эда Ширана.

– Между Strictly и объявлением участников Celebrity Big Brother я, должно быть, пропустил этот выпуск.

– Знаешь, раньше у твоего отца было гораздо больше достоинства. Если ему хотелось попасть на телевидение, он просто доставал член на церемонии «Грэмми».

Я закрыл лицо руками.

– Может, не будем? Мне сейчас кажется, что у меня недостаточно душевных сил обсуждать член моего отца.

Мама всегда тонко чувствовала мое настроение – даже если мне приходилось выражать его через разговоры о членах. Она подошла и села рядом со мной на диван.

– Что-то случилось, mon caneton?

Этот вопрос подействовал как булавка на воздушный шарик. Только вместо шарика я был студнем. Я бессильно растекся по дивану огромной кучей пиздеца.

– Честно? Все довольно хреново. Я всегда понимал, что «НАВОЗЖ-Фест» – затея рискованная. Но весь расчет строился на том, что, даже если фестиваль получится полным говном, присутствия группы Сэйнта должно хватить, чтобы он продолжил нас финансировать.

Мама посмотрела на меня тем самым поддерживающим материнским взглядом.

– Это был хороший план.

– Нормальный план, – признал я. – Но у него был один крошечный недостаток.

– Какой? – поинтересовалась Джуди.

– Сэйнт оказался куском дерьма, который систематически отталкивает от себя вообще всех людей в своей жизни.

– Я знаю немало таких мужчин, – пожала плечами мама. – И с ними все равно работают.

– Подозреваю, потому что либо музыка была хорошей, либо деньги. – Я вздохнул. – А я пытался продать двум взрослым мужчинам с вполне устроенной жизнью идею: «Не хотите бесплатно поиграть посредственный панк-рок вместе с человеком, которого ненавидите?»

Джуди кивнула.

– Да, звучит как непростая продажа.

– Вот именно. Так что теперь у меня есть фестиваль, собранный на коленке, с невнятным планом, почти без участников, без рекламы и, если повезет, с хотя бы приемлемыми туалетами. И все это окажется грандиозной тратой времени и сил, если только не выйдет настолько круто, что Сэйнт сам приползет обратно, или настолько успешно, что мы сможем велеть ему засунуть свои деньги себе в задницу. А ни того ни другого не будет.

– И ты не думаешь, что способен сделать что-то одновременно крутое и успешное? – спросила мама с тем редким сочетанием искреннего сочувствия и абсолютной уверенности в моих способностях.

– Пока что у меня есть свадебная группа, мужской хор с крайне запутанной внутренней политикой и, если задуматься, неприлично дорогой кейтеринг.

Джуди ухмыльнулась.

– По-моему, отличный рецепт адского вечера.

– А это похоже на рецепт, который принесет кучу денег благотворительной организации про насекомых? – спросил я. – Потому что именно таким рецептом он должен быть.

Джуди подумала дольше, чем следовало бы.

– Нет. Больше похоже на рецепт того, как проснуться утром в стоге сена в чужих трусах.

– Ну тогда. – Мама окончательно перешла в режим «я сейчас все исправлю». И относился я к этому двойственно, потому что мне уже давно перевалило за тридцать и казалось странным все еще нуждаться в материнской поддержке. Но, с другой стороны, я отчаянно в ней нуждался. – Как ты думаешь, что потребуется, чтобы этот фестиваль заработал?

Все мое тело выразило капитуляцию.

– Понятия не имею. Чудо? Настоящие рок-звезды? Что-нибудь вроде той серии «Викария из Дибли», где появляется Кайли Миноуг и открывает для них деревенский праздник?

– Прости, Люк, – сказала мама, отнесясь к этому предложению гораздо серьезнее, чем оно заслуживало. – Кайли невзлюбила меня еще в восемьдесят восьмом, после того как я назвала ее «мыльной оперной пустышкой, возомнившей себя певицей». Оглядываясь назад, признаю, что время это заявление не пощадило. Но в свою защиту скажу: я тогда была очень под кайфом.

Как бы я ни любил Кайли, на самом деле я не рассчитывал на ход с «Викарием из Дибли».

– Ладно. Отложим Кайли про запас.

Но мама еще не собиралась сдаваться. Ни в отношении меня, ни в отношении моего объективно обреченного рок-фестиваля.

– И правда ничего нельзя сделать?

Я улыбнулся улыбкой, которая должна была выглядеть ироничной, а получилась жалкой.

– Только если ты не захочешь внезапно вернуться на сцену и начать тур именно с «НАВОЗЖ-Фест», одновременно представив кучу совершенно новых песен.

Мама пожала плечами тем самым галльским жестом, который я знал всю жизнь.

– Хорошо.

Мозг догнал услышанное далеко не сразу.

– Что значит «хорошо»?

– Значит, хорошо. Я устрою внезапное возвращение на сцену, начну тур с «НАВОЗЖ-Фест» и представлю несколько совершенно новых песен.

На этом этапе я уже не понимал, что делает мое лицо. Я вообще не понимал, какое выражение тут уместно, поэтому просто перебирал варианты наугад.

– У тебя есть несколько совершенно новых песен?

– Это смотря сколько считается несколькими, – задумчиво сказала мама.

Я замялся.

– Больше трех?

– О. – Мама выглядела совершенно спокойной. Будто только что не перевернула вверх дном несколько крупных кусков моей реальности. – Тогда да. Наверное, есть.

– Но… ты же бросила музыку?

Она снова пожала плечами. Я начинал понимать, что, если не считать Оливера, живу в мире людей, которые решают все вопросы пожатием плеч.

– Я бросила ту жизнь. После тяжелого расставания и появления ребенка я уже сказала все, что хотела сказать тогда. Но музыку я не бросала. Музыку нельзя бросить по-настоящему.

– Так почему? – Голос у меня неожиданно охрип. – Ты столько лет могла вернуться, но не возвращалась, потому что… потому что…

Я ненавидел даже думать об этом, не то что произносить вслух.

– Из-за меня?

Ее выражение сменилось с «что тебе нужно, чтобы наконец успокоиться?» на что-то гораздо мягче.

– Люк, ты мой сын. Мне неловко, когда ты ведешь себя как идиот.

– Прости, я просто…

– Перестань. Все это время я была счастлива. У меня есть сын, которого я люблю, и подруга, которую я люблю и чьих собак терплю…

– Полегче, старушка, – возмутилась Джуди. – Дружба имеет свои пределы. Люби меня – люби и мой зверинец.

– Замолчи, Джуди. У меня тут эмоциональный момент.

Мама снова повернулась ко мне.

– Когда проживешь столько же, сколько я, поймешь: перестаешь делить жизнь на «хочу» и «не хочу». У меня была карьера, и это было хорошо. У меня была семья, и это тоже было хорошо. Некоторое время семье было нужно, чтобы я не ездила в туры, и я с радостью этого не делала. А теперь, возможно, семье нужно, чтобы я снова поехала в тур. И я с радостью поеду.

Мне было трудно за ней поспевать. Но, возможно, именно в этом и заключалась проблема. Возможно, я слишком долго пытался удержать все под контролем. Слишком долго. Практически всю жизнь.

– Жизнь очень хороша, – сказала мама, – когда позволяешь ей быть такой.

– Но… но… – Я уже не был уверен, против чего именно возражаю. Возможно, просто по привычке. – А если… что если…

– Ты сейчас себе весь мозг сломал? – спросила Джас, возвращаясь с кухни с мисками супа, который пах и выглядел лучше всего, что мог бы приготовить любой из нас, кроме, возможно, Джуди.

– Люк запутался, – пояснила мама. – Потому что я предложила начать новый тур с его фестиваля, а он решил, что я старая и давно вышла в тираж.

– Я вовсе не считаю, что ты вышла в тираж, – немедленно возразил я. – Просто думал… не знаю… что все это уже осталось в прошлом.

– Так и есть. Но в прошлом у меня осталось много всего. Иногда я оборачиваюсь и смотрю на это.

Джас уселась на подлокотник рядом с мамой с такой естественностью, что мне одновременно стало и тепло, и чуть-чуть ревниво.

– И куда ты поедешь?

– Куда? – переспросила мама, явно уже тоже потеряв нить разговора.

– В тур.

– А. Вообще-то я еще не думала. Наверное, по обычным местам. Если только там тоже не решат, что я старая и вышла в тираж.

– Мам. – Теперь уже я звучал как раздраженный подросток. – Никто так не считает.

– Bon.

Мама хлопнула в ладоши.

– Тогда решено. Я отправляюсь в тур, и начнется он на фестивале Люка, а называться будет…

Она посмотрела на Джуди в поисках вдохновения.

– Что-нибудь вроде: «Вот я. Сейчас я нахожусь на другом этапе жизни, но этот этап тоже важен, и я пришла разделить его с вами».

– Eras? – предложила Джуди.

Мама кивнула.

– Parfait. Тогда он будет называться тур Eras.

– Кажется, это название уже занято, – сообщил я.

Лицо мамы перекосило выражение французского негодования.

– Не может быть.

– Тейлор Свифт уже использовала его.

– Это ужасно несправедливо. Сколько вообще может быть эпох у одной женщины? Ей всего двадцать два.

– Вообще-то она заметно старше двадцати двух, – заметил я.

– Нет. У нее есть песня про это.

– Эта песня вышла больше десяти лет назад.

– Не-еет, – простонала мама, внезапно выглядя по-настоящему расстроенной. – Этого не может быть.

Прежде чем мама окончательно провалилась в кроличью нору под названием «куда делось время», которой я сам изо всех сил избегал с тридцатилетия, Джас вернула разговор к практическим вопросам.

– Ты серьезно собираешься устраивать свое большое возвращение именно на его фестивале?

Она ткнула ложкой в мою сторону.

– Уверена, Люк прекрасно понимает, что делает, – с материнской убежденностью заявила мама.

– По-моему, мы уже достаточно убедительно доказали обратное, – ответил я.

Джас согласно кивнула.

– Именно.

А мама пожала плечами самым беспечным жестом из всех, что я когда-либо видел, а видел я их немало.

– Что ж. Тогда я буду знать, что делаю, за нас обоих.

В идеальном мире, где я был бы идеальным сыном, моя вера в мать была бы такой же непоколебимой и иррациональной, как ее вера в меня. Но мир не был идеальным, а я был настолько далек от совершенства, что если бы ты открыл словарь на слове «идеальный», прочитал определение, а потом подумал: «Кстати, совершенно не связано с темой, но этот Люк тот еще мудак», – это тоже было бы вполне уместно.

– Но фестиваль через шесть месяцев. Нельзя просто взять и организовать тур за шесть месяцев.

Мама улыбнулась.

– Mon caneton, ты забываешь. Я старая. Я живу на улице, названной в честь почтового отделения, которого больше не существует, в деревне с невероятно глупым названием. Но глубоко внутри… – Она доела последнюю ложку супа и поднялась на ноги. – Глубоко внутри я – ебаная сила природы. А теперь, Джас, пора на урок гитары. А после этого я собираюсь сделать несколько звонков.

Глава 33

Несмотря на то, как это ощущалось, до момента, когда государство наконец доверило нам полную ответственность за благополучие уязвимого подростка, прошло не больше времени, чем обычно требуется десятерым занятым взрослым, чтобы согласовать дату встречи. Если честно, разница оказалась почти незаметной. А день званого ужина лишь подтвердил эту теорию, с первых же минут превратившись в сплошную суматоху.

Началось все ни свет ни заря, когда Оливер поднялся и принялся выковыривать зерна из граната. Я бы с удовольствием помог, вот только понятия не имел, что такое ариллы и каким образом их вообще извлекают. К тому же это выглядело как одна из тех задач, для которых требуется острый нож, а последнее, чего кому-либо из нас хотелось, – это подавать гостям салат из перловки с добавлением крови из пальца Люка.

Поэтому я решил приносить пользу более мебельным способом. Наш обеденный стол, каким бы прекрасным он ни был, для одиннадцать человек все-таки не подходил, так что нам пришлось одолжить запасной у Джеймсов Ройс-Ройсов. Этот стол с тех пор, как мы в последний раз пытались устроить этот чертов ужин больше месяца назад, жил под лестницей. Я сдвинул оба стола вместе и начал накрывать их скатертями из натурального льна, которые Оливер купил в «Джон Льюис», когда мы впервые пытались устроить этот чертов ужин еще в прошлом году.

– Нет, нет, нет, – сказал он с порога, пока я разглаживал складки на первой скатерти.

Его пальцы были убийственно-красными от гранатового сока.

– Сначала защитные накладки.

– А разве скатерть не защищает стол?

Иногда, когда Оливер нервничал, мои дурачества помогали. Иногда действовали с точностью до наоборот. А иногда никто из нас не понимал, какой именно случай перед нами. Сейчас определенно был третий вариант.

– Скатерть, – сказал Оливер с немного отчаянной улыбкой, – делает все красивым и обеспечивает ограниченную защиту от пятен. Защитная накладка предохраняет стол от высокой температуры и серьезных проливаний.

– Ладно.

Поскольку жюри еще не вынесло вердикт, я решил поставить на игривость.

– Значит, накладка защищает стол, а скатерть защищает накладку?

– Понимаю, звучит немного нелепо, но это действительно работает.

– Тогда нам нужно что-нибудь для защиты скатерти, которая защищает накладку, которая защищает стол? Или скатерть уже предоставлена самой себе?

Выражение лица Оливера постепенно дрейфовало от «вообще-то шутка неплохая» к «господи, надеюсь, ты сейчас не издеваешься».

– Вещи, которые защищают скатерть, которая защищает стол, называются…

– Блядь. Подставки под тарелки.

Тот факт, что я буквально забыл о существовании подставок под тарелки, поставил жирную точку в моей, если честно, довольно вялой комедийной программе про столовое белье. Разложив их по местам, я последовал за Оливером на кухню.

– Помни, – сказал я как можно тверже. – Мы устраиваем этот ужин для людей, которые нам нравятся, потому что нам самим этого хочется. Это не экзамен, который можно завалить, и не ловушка, в которую можно угодить. Это просто ужин.

Он тыльной стороной запястья убрал волосы со лба, оставив на коже кроваво-красную гранатовую полосу.

– Разумом я это понимаю. Но я уже давно не готовил на таком уровне, и все оказалось сложнее, чем я помнил.

– Обещаю тебе, – сказал я с максимально возможной уверенностью, – это будет лучшая подборка левантийских мезе и прочих подобных вкусностей, которую кто-либо из нас когда-либо ел.

Я ненадолго задумался.

– Ну, кроме Джеймса, наверное. Но у него звезда Мишлен, так что это нечестное сравнение, потому что он находится в совершенно другой лиге.

Каким-то образом это помогло хотя бы наполовину.

– Я знаю. И ты прав. Просто… все это потребовало столько подготовки, что мне очень хочется, чтобы вечер прошел хорошо.

– И все пройдет хорошо, – сказал я своим самым спокойным, самым обнадеживающим голосом. – Это наши друзья. Они просто будут рады увидеть нас и друг друга. Мы со всем справимся.

То ли действительно успокоившись, то ли просто решив сделать вид ради моего спокойствия, Оливер кивнул и поспешил заняться каким-то очередным загадочным кулинарным делом, которое ждало его по списку.

Пока я забывал про подставки под тарелки и пытался напомнить Оливеру о существовании большой картины мира, Джас дежурила по Спаду. Она покормила его, вывела гулять, а к тому времени, как я решил, что стол выглядит настолько прилично, насколько я вообще способен его привести в порядок, вернулась домой, устроила Спада в манеже, вымыла руки и присоединилась к Оливеру на кухне, где пассеровала лук с видом настоящего профессионала.

Я не был настолько наивен – или, если уж на то пошло, настолько тайным избирателем консерваторов, – чтобы решить, будто отстранение от занятий пошло ей на пользу. Но я все же надеялся, что теперь, когда у нее появился шанс немного обжиться, теперь, когда она брала уроки гитары у моей мамы, теперь, когда мы с Оливером, возможно, сумели показать, что мы на ее стороне, она начинала чувствовать себя здесь хотя бы чуточку как дома.

– И ты уверен, что я ничем не могу помочь? – спросил я, маяча в дверях и всей душой надеясь услышать отрицательный ответ.

Если бы я до сих пор не понял, насколько сильно вся эта история со званым ужином давит на Оливера, то окончательно все осознал это в тот момент, когда вместо «О боже милостивый, нет» он ответил:

– Вообще-то там замочен рис, его надо поставить вариться.

Как оказалось, мы были спасены от выяснения того, насколько катастрофически я способен облажаться даже в таком нехитром деле, как сварить рис, потому что в дверь позвонили.

И ту неполную минуту, что мне понадобилась, чтобы дойти до прихожей, я был благодарен любой космической силе, избавившей нас от кастрюли подгоревшей каши, которую я неминуемо бы произвел на свет.

А потом я открыл дверь и вспомнил, что, раз для гостей было слишком рано, а для почты слишком поздно, это могло означать только неприятности.

Неприятности стояли на пороге в лице папы Соседского Мальчишки.

На нем были бежевые чиносы и синее поло, в руке он держал мяч для крикета, а выглядел так, будто готов был кого-нибудь убить.

– Ваша гостья…

– Приемная дочь, – поправил я.

– Ваша приемная дочь, – произнес он с такой дозой яда, что хватило бы на небольшое водохранилище, – только что, блядь, разбила нашу гребаную теплицу.

Я постарался не добавлять «наличие теплицы» в список причин, по которым считал родителей Соседского Мальчишки мудаками. Объективно я понимал, что теплицы – совершенно нормальная вещь и наверняка существуют люди, у которых есть теплицы и которые при этом не мудаки. Но Семья Соседского Мальчишки обладала настолько мощной аурой мудачества, что она распространялась на все, что с ними соприкасалось.

– Когда это произошло? – спросил я, изо всех сил удерживаясь от «А вы уверены, что это не ваш невероятно дерьмовый ребенок?»

Папа Соседского Мальчишки прищурился в стиле «почему-ты-не-соглашаешься-со-всем-что-я-говорю?».

– Около часа назад.

Черт. По времени все сходилось. Около часа назад Джас гуляла со Спадом, а если мы срочно не изобретем переводчик с собачьего на английский, то алиби получится так себе.

– Я поговорю с ней, – сказал я.

– Вы уже сказали это в прошлый раз. – Папа Соседского Мальчишки повысил голос, что мне не совсем понравилось, но возразить было особенно нечего. – И посмотрите, к чему это привело.

Как бы сильно Оливер ни был занят готовкой, его паучье чутье на социальное неодобрение, должно быть, уловило сигнал тревоги, потому что он появился рядом со мной – в фартуке, вспотевший и слегка припорошенный какими-то специями.

– Здравствуйте, Ричард.

Ах да. Я и забыл, что папу Соседского Мальчишки действительно звали Ричардом. Настоящий Дик. Хотя не из тех Диков, чьи фотографии я любил получать.

То есть вообще-то из тех. В том смысле, что у нас с Оливером была целая внутренняя шутка про фотографии мужчин по имени Ричард. Но фотографию конкретно этого Ричарда я бы точно не хотел. Потому что он был диком.

– Здравствуйте, Оливер.

Папа Соседского Мальчишки кивнул ему с тем особым выражением, которое слишком явно сообщало, что более взрослым и разумным человеком в наших отношениях он считает именно Оливера.

– Я как раз говорил вашему партнеру, что с нашей теплицей произошел неприятный инцидент.

– Он обвиняет Джас в том, что она ее разбила, – пояснил я.

С видом человека, предъявляющего неопровержимое доказательство, папа Соседского Мальчишки протянул Оливеру мяч для крикета.

– Колин видел, как она бросила это в окно.

– Да неужели? – сказал я.

– Ах, вот как? – сказал Оливер.

Но, думаю, имели мы в виду совершенно разные вещи.

– Спасибо, что сообщили нам, – продолжил Оливер. – Уверяю вас, мы с этим разберемся.

– Уж постарайтесь.

Разговаривал он с Оливером, но посмотрел при этом демонстративно на меня.

Наверное, существовало какое-то правило взрослой жизни, о котором я не знал и которое делало фразу: «Уж постарайтесь» вполне нормальным способом завершить разговор с соседом. Во всяком случае, именно на этом папа Соседского Мальчишки закончил беседу, а Оливер направился обратно на кухню, где Джас гораздо успешнее меня справлялась с задачей не сжечь дом.

– Мы могли бы оставить это до конца ужина, – театральным шепотом предложил я. – Нет никакого смысла позволять этому испортить нам вечер.

Но мы не могли. По крайней мере, Оливер не мог. Это было не в его характере.

– Джасмин, мне нужно кое о чем тебя спросить.

Я увидел, как Джас почти мгновенно перешла в режим «бей или беги», но все же сумела взять себя в руки настолько, чтобы сказать сковородке с луком:

– Подожди, он почти готов.

– Мне нужно поговорить с тобой сейчас.

Мне, отметил я. Не нам.

Джас добросовестно выключила конфорку и повернулась к нему.

– Чего?

– Ричард из соседнего дома говорит, что ты разбила его теплицу.

Оливер изо всех сил старался говорить твердо, но не сердито. Не уверен, что это помогало.

– Не разбивала.

– Он говорит, что Колин видел тебя.

– Пиздит.

Оливер посмотрел на Джас, и от того, как именно он на нее посмотрел, у меня все внутри сжалось.

Когда я учился в школе, мы проходили «Убить пересмешника», и там есть момент в самом конце, где Аттикус Финч чуть ли не сдает собственного сына полиции, потому что считает, что тот, возможно, совершил убийство. И да, наверное, это прекрасная этика и все такое, потому что убийство – это плохо, а Аттикус Финч вдохновил примерно половину всех юристов на свете стать юристами.

Но лично мой главный вывод из этой книги всегда сводился к тому, что Аттикус Финч был чертовски херовым отцом.

И сейчас от Оливера исходила очень сильная энергетика Аттикуса Финча.

– И зачем ему это делать? – спросил он.

– Дети иногда врут, – заметил я.

Я очень старался не сказать «потому что он кусок дерьма», поэтому испытал куда больше удовольствия, чем следовало бы, когда Джас ответила:

– Потому что он кусок дерьма.

– Джасмин, – включил Аттикуса Оливер. – Это не помогает. Мы не злимся на т…

– Вам не за что злиться.

Джас теперь почти вжалась спиной в плиту, и мне показалось, что у нее дрожат руки.

– Потому что я, блядь, ничего не делала.

Оливер все еще держал в руке мяч-улику и очень медленно поднял ладони.

– Я не говорю, что ты это сделала.

– Еще как, блядь, говоришь.

С точки зрения Оливера, он честно этого не говорил. С точки зрения Джас, он, блядь, именно это и говорил.

– Джасмин, – сказал Оливер, по-прежнему цепляясь за убеждение, что, называя ее полным именем, он выглядит авторитетно, а не так, будто ему просто наплевать. – Я уже просил тебя следить за языком.

Я открыл рот, собираясь сказать… хоть что-нибудь. Я не знал что именно. Что-нибудь примиряющее. Что-нибудь сглаживающее углы. Но даже если бы мне удалось придумать идеальную волшебную фразу, способную все исправить, это не имело бы ни малейшего значения.

Мне бы все равно не дали ее произнести.

– Я, блядь, ничего не делала. – Джас не кричала, но до эффективных стратегий управления эмоциями ей сейчас было очень и очень далеко. – Как насчет, блядь, презумпции невиновности?

Я был самую малость горд Оливером за то, что он не пустился в длинную лекцию о бремени доказательства и различиях между стандартами доказательства в разных областях права. Хотя, если честно, возможно, было бы лучше, если бы пустился.

– Я просто пытаюсь понять, что произошло.

– Ну я-то, блядь, откуда знаю? – Голос Джас уже почти срывался в панику. – Я просто знаю, что это, блядь, была не я, но вы мне, блядь, не верите. Мне вообще никто никогда, блядь, не верит.

И тогда Оливер, мой бедный, милый, честный Оливер, сказал:

– Дело не в вере. Дело в правде.

Потому что для него это действительно было так.

Долгое время после того, как я узнал, чем Оливер зарабатывает на жизнь, я не мог понять, как можно защищать человека, не считая его невиновным. Но примерно после четырнадцатого объяснения до меня наконец начало доходить.

В его профессии ты верил не человеку. Ты верил системе – какой бы дерьмовой, сломанной и несправедливой она ни была, – и тем идеям, ради которых она вообще существовала. Ты защищал клиента не потому, что считал его безупречным ангелом, который никогда не сделал ничего плохого. И даже не потому, что видел в нем обычного несовершенного человека, который натворил немало всего, просто не того конкретного, в чем его обвиняли сейчас. Ты делал это потому, что добросовестная юридическая защита была его правом – кем бы он ни был и в чем бы его ни обвиняли. Даже если он был тем, что на профессиональном жаргоне, кажется, называли закоренелым преступником, который являлся в суд с настроем: «Ну что, покажем Короне, где раки зимуют?»

На кухне повисла тишина.

Джас смотрела на Оливера почти умоляюще – насколько вообще можно умолять, оставаясь при этом в ярости.

– Я. Этого. Блядь. Не делала.

И поскольку Оливер просто не мог поступить иначе, он ответил:

– Следи за выражениями.

Взгляд, которым одарила его Джас, был опасно близок к взгляду человека, которого только что предали.

После этого она вылетела из кухни.

Я бросился следом в коридор, но, по крайней мере, на этот раз она осталась дома. Я услышал ее шаги на лестнице и хлопок двери спальни.

Убедившись, что она не умчалась в дебри Хаверинга, я вернулся на кухню.

Оливер стоял посреди нее бледный и неподвижный, словно его пригвоздили к месту. На заднем плане тем временем убегал рис, который он успел поставить вариться, пока меня не было.

Я посмотрел на него. Потом на него и на предполагаемое орудие уничтожения теплицы, которое он так и сжимал в руке на протяжении всего разговора.

И сказал:

– Это не мячик Спада.

Глава 34

Я понимал, почему первым порывом Оливера, когда я указал ему на оправдательную улику в виде мяча, было метнуться к плите и заняться рисом. Я даже более-менее понимал, почему следующим его порывом оказалось спасение лука.

Но мне казалось, что мысль извиниться перед Джас за то, что он ее не поддержал, должна была прийти ему в голову хотя бы раз.

– Ты не собираешься перед ней извиниться? – спросил я.

– Перед Джасмин? – Оливер по-прежнему был больше занят луком, чем разговором. – Я понимаю, что она расстроилась, но, как я уже сказал, я ни в чем ее не обвинял.

Я рассеянно постучал крикетным мячом по столешнице.

– Хорошо, но она явно почувствовала, что ты ее обвиняешь.

Оливер повернулся ко мне вполоборота, и у меня возникло стойкое ощущение, что сейчас на сцену выйдет Язвительный Оливер.

– То есть я должен подойти к ней и сказать: «Мне жаль, что тебе показалось, будто я тебя обвиняю»? Из-за таких извинений люди теряют карьеру на YouTube.

– Мог бы сказать: «Прости, что не поверил тебе».

Надо отдать ему должное: этот вариант он действительно обдумал.

– Полагаю, мог бы. Но она отреагировала враждебно, и я опасаюсь, что, если мы подкрепим такое поведение, в будущем она начнет устраивать сцены еще чаще и еще серьезнее.

– Оливер, она человек, а не непослушный щенок.

Похоже, это он тоже обдумал.

– Даже так, мы не можем поощрять то, что она посылает авторитетных взрослых.

Я уже собирался возразить, что мы не должны быть для нее только авторитетными взрослыми. Что наша задача не сводится к дисциплине и правилам, а включает еще и безопасность, заботу и поддержку. Но тут на лестнице послышались шаги, и я прикусил язык, опасаясь ляпнуть что-нибудь вырванное из контекста и сделать ситуацию еще хуже.

Оглядываясь назад, я вспоминаю, на кухню она вошла почти непривычно спокойно. Когда Джас занялась начинкой для шиш-барака, Оливер бросил на меня взгляд из категории «я же говорил». Я был уверен, что он воспринимает это как доказательство эффективности своей твердой, но справедливой родительской стратегии. Но меня не отпускало беспокойство.

Впрочем, не настолько сильное, чтобы меня почти сразу не отвлекло другое обстоятельство: в мой дом вот-вот должны были прийти люди, которые обычно здесь не жили. Возможно, это был побочный эффект жизни с Оливером. Возможно, следствие того, что я ненавидел себя уже не так сильно, как раньше. Как бы то ни было, едва мы официально вступили в фазу Ожидания Гостей, а ужин Оливера достиг того уровня сложности, при котором его уже следовало считать Полноценным Приемом, даже мой обычно хаотичный мозг намертво зациклился на каждой пыльной поверхности, каждом неподметенном углу и каждой неубранной кружке.

Поэтому, когда гости прибыли, я в последнюю минуту драил унитаз.

– Подождите, – крикнул я вниз. – Сейчас буду.

Так быстро, как только смог, я спустил воду, поставил ершик на место и помчался вниз.

– Отличные перчатки, – заметил Питер, когда я открыл дверь, все еще в своих резиновых «Мэриголдс». – Но если это секс-вечеринка, предупреждать надо было заранее.

Я безуспешно попытался стащить с пальца желтую резину.

– Нет. Абсолютно нет. Просто обычный званый ужин без секса. Заходите.

Дженнифер и Питер повесили пальто в прихожей и последовали за мной в столовую, где их встретил Оливер – все еще слегка взъерошенный и все еще занятый готовкой.

– Привет, Оливер, – тепло усмехнулась Дженнифер. – Люк как раз рассказывал нам, что это фетиш-вечеринка.

Оливер рассмеялся. Я не мог не отметить, что это был его смех из категории «я-хорошо-нахожу-общий-язык-с-людьми», который звучал куда менее искренне, чем смех «я-с-треском-провалил-попытку-сделать-вид-что-мне-смешно», обычно предпочитаемый мной.

– Люсьен, – произнес он с напускной строгостью, – это вообще-то должен был быть сюрпр…

На кухне запищал таймер, и мне показалось, что в воздухе появился легкий запах подгоревшего.

– Одну минуту. Располагайтесь.

– Располагайтесь без всякого сексуального подтекста, – добавил я, хотя, если честно, мои наполовину снятые резиновые перчатки звучали не слишком убедительно.

– Теперь мне даже немного обидно, – сказал Питер.

И я не мог решить, было ли это проявлением полной неспособности считывать атмосферу в комнате или, наоборот, безупречного умения это делать.

Но прежде чем я успел прийти к какому-либо выводу, в дверь снова позвонили, и Оливер высунул голову из кухни.

– Люсьен, ты не мог бы…

Я наконец стянул вторую перчатку и тут же обнаружил новую проблему: теперь я просто стоял с парой резиновых перчаток в руках и совершенно не представлял, куда бы их пристроить так, чтобы это выглядело естественно.

– Уже иду, – бросил я через плечо и отправился впускать следующую пару гостей.

– Привееееет, – пропел Джеймс Ройс-Ройс, заключая меня в фирменное ройс-ройсовское объятие, в то время как второй Джеймс Ройс-Ройс за его спиной беззвучно помахал рукой в знак приветствия.

В столовой Оливер, прекрасно понимая, что устраивает ужин для профессионального повара, снова появился в дверях.

– Закуски будут готовы через несколько минут. И я уверен, что остальные гости тоже скоро прибудут.

– Кроме Бридж, – добавил я. – Она почти наверняка опоздает.

Оливер бросил на меня взгляд, полный надежды.

– Кто знает, может, в этот раз все пройдет гладко.

Я вытащил телефон и открыл чат «В порядке ли гетеросексуалы (Remix про званый ужин)».

– Последнее сообщение от нее пришло двадцать минут назад. Там написано: «КАТАСТРОФА С НЯНЕЙ НАЧИНАЙТЕ БЕЗ НАС». Все капсом и с кучей опечаток.

– Возможно, все не так плохо, как ей кажется, – сказал Оливер с большим оптимизмом, чем уверенностью. – Обычно все оказывается хотя бы немного лучше, чем она думает.

Что-то снова запищало.

– Сейчас вернусь. У меня разогреваются питы.

Но прежде чем кто-либо успел сказать хоть что-нибудь про питы, еду или вообще про что угодно, Джеймс Ройс-Ройс выхватил телефон.

– Я вам уже показывал фотографии Малыша Джея на трехколесном велосипеде?

Честно говоря, я не помнил. Да и что, по его мнению, мы должны были ответить?

«Вообще-то, Джеймс, мы уже столько насмотрелись на фотографии твоего гребаного младенца, что этого хватит до конца жизни. И даже после смерти. Даже если нас выкопают через сто сорок лет, чтобы освободить место под новый жилой комплекс».

Кроме того, я был почти уверен, что рассматривать фотографии чужого очаровательного ребенка сейчас меньше всего хотелось Питеру и Дженнифер. В конце прошлого года они решились еще на один цикл ЭКО, и результат оказался примерно таким же успешным, как и все предыдущие. Но когда Джеймс Ройс-Ройс вплыл в столовую и задал свой очередной гребаный вопрос, они натянули мужественные улыбки и выдали вполне убедительное:

– Ой, какой же он милый.

Хотя, поскольку следующими появились Брайан и Аманда, оказалось, что планка для «вполне убедительно» находится не так уж высоко.

– А я-то думал, – сказал Брайан, заглядывая через плечо Джеймса Ройс-Ройса, – что эта вечеринка будет зоной, свободной от детей.

– Физически, – крикнул из кухни Оливер, – но не концептуально. Если, конечно, вы не хотите, чтобы я начал наказывать за мыслепреступления.

– Я за, – сказала Аманда, с грохотом ставя на стол бутылку рома Stroh 80. – Каждый, кто упоминает детей, пьет шот.

Дженнифер посмотрела на бутылку.

– Знаете, а я, пожалуй, не откажусь.

Оливер, уже опасно близкий к тому виду напряжения, который обычно ничем хорошим не заканчивался, снова появился в дверях.

– Вы не превратите этот вечер в алкогольную игру. И вообще, в доме находится несовершеннолетняя.

– Блядь, серьезно? – Брайан выглядел почти оскорбленным.

– Мне четырнадцать! – крикнула Джас с кухни.

Брайан заметно расслабился.

– Слава яйцам. Значит, уже достаточно взрослая, чтобы мы могли говорить «блядь», верно?

– Нет, – твердо сказал Оливер.

– Да, – не менее твердо сказала Джас.

– По-моему, это ситуация из серии «технически можно, но, наверное, не стоит», – предложил я.

Это должно было стать компромиссом. Вместо этого я сумел разозлить всех троих.

Поскольку все гости, способные прийти вовремя, уже собрались, а Бридж опаздывала на привычном для Бридж уровне – или, в нашей новой реальности, на уровне Бридж-и-Тома, – Оливер начал подавать закуски.

– Прошу прощения, – сказал он. – Нам придется начать. Иначе все безнадежно испортится.

Дженнифер устроилась на одном из слегка разномастных стульев и разложила салфетку на коленях.

– Если кто и отнесется к этому спокойно, так это Бридж. Не думаю, что она ела закуски хоть раз после школы.

– В университете, – сказал я, – мы специально говорили ей время на час раньше. Проблема в том, что она это раскусила. Мы перестали так делать, а потом у всех окончательно сбилось чувство времени, и…

– Итак, – объявил Оливер, нечаянно перебивая меня, – сегодня мы начинаем с левантийского мезе.

При откровенно угрюмом содействии Джас он начал расставлять на столе миски и тарелки, наполненные плодами своего труда. И труда Джас. Моего труда там было значительно меньше.

Результат оказался… неоднозначным.

Салат был хорош. Или настолько хорош, насколько вообще может быть хорош салат, то есть вполне приличен. Но даже я видел, что хумус получился зернистым, а специи осыпались с крекеров с заатаром.

Рационально Оливер, безусловно, понимал, что не соревнуется с нашими друзьями. И уж точно не с Джеймсом Ройс-Ройсом, который, если кто вдруг забыл, однажды испек колбасную плетенку для самой королевы.

Но в званых ужинах всегда есть элемент негласного испытания.

А поскольку мы давно ничего подобного не устраивали, напряжение только возрастало.

Последний такой ужин был у Бридж, еще до рождения ребенка, и тогда она просто поставила на стол гигантскую запеканку из макарон, раздала всем миски и велела накладывать самим.

До этого мы собирались у Прии, которая, несмотря на протесты подруг, вообще отказалась готовить и настояла, чтобы мы заказали еду навынос, как выразилась она сама, – «как нормальные люди».

С другой стороны, Брайан и Аманда однажды устроили настоящий средневековый пир из трех блюд, а Питер с Дженнифер приготовили нечто очень похожее на то, что сейчас пытался сделать Оливер.

Хотя между ними была одна существенная разница.

Питер и Дженнифер оба были тайными гастрономическими фанатиками. Ни одному из них не приходилось готовить с огромным жерновом по имени Люсьен, привязанным к шее.

– Выглядит замечательно, – сказал Питер.

Именно так говорят люди, которые очень стараются быть любезными.

Когда кто-то смотрит на большой, разнообразный стол, приготовленный другим человеком, и говорит: «Выглядит замечательно», это обычно означает, что ничего конкретно хорошего ему в голову не приходит.

Джеймс Ройс-Ройс тем временем методично исследовал салат из булгура и граната.

– Не хочешь маленький профессиональный совет? – спросил он. – И, практически не дожидаясь ответа, продолжил: – Раз уж ты выбрал рецепт с таким количеством граната, неплохо было бы чем-нибудь уравновесить терпкость зерен. Например, добавить немного хорошей греческой феты.

С поразительным самообладанием, особенно если учесть, сколько сил он угробил на извлечение этих самых ариллов – я, кстати, до сих пор не был до конца уверен, что такое ариллы, – Оливер ответил:

– Спасибо, Джеймс. Полезный совет.

– А питы просто замечательные, – сказала Аманда, сворачивая весьма скромное количество неидеального хумуса в маленький рулетик. – Я однажды пыталась печь их сама, но у меня никогда не получалось сделать их такими мягкими и ровными.

Оливер не покраснел, но выглядел слегка смущенным.

– Вы очень добры, но они покупные. Я всего лишь разогрел их в духовке.

Где-то в глубине души я понимал, что не стоит говорить: «И справился с этим просто охуенно».

Проблема была в том, что эта часть души никак не контролировала мой рот.

К счастью, мне не пришлось наблюдать последствия собственной неловкости, потому что в дверь позвонили, и я вскочил открывать с такой скоростью, будто мой стул только что загорелся.

– Простите за опоздание, – сказал Том, уже стягивая пальто. – Помните, как наша няня заболела золотухой?

– Это была не золотуха! – крикнул из столовой Брайан.

– Нет-нет, – бодро отозвалась Бридж. – Оказалось, именно золотуха. Она ездила отдыхать в регион повышенного риска.

– Так что мы нашли другую, – продолжил Том, пока я вел их в столовую и все начинали рассаживаться по местам, – но она отправилась на одну из этих экскурсий по местам Джека Потрошителя.

Я откинулся на спинку моего не загоревшегося стула.

– Если эта история закончится убийством…

– Не говори глупостей. – Бридж в знак поддержки зачерпнула зернистого хумуса. – Она сбежала с экскурсоводом.

Том кивнул.

– Не могу сказать, что сильно удивился. У Чел всегда была слабость к девушкам в цилиндрах.

– В общем, – продолжила Бридж, – следующая няня выиграла полностью оплаченную поездку в Париж и отменила все в последний момент. Та, что была после нее, сломала обе ноги в автокатастрофе. Следующая упала в клетку с гиенами…

– Боже мой. – Джеймс Ройс-Ройс прижал ладони ко рту. – Какой ужас.

– Да с ней все было нормально, – сказал Том, благоразумно обходя хумус стороной. – Как выяснилось, гиены обычно нападают на людей только тогда, когда чувствуют угрозу. Но она все равно сильно перенервничала и решила, что не готова сидеть с ребенком сразу после такого. А потом следующая…

– Стоп, – поднял я палец. – Сколько нянь вы вообще перебрали ради одного вечера?

– Четырнадцать, – ответила Бридж. – Это был сущий кошмар.

После этого атмосфера наконец опустилась до комфортного уровня нормальности.

Провал закусок Оливера задел, но все остальные тактично сделали вид, что ничего не заметили, и погрузились в разговоры, которые неизбежно возникают, когда ты незаметно для себя давно вышел из возраста постоянных тусовок.

Мы вполне неплохо – ладно, терпимо; ладно, просто кое-как – поддерживали связь друг с другом по отдельности. Но когда собирались вместе всей компанией или хотя бы значительной ее частью, динамика оказывалась совсем другой. И мы явно успели растерять навык.

После того как мы уничтожили весь салат – то ли с избытком ариллов, то ли с недостатком феты, – весь разочаровывающий хумус и все недополучившие специй крекеры, какие только можно было разумно употребить в пищу, Оливер начал убирать тарелки перед подачей горячего.

– Далее, – объявил он, все еще тревожно застряв в режиме закадрового голоса кулинарного шоу, – мы будем подавать шиш-барак с маслом из кедровых орехов и зеленым салатом.

– Знаешь, тебе совершенно не обязательно делать эти объявления, – заметила Дженнифер. – Это абсолютно добровольная программа.

– О, но так же гораздо веселее, – возразил Джеймс Ройс-Ройс. – Если честно, именно ради этого я и стал шеф-поваром.

Второй Джеймс Ройс-Ройс одарил его редкой улыбкой.

– Это правда. Он и дома так делает.

– Что? – спросил Том. – Перед каждым приемом пищи?

– Завтрак. Обед. Ужин. Перекусы. Полдники.

– Клевета. – Джеймс Ройс-Ройс изобразил театральное негодование. – Перед полдником я этого не делаю. – Он выдержал паузу. – Ну, если только это не полдник с печеньем.

Вернувшись из кухни, Оливер начал расставлять неглубокие миски с затейливыми пельмешками для мясоедов и маленькое блюдо с рисом и чечевицей для себя, название которого я честно выслушал ровно один раз, а потом немедленно забыл.

– А вот это, – торжественно провозгласил Джеймс Ройс-Ройс, – выглядит по-настоящему особенным.

И на этот раз он был прав.

Закуски вышли сомнительными, но шиш-барак удался на славу. По крайней мере, насколько я мог судить.

И это было вполне справедливо, учитывая, что последнюю неделю Оливер только и делал, что подстраховывался на случай любых кулинарных катастроф и почти каждый вечер готовил пробную порцию.

Если честно, меня уже начинало слегка подташнивать от одного вида шиш-барака, но среди жертв, которые приходится приносить ради хорошей вечеринки, эта была вполне терпимой.

Питер, прикончив первый пельмешек и немедленно взявшись за второй, энергично закивал.

– Правда очень вкусно. Нет, серьезно. Очень вкусно.

– Особенно для человека, который сам не ест мяса. – В голосе Джеймса Ройс-Ройса звучало совершенно искреннее восхищение коллеги-повара. – Не имея возможности пробовать блюдо по ходу приготовления, добиться такого результата просто впечатляюще.

Наконец начав расслабляться, Оливер с вежливой благодарностью кивнул в ответ на похвалу друзей.

– Спасибо.

Скромно опустив взгляд, он отломил кусочек от своей порции и отправил его в рот.

Он успел прожевать буквально пару раз, прежде чем резко побледнел, отложил вилку и выплюнул что-то в салфетку с максимально возможной деликатностью для человека, которому вообще пришлось что-то выплевывать за столом.

– Все… – начал я. – Все нормально?

С совершенно непроницаемым лицом Оливер взял нож и принялся осторожно ворошить содержимое своей миски с муджадарой.

Через несколько секунд он поднял взгляд на Джас.

– Джасмин, ты положила баранину в мою муджадару?

На губах Джас медленно появилась нехорошая улыбка.

– Да, – ответила она.

А потом, когда челюсть Оливера напряглась, а губы превратились в тонкую жесткую линию, добавила:

– Видишь, как это работает? Ты задал вопрос. Я ответила. Я, может, и травмированная, но я не ебаная лгунья.

Глава 35

Знаете этот момент в фильме ужасов, когда все вдруг понимают, что все это время ели человечину, и за столом повисает мертвая тишина, нарушаемая лишь звоном отложенных приборов, а люди старательно избегают смотреть друг другу в глаза?

Вот примерно так все и было. Только без каннибализма.

– Ты хоть понимаешь, – начал Оливер, и, учитывая все, что я знал о Джас, фраза «ты хоть понимаешь» была, пожалуй, худшим возможным началом, – насколько неправильно…

Ладно, нет. Вот это уже было худшим возможным началом.

– Нет, – отрезала Джас. – Потому что я же не отличаю хорошее от плохого, да? Я та самая девчонка, которую постоянно отстраняют от занятий, которая запихивает детей в мусорные баки, бьет окна и подбрасывает мясо в чечевичную похлебку, потому что моя долбанутая мамаша испортила мне жизнь. Помнишь?

Праведное негодование Джас слегка подрывало то обстоятельство, что три из этих четырех пунктов она действительно совершила.

– Джасмин, – спокойно произнес Оливер. – Иди к себе. Мы обсудим это позже.

На мгновение мне показалось, что сейчас она рассмеется ему прямо в лицо. Не метафорически. Буквально.

– Господи боже. Ты что, отправляешь меня спать без ужина? И что же я теперь буду делать? А потом еще и пони отберешь?

– Джасмин. – Почему Оливер до сих пор считал, что повторять ее полное имя снова и снова может быть хорошей идеей, для меня оставалось загадкой. – Иди в свою комнату. И оставь телефон.

Я ожидал, что за телефон она все-таки поборется, но к этому моменту Джас уже слишком глубоко погрузилась в состояние абсолютного похуизма. Она выдернула телефон из кармана и швырнула его через стол Оливеру.

– Ладно. Отлично. Как скажешь.

Она направилась к двери, но каким-то образом, каким-то невероятным образом, Оливер еще не закончил.

– Джасмин, пожалуйста, не надо просто говорить «ладно, отлично, как скажешь» и уходить.

– Ты велел мне идти в свою комнату, – сказала она, обернувшись через плечо. – Я иду в свою комнату.

Я протянул руку и положил ладонь Оливеру на предплечье.

– Отпусти ее, – сказал я. – Пожалуйста. Мы все-таки ужинаем.

Возможно, все дело было в слове «пожалуйста». Перед социальной вежливостью Оливер почти никогда не мог устоять. Ну и еще потому, что ему, вроде как, было не наплевать на меня. Так или иначе, он больше ничего не сказал, и Джас воспользовалась шансом исчезнуть настолько незаметно, насколько вообще возможно после сцены масштаба локального апокалипсиса.

– Знаете, – заметил Брайан, – если бы я мог быть уверен, что мой ребенок вырастет таким, я бы почти согласился завести детей.

– Когда это будет твоя гребаная матка, – отозвалась Аманда, – тогда и поговорим.

Под моей ладонью рука Оливера едва заметно дрожала.

– Джасмин во многом замечательная девочка, – осторожно сказал он. – Но приемное родительство не обходится без трудностей.

– Может, просто забудем об этом и поедим? – предложил я. – Кстати, что ты собираешься делать с ужином?

Оливер смотрел на свою оскверненную муджадару.

– Если честно, думаю, обойдусь без нее. Потом приготовлю себе что-нибудь еще.

Мясоеды за столом виновато вернулись к своему шиш-бараку.

И примерно столько времени, сколько требуется, чтобы съесть один пельмень, мы просидели в неловком молчании, пока Бридж, явно пытаясь спасти разговор, не подала голос:

– Полагаю, мне уже можно мучить людей детскими фотографиями? Это немного… – она смущенно улыбнулась, – стереотипно для новоиспеченной мамы, но что поделать. Я новоиспеченная мама.

Телефон Джеймса Ройс-Ройса уже оказался у него в руках.

– Раз уж пошла такая пьянка, у меня тоже есть несколько потрясающих фотографий Малыша Джея, которые я вам еще не показывал.

Брайан и Аманда обменялись усталыми взглядами.

– По-моему, – сказала Аманда после мгновения безмолвной супружеской телепатии, – это все-таки лучше, чем сидеть и смотреть, как Оливер не ест рис.

– Простите, я опять неудобно веганствую.

Он попытался сказать это легко и непринужденно, но после того, как его обманом заставили съесть мясо, а затем он публично поссорился с приемной дочерью, беззаботность давалась ему не слишком убедительно.

Именно поэтому Аманда тут же начала:

– Да я совсем не это имела в виду…

Но договорить не успела, потому что ее моментально заглушили Бридж и Джеймс, которые принялись демонстрировать фотографии своих детей с таким энтузиазмом, будто предлагали гостям лучшее блюдо вечера.

– А вот он снова на своем трехколесном велосипеде.

– А вот она переворачивается на живот.

– А здесь он стоит на одной ноге. Между прочим, большинство детей не умеют так до четырех лет.

– Его придерживали, – уточнил второй Джеймс Ройс-Ройс.

– Ни в одной книге не написано, что придерживать нельзя, – немедленно возразил первый.

Бридж, перегнувшаяся через стол, чтобы показать мне свои фотографии, наконец села нормально.

– Отэм только начала пускать слюнявые пузыри. Это так мило.

Джеймс Ройс-Ройс серьезно кивнул.

– Для пяти месяцев это важный этап развития. Хотя я абсолютно уверен, что Малыш Джей начал делать это еще когда ему было всего…

– Джеймс. – Бридж, казалось, поморщилась всем телом. – Может, не надо?

– Не надо чего? – спросил Джеймс Ройс-Ройс с такой неподдельной невинностью, что мне даже почти стало совестно.

– Не надо, – неуверенно начала Бридж, – эм… Не надо каждый раз, когда я рассказываю что-то про Отэм, тут же сообщать, что Малыш Джей сделал это раньше, лучше или вообще первым в истории человечества.

Даже Джеймс Ройс-Ройс, при всей своей любви к драматическим эффектам, не так уж часто прибегал к жесту «кончики пальцев прижаты к груди – как вы вообще могли такое сказать?!». Сейчас он это сделал.

– Что ж, прошу прощения за то, что горжусь своим сыном.

– Да не в этом дело, что ты им гордишься, – попыталась объяснить Бридж.

– Просто ты заполняешь собой все пространство, – вставил Том.

Джеймс Ройс-Ройс демонстративно сделал глубокий вдох.

– Все пространство.

– Для нас это все новое, и это здорово, – в голосе Бридж появились умоляющие нотки. – Но трудно чему-то радоваться, когда ты не даешь нам ни минуты просто… ну, порадоваться.

Если жест «кончики пальцев к груди» был редкостью, то теперь Джеймс Ройс-Ройс повысил ставки до полноценной позы оскорбленного мученика со скрещенными на груди руками.

– О нет. Возникло пространство, которое не посвящено исключительно восхвалению биологического ребенка гетеросексуальной пары. Что же нам теперь делать?

– Во-первых, – сказал Том куда резче, чем я когда-либо от него слышал, даже когда он меня бросал, – ни хрена не гетеросексуальной.

– И, разумеется, мы тоже рады за малыша Джея, – добавила Бридж, которая была психологически неспособна не попытаться увидеть хотя бы крупицу чужой правоты. – Но ты иногда бываешь немного…

К моему ужасу, она бросила в мою сторону откровенный взгляд «помоги».

– Немножко… подавляющим? – предложил я, намереваясь аккуратно перебросить мяч через сетку и лишь потом осознав, что на самом деле швырнул гранату.

– Подавляющим?! – возмутился Джеймс Ройс-Ройс.

– Не хочу показаться мудаком, Люк, – добавил второй Джеймс Ройс-Ройс, – но такое слово ты явно не в том смысле употребил.

Мне не стоило открывать рот. Потому что это неизбежно приводило к образованию лагерей. А как только люди разбивались на лагеря, все было кончено.

– Люк просто хочет сказать, – вмешалась Бридж, окончательно сделав раскол необратимым, – что я не единственная, кто это заметил. И не единственная, кого это задевает.

Джеймс Ройс-Ройс посмотрел на меня с выражением глубочайшего предательства.

– Это правда, Люк?

Я показал пальцами что-то вроде «самую капельку».

– Ну надо же… – На миг он выглядел по-настоящему задетым. – От нее я еще мог такого ожидать. Но я думал, что уж ты-то, как гей, поймешь.

И вот мы добрались до карты «плохого гея». Прекрасно.

– Эй, погоди. Это нечестно.

– И еще раз повторю, – сказал Том, глядя исподлобья, – лично я сейчас чувствую себя чертовски вычеркнутым из разговора.

– Я просто хотел сказать, – начал Джеймс Ройс-Ройс, а если уж что-то и способно окончательно добить спор, так это фраза «я просто хотел сказать», потому что ничего хорошего после нее никогда не следует, – что вам стоит посмотреть на это с нашей стороны. Приемное родительство, конечно, совсем другая история, но нам обоим пришлось пройти через бесконечные проверки, допросы и доказательства собственной состоятельности только ради того, чтобы получить то, что гетеро… – он осекся на полуслове, – разнополые пары воспринимают как нечто само собой разумеющееся.

Последняя секунда лингвистической коррекции ничуть не смягчила Тома, но он хотя бы отступил в свою обычную молчаливую ярость. Бридж же, для которой сама мысль о том, что кто-то может расстроиться, была почти невыносимой, выглядела так, будто вот-вот расплачется от смеси обиды, сочувствия и общей печали по поводу устройства мироздания.

А еще здесь же была Дженнифер, которая сидела очень тихо. И Питер сказал – совершенно очевидно от ее имени:

– Джеймс, дружище, поверь мне, далеко не все гетеросексуальные люди воспринимают наличие детей как нечто само собой разумеющееся.

Мне хотелось бы думать, что на месте Джеймса я справился бы лучше. Но кого я пытался обмануть? Я бы уже рассыпался на части. Особенно учитывая, что лагеря к этому моменту окончательно оформились в конфигурацию «Джеймс и Джеймс» против «буквально всех остальных».

Поэтому, если смотреть объективно, он вполне мог сказать что-нибудь и похуже, чем:

– Прости, Питер, но это все-таки совсем не одно и то же.

Ладно. Возможно, не намного хуже.

– Изви. Ни. Те. Меня. Блядь, – произнесла Дженнифер голосом настолько медленным и осторожным, что ярость и боль в нем почти можно было не заметить. – Хотите поговорить о проверках, ковырянии в личной жизни и бесконечных анкетах? Хотите поговорить о том, каково это – когда тебя заставляют чувствовать себя неполноценной?

– Ты не должна чувствовать себя неполноценной только потому, что не используешь собственное тело как инкубатор, – вмешалась Аманда.

Думаю, Аманда пыталась ее поддержать, но Дженнифер услышала совсем другое.

– Ну, как бы там ни было, именно так я себя и чувствую.

– И это какая-то долбанутая хрень.

Будем справедливы: Аманда имела в виду, что долбануто устроено общество. Но, опять же, Дженнифер услышала совсем другое.

– О, прости великодушно, Аманда, – огрызнулась она. – Я совсем забыла, что если мне больно от мысли, что у меня, возможно, никогда не будет собственных детей, то я автоматически становлюсь плохой феминисткой.

– А что вообще значит «собственных детей»? – тут же возмутился Джеймс Ройс-Ройс.

Оливер, который все это время просто смотрел в свою миску с рисом, чечевицей и злонамеренно подброшенной бараниной, медленно выдохнул.

– Мне кажется, это очень сложные темы, и очевидно, что мы все сейчас очень…

– О, ради всего святого, – почти прорычал Брайан. – Ты можешь хоть раз в своей гребаной жизни иметь гребаное мнение?

Ну вот. Мы благополучно миновали стадию образования лагерей и вступили в фазу поножовщины по принципу «все против всех».

Я успел только сказать:

– Эй.

Но Брайан уже набрал ход.

– Мы приехали сюда, – заявил он, – чтобы поужинать. А не затем, чтобы нам насильно запихивали в глотку всю эту детскую херню.

Более тихий из Джеймсов Ройс-Ройсов приподнял бледную бровь.

– Следи за выражениями.

– Ты наш друг, – взмолилась Бридж, уже совершенно открыто плача. – Тебе не должно быть наплевать на нашу детскую херню, потому что нам самим на нее не наплевать.

– Пожалуйста. – Аманда решительно поднялась на ноги. – Продолжайте рассказывать мне, на что мне следует обращать внимание и что я обязана считать важным. Именно этого я и жду от приятного званого ужина.

Дженнифер после своей вспышки снова смертельно притихла, но Питер, обнимавший ее за плечи, голос еще не потерял.

– Мне без разницы, на что вам не наплевать, а на что наплевать, – сказал он. – Но если бы вы могли хотя бы пять минут не обсирать жизненный выбор других, это было бы просто замечательно.

– Особенно, – добавил Джеймс Ройс-Ройс, – когда этот выбор дался такой дорогой ценой.

Теперь и Брайан стоял.

– Да, конечно. Потому что это мы все делаем неправильно, верно? Потому что нам не исполнилось тридцать, и мы не решили внезапно перекроить всю свою личность.

– Мы не перекраивали свою личность в одночасье, – запротестовала Бридж. – Просто… ну… это трудно объяснить.

Аманда скрестила руки на груди.

– Да-да. Мы с Брайаном все равно не поймем, верно? Потому что родительство – это волшебство, оно меняет жизнь, а мы добровольно лишаем себя высшего смысла существования, отказываясь приковать себя к голодной, визжащей прорве для денег на ближайшие двадцать лет.

– Ну, мне кажется, они все-таки рано или поздно перестают визжать, – вставил я.

В ответ Оливер одарил меня взглядом, который безошибочно переводился как: «Я люблю тебя, но это ни черта не помогло».

– Что ж, простите великодушно. – Джеймс Ройс-Ройс тоже поднялся. Второй Джеймс Ройс-Ройс сидел рядом и отчаянно пытался взглядом донести до него: «Пожалуйста, заткнись». – Но простая правда заключается в том, что с тех пор, как Малыш Джей появился в нашей жизни, пусть даже он и не наш биологический ребенок…

Он сердито посмотрел на Дженнифер, которая к этому моменту тоже плакала. Правда, плакала с той степенью самообладания, которая выдает профессионального юриста.

– Джеймс, – выдавила она. – Я правда не хотела…

– Никогда в жизни, – продолжал Джеймс Ройс-Ройс, – я не испытывал такой радости. И такой гордости. Особенно…

В нашем кругу никто не умел выглядеть настолько угрожающе, как Брайан. Наверное, дело было в бороде. Обычно она делала его похожим на более дружелюбную версию Тора.

Обычно.

– Особенно что? – спросил он. – Особенно по сравнению с такими эгоистичными мудаками, как мы с Амандой, которые до сих пор тратят свое время и силы на всякую херню, из которой все нормальные люди уже давно выросли?

– Если честно, ты и правда играешь в какое-то неприличное количество видеоигр, – заметил Том, чью способность метко поддеть я почти успел забыть за те десять лет, что прошли с нашего расставания.

– Особенно потому, – закончил Джеймс Ройс-Ройс, – что Малыш Джей всю жизнь будет жить под микроскопом. Потому что, если за ближайшие двадцать лет мир радикально не изменится, никто никогда не позволит ему забыть, что он приемный сын двух геев.

– Почти уверен, что Отэм тоже вряд ли когда-нибудь забудет, что она девочка смешанного происхождения, – отозвался Том, окончательно сменив гнев на выжигающий все вокруг сарказм. – Но мне каким-то образом все же удается не вести себя так, будто она второе пришествие Иисуса, Элвиса и Эйнштейна одновременно.

Были на свете костры, в которые Оливер всегда был готов сунуть руку еще раз, независимо от того, сколько раз уже обжигался.

– Мне кажется, – начал он, – очевидно, что сейчас все испытывают очень сильные эмоции, и…

Но прежде чем Брайан успел в очередной раз велеть ему заткнуться, сверху донесся оглушительный грохот.

Такой звук издает либо падающий шкаф, либо человек, принявший крайне неудачное жизненное решение.

Глава 36

Гости остались в столовой, предположительно продолжая рвать друг друга на части из-за вещей, в которых в основном были виноваты судьба, общество или вообще никто конкретно не был виноват. Мы с Оливером поспешили наверх, чтобы посмотреть, что стряслось на этот раз.

Шум донесся из ванной, и хотя обычно мы с огромной осторожностью врывались к кому бы то ни было – особенно к Джас, – сейчас дверь была приоткрыта, а грохот стоял настолько оглушительный, что казалось, будто произошло настоящее ЧП.

И на мгновение все именно так и выглядело. Настоящее ЧП из разряда «вызывайте скорую», потому что вся ванная была заляпана красным, словно мы очутились в заставке к сериалу «CSI: Место преступления Хаверинг».

Но Джас не выглядела раненой. Шокированной – да. Изрядно промокшей – да. Но точно не раненой. Кроме того, ее волосы были заколоты назад и примерно на две трети оставались влажными и ярко окрашенными, так что даже без навыков криминалиста я довольно ясно представлял себе, что произошло.

Что не помешало Оливеру спросить своим самым авторитетным тоном:

– И что, по-твоему, ты делаешь?

Я лишь возблагодарил богов родительства за то, что он не закончил фразу словами «молодая леди».

– Жарю курицу, – ответила Джас. – А на что это похоже?

Честно говоря, то, что делала Джас, больше походило на импровизированный погром. Дело было не только в том, что на стенах, полу и раковине красовалась красная краска для волос; наша мраморная подставка для зубных щеток каким-то образом улетела в унитаз, и, будучи каменной, расколола чашу. А это означало, что зловещие капли розоватой воды теперь проступали на внешней стороне нашего недавно вымытого туалета, и повсюду валялись мелкие белые осколки – от чаши унитаза, от крышки или от самой мраморной подставки. Разобрать уже было невозможно.

– Не волнуйся, – сказал я, – это быва...

Проблема заключалась в том, что Оливер был совсем не в настроении для «не волнуйся, это быва...».

– Какая муха тебя укусила, что ты решила покрасить волосы, не спросив нас, без присмотра, используя наши вещи, да еще в самый разгар званого ужина?

Я ожидал, что Джас пожмет плечами, но она этого не сделала. И, честно говоря, это меня немного напугало.

– Захотелось перемен.

– Посмотри, – от Оливера исходила реальная энергетика человека, тыкающего щенка носом в лужу, – на ущерб, который ты причинила.

Джас посмотрела.

– Вызовите сантехника.

– И это все, что ты можешь сказать?

Я и раньше видел лица, выражающие злонамеренную покорность, но у Джас этот навык был отработан до совершенства.

– Вызовите сантехника. Пожалуйста.

Оливер открыл рот. Затем закрыл. Затем снова открыл.

– Опять отправишь меня в мою комнату?

Оливер промолчал.

– Я уже под домашним арестом, так что этого ты сделать не можешь.

Я видел, как Оливер делает глубокие, успокаивающие вдохи.

– Ударишь меня? – Джас улыбнулась, хотя я не был уверен, оттого ли это, что она знала, что этот вариант исключен, или оттого, что не знала.

– Разумеется, нет, – очень твердо отрезал Оливер. – Но ты должна все это убрать. Сама.

Джас посмотрела на Оливера так, будто не могла вообразить, что можно ненавидеть кого-то сильнее.

– Конечно, блядь, должна. Я умею, блядь, убирать за собой.

– Выражения, Джасмин.

– Ты забыл, что я слышала, как разговаривают твои друзья?

– То, что позволено взрослым, не позволено детям.

Даже не потрудившись ответить, Джас протиснулась мимо него в коридор.

– Джасмин, вернись сюда.

Она обернулась.

– Иду за чистящими средствами! Разве не этого ты хотел?

– Ты не будешь, – Оливер устанавливал личный рекорд напряженности, – уходить от меня, пока я с тобой разговариваю. Ты не будешь мне дерзить. Ты больше никогда не сделаешь ничего подобного, – он указал на пол в ванной, – …подобного этому. Иначе...

Я знал, что я не супер-родитель. Джас несколько раз говорила мне, что я не супер-родитель. Ладно, она говорила, что я активно херовый родитель. Но если в чем я и был уверен наверняка, так это в том, что никогда нельзя бросаться словом «иначе», если тебе нечем его подкрепить. Потому что ты точно, совершенно точно услышишь в ответ...

– Иначе что?

– Иначе, – сказал Оливер с самым фальшивым спокойствием, какое я когда-либо от него слышал, – я буду вынужден связаться с агентством и сказать им, что, к сожалению, хотя мы с Люсьеном и пытались поддерживать твои потребности, мы не в состоянии обеспечить тебе необходимую заботу.

И в глазах Джас я кое-что увидел. Взгляд, который я узнал слишком хорошо. Саморазрушительное утешение, приходящее от осознания того, что ты оправдал чьи-то худшие ожидания. А затем она зашла в свою комнату и захлопнула за собой дверь.

– Это был пиздец, Оливер, – прошептал я с театральным придыханием, следуя за ним в коридор. Поскольку Джас была наверху, а гости внизу, нам было как бы негде безопасно устроить скандал, но скандал надвигался, нравилось мне это или нет. – Ты не имеешь права принимать такие решения, не посоветовавшись со мной.

Оливер остановился у входной двери и посмотрел на меня в искреннем недоумении.

– Какие решения?

– Какие решения?! – Я все еще говорил тихо, но чувствовал, что от этого мой голос становится скорее хриплым, чем скрытным. – Из разряда «угрожать отправить Джас обратно в систему» – вот какие.

Взгляд Оливера был до бешенства, почти отвратительно спокойным.

– Я просто констатировал факты, какими я их вижу. Мы не сможем оставить Джасмин у себя, если она не научится...

– Знаешь что, – перебил я, – чую, это будет долгий разговор, а у нас все еще полная столовая миллениалов, которые когда-то нравились друг другу. Как насчет того, чтобы разбирать по одному кризису за раз?

По крайней мере, Оливер не сказал: «Ну, ты сам это начал», хотя я был почти уверен, что услышал, как он это подумал. Он кивнул, и мы пошли обратно, чтобы посмотреть, что можно спасти из остатков званого ужина.

Оказалось, спасать особо нечего. Брайан и Аманда ушли, как и Джеймсы Ройс-Ройсы, оставив Питера и Дженнифер в гостиной ждать такси, а Бридж и Тома в столовой ждать нас.

Едва я переступил порог, как Бридж вскочила на ноги и обняла меня.

– Прости, что я испортила ужин, – сказала она мне с такой искренностью, что я почувствовал себя последним куском дерьма.

– Ты не им портила ужин, – вставил Том, как я сильно подозревал, не в первый и не в пятый раз. – Это сделал Джеймс.

Я попытался изобразить примирительную улыбку поверх плеча Бридж.

– Я не думаю, что это вообще кто-то сделал, честно.

– Хотя выходки Джасмин тоже не помогли, – добавил Оливер с кислой миной, которая мне очень не понравилась.

– Можешь уже оставить в покое Джас? Пожалуйста, – раздраженно взмолился я, высвобождаясь из объятий Бридж.

– Боюсь, именно то, что мы от нее отвязались, и привело нас к этой ситуации в первую очередь.

Для разговора, который должен был состояться позже, это слишком сильно напоминало «сейчас».

– Оливер, прекрати. Серьезно. Я знаю, что ты на нервах, но... но... – Совершенно исчерпав все свои «но», я выдохся.

Бридж перевела взгляд с одного на другого с таким беспокойством, какого не хотелось бы видеть от друзей.

– Все нормально? Джас в порядке?

Мы с Оливером переглянулись в духе «насколько крупную ложь мы сейчас выдадим».

– Да, – сказал я наконец. – Она пыталась покрасить волосы и умудрилась разбить кучу всякого дерьма.

– В таком возрасте это случается. Когда мне было четырнадцать, я попыталась покрасить волосы в розовый, потому что думала, что так понравлюсь Энди Уитуэллу. Но неправильно прочитала инструкцию, так что получился цвет зеленых соплей, и я испортила лучшие мамины полотенца.

Мы постояли так еще немного, никто так и не смог произнести: «Как насчет того, чтобы больше никогда не устраивать ничего подобного», а затем Питер просунул голову в дверь.

– Наше такси приехало. – Он сделал паузу, и я распознал тот вид когнитивного диссонанса, который возникает у определенных хорошо воспитанных людей из среднего класса, когда они социально обязаны быть благодарными за то, что объективно ухудшило их жизнь. – Спасибо за ужин.

– Слушайте, – сказал Том, – мы можем поехать с вами?

Питер издал звуки согласительного характера, и Бридж с Томом, после очередного раунда прощальных объятий и искреннего «я тебя люблю» от Бридж, на которое я именно в тот момент был не в состоянии ответить взаимностью, последовали за ними за входную дверь, в ожидающее такси.

Что оставило нас с Оливером одних в нашем доме. Только я, он, разговор, который нам нужно было провести, и куча недоеденного шиш-барака. С отчаянным взглядом на то, что осталось от еды, Оливер плюхнулся на стул и обхватил голову руками.

– Это, – сказал он, – был ужасный вечер.

И моему паршивому настроению некуда было деться, потому что вот он, Оливер, человек, которого я любил, и было видно, что он находится на пределе. Но в то же время все то, что подспудно беспокоило меня почти с самого приезда Джас, теперь перешло из стадии «явно беспокоит» в настоящий гребаный кризис. И, знаете, может быть, это была моя вина. Может быть, мне следовало сказать больше, или сказать это иначе, или лучше. Вот только я, будучи олухом, вроде как исходил из предположения, что со временем, терпением, поддержкой и поощрением Оливер продолжит вести себя как человек, которого я любил. А не как человек, который готов выставить уязвимого подростка из дома за подростковые выходки.

– Слушай, – сказал я, – мне жаль заводить этот разговор сейчас. Потому что ты прав, это был ужасный вечер. У нас был ужасный вечер. Сейчас вообще худшее время для чего бы то ни было. Но... но мне правда нужно знать: ты серьезно думал о том, что сказал Джас?

Только потом я понял, что этот вопрос ничем не поможет. Потому что если он говорил не всерьез, то это были просто невероятно жестокие слова, а если всерьез...

Кого я обманывал? Оливер всегда все говорил всерьез.

Он поднял глаза, весь опустошенный и измученный.

– У нее явно сложные потребности. И мы не обязательно те, кто лучше всего может удовлетворить эти потребности.

– А кто может?

– Я не знаю, – признал он. – Возможно, ей нужно находиться в специализированном учреждении.

– Потому что она травмирована? – Я не был уверен, в какой момент перенял у Джас привычку использовать ярлыки как оружие.

Оливер кивнул.

– В конечном счете, да. Держать ее в среде, в которой она не сможет благополучно развиваться, – это не милосердие.

Это скручивало мне сердце даже сильнее, чем я ожидал.

– Она не гребаный корги, Оливер. К тому же, как бы вообще выглядело это ее благополучное развитие?

И это, вероятно, говорило нечто плохое о том, к чему мы пришли за последние пару месяцев, раз уж я решил, что Оливер пресечет это на корню. Тогда как, напротив, он, казалось, был искренне озадачен вопросом.

– Признаю, я не обдумывал это в деталях. Но точно не так.

– Ах да. Значит, благополучно развивающиеся подростки – это как порно? Ты не можешь дать этому определение, но узнаешь, когда увидишь?

Оливер откровенно хмуро посмотрел на меня.

– Не умничай, Люсьен. Это важно.

Я хмуро посмотрел в ответ.

– Я знаю, что это чертовски важно, и я не умничал. Я злился. Ты не единственный, кто имеет право на свое мнение о важных вещах.

– Тогда, – одна из его бровей дернулась вверх, – каково твое мнение?

И то, что я услышал свои собственные слова, повторенные мне этим высокомерным тоном, чертовски сломало меня. До этого самого момента я никогда не сомневался, что сколько бы я ни шутил о том, что Оливер круче, умнее, успешнее и вообще лучше меня, он искренне считал меня равным. Партнером. Кем-то, чьи мысли, убеждения и мнения имели значение.

– Мое мнение, – сказал я, потрясенный тем, насколько ледяным, оказывается, может быть мой голос, – заключается в том, что с ней все в порядке. Она не всегда счастлива, но с чего бы ей быть? Ее забрали из семьи и перебрасывали от незнакомца к незнакомцу, из школы в школу с двенадцати лет. Мое мнение заключается в том, что теперь, когда она здесь, она делает домашку, она готовит с нами, она ввязалась всего в одну драку, она начала учиться играть на гитаре и относится к этому серьезно. Мое мнение заключается в том, что и мама, и Спад любят ее...

– Они оба любят кого угодно, – перебил Оливер.

– Это не ебаный недостаток! – крикнул я.

– Я никогда этого и не говорил.

– Черт возьми, Оливер. Это не дебаты. Я пытаюсь сказать тебе, что я чувствую, и я хочу, чтобы ты просто... не знаю, просто, блядь, послушал. А не устраивал мне перекрестный допрос. И мне жаль, если ты считаешь, что тот факт, что мама и Спад любят Джас, не является допустимым доказательством в суде. Но я ее тоже люблю. И... – Я прервался, обнаружив, что нахожусь в опасной близости от слез, и, хотя обычно мне было нормально плакать при Оливере, сейчас было не «обычно». – И, – закончил я, – я люблю тебя. И я хочу провести с тобой жизнь, и завести с тобой семью. Но как я могу, если... если...

Глаза Оливера приобрели свой самый холодный, самый разрушенный серый оттенок.

– Если что?

– Если... – Я чувствовал себя в ловушке. Я чувствовал себя так, будто застрял в холодном темном месте и мне не хватает воздуха. – Если это похоже на... Боже, говорить: «Такое чувство, будто я тебя не знаю» – это такое ебаное клише, но... ты возвращаешься из суда с этими историями о своих клиентах и о том, что даже если они нарушили правила, они все равно люди, и... и я не понимаю, как у тебя может быть так много эмпатии ко всем этим карманникам и магазинным воришкам, и так мало – к нашему собственному гребаному ребенку.

Это должна была быть ситуация типа «во-первых». Оливер должен был сказать «во-первых», а затем перечислить кучу причин, почему я ошибаюсь, и крошечная частичка меня возненавидела бы его за это.

– Во-первых, – сказал он, – Джасмин не наш ребенок. Она наш приемный ребенок. У нее все еще есть мать, к которой она, если все пойдет хорошо, в конечном итоге должна будет вернуться. Во-вторых, да, все эти карманники и магазинные воришки, как ты их называешь, действительно люди. Мой долг перед ними – представлять их интересы в суде, и я это делаю. Мой долг перед Джасмин – это...

И впервые в жизни Оливер, всегда знавший, что сказать, не нашел слов.

– Это что? – потребовал я, стараясь, чтобы мой голос не звучал торжествующе.

Однако в данном случае заминка была мгновенной.

– Подавать положительный пример и с состраданием требовать от нее соблюдения высоких стандартов.

– Хорошо, но чьих стандартов? Потому что, когда я на это подписывался, я думал, что буду делать это вместе с тобой, но... – (не говори этого, не говори этого, не говори этого!) – с тех пор как приехала Джас, бывали моменты... – (не говори этого!) – когда я чувствовал себя так, будто живу с твоим гребаным отцом.

Последовало откровенно пугающее отсутствие видимой реакции.

– Это кажется излишне гиперболизированным.

И я сломался еще чуть-чуть.

– О, да пошел ты, Оливер! Я сегодня не в том настроении, чтобы считать заумные слова сексуальными. Я серьезно. Ты был осуждающим, высокомерным, узколобым, почти, блядь, бессердечным...

– Боже, боже, – протянул он, – и как ты только меня терпел?

– Хватит быть мудаком. Я чертовски серьезен. Я не говорю, что ты был монстром...

– Ты только что назвал меня почти бессердечным.

– Ну, – заметил я, – ты ведь угрожал отправить Джас обратно в приют.

Его глаза расширились.

– Я не делал ничего подобного.

– Я был прямо там. Я тебя слышал.

– Нет. – Оливер начал потихоньку выходить из себя. – Она спросила, каковы будут последствия, если она продолжит вести себя неподобающе, и я объяснил.

– Нельзя объяснять ребенку, что ты собираешься от него избавиться.

– А что я должен был сказать?

– Буквально что угодно другое. – Я вскинул руки. – Слушай, я понимаю, что я тоже не супер-специалист в этом деле, но если в чем я и разбираюсь, так это в чувстве, когда тебе кажется, что ты должен отвергнуть людей до того, как они отвергнут тебя. Это так, так, так очевидно, что Джас все это время ждала того дня, когда мы скажем: «Прости, ты того не стоишь, вот тебе мусорный пакет для вещей». И теперь мы это сказали...

– Мы этого не говорили.

– Она чувствует, будто мы это сказали, и, честно говоря, я чувствую, будто мы это сказали. А это, блядь, одно и то же.

– Тогда мне жаль, что я неправильно выразился. Но, возможно, я бы этого не сделал, если бы ты меня поддержал. Хоть раз.

Я недоверчиво уставился на него.

– Я поддерживал тебя, Оливер.

– Иногда ты воздерживался от того, чтобы активно меня подрывать. Я бы не назвал это поддержкой.

– Ну... ну... в твоих действиях было то дерьмо, с которым я не согласен.

– Ты имеешь в виду дисциплинирование нашей приемной дочери?

– Я имею в виду то, что ты ведешь себя так, будто это может означать только одно.

– Это означает весьма ограниченный набор вещей. – Оливер напряженно провел рукой по волосам. – Ни одну из которых ты, похоже, не хочешь выполнять. Я не собирался быть строгим родителем. Твоя пассивность навязала мне эту роль.

– Чушь собачья, – взорвался я. – Ты запрыгнул в эту роль обеими ногами, потому что ты так представляешь себе родительство. Потому что тебя воспитали мудаки, и я, хоть убей, не понимаю, с какой стати ты решил пойти по их мудацким стопам.

Повисла та самая тишина, которая возникает, когда ты говоришь что-то ужасное человеку, который тебе действительно небезразличен. Из всех видов тишины эта была самой отстойной.

– Оливер… – начал я, чувствуя себя выжатым, как лимон, и совершенно потерянным. Какая-то часть меня отчаянно хотела забрать свои слова назад. Но другая – нет. Потому что в них была правда. Или хотя бы достаточно правды, которую Оливер должен был услышать.

И затем, поскольку я не знал, как выбраться из этого состояния «мне-жаль-что-не-жаль-но-все-равно-жаль», отстойная тишина продолжалась, пока Оливер не произнес: «Ясно» тихим, опустошенным голосом. За чем последовало:

– Я... я не уверен, что нам сейчас есть что еще сказать друг другу. Я... думаю, я, пожалуй, пойду спать.

И снова я остался в этом нерешительном, растерянном состоянии, потому что больше всего на свете мне хотелось подняться наверх вместе с Оливером, лечь в его объятия и притвориться, что ничего этого никогда не было. Вот только это было. Так что я не мог.

– Я... – Слово повисло в воздухе, как торчащая из рукава нитка. – Я, пожалуй, нет.

– Тогда... увидимся утром? – Голос Оливера звучал неуверенно. Так же неуверенно, как чувствовал себя я. Как будто никто из нас не понимал, насколько сильно мы все испортили.

– Ага, – ответил я.

Именно тогда я понял, что впервые вижу, как Оливер ложится спать без меня за... может быть, вообще за все время. И я не мог этого вынести, поэтому я пошел за ним к подножию лестницы, а затем, когда он поднялся, прошел мимо в свой кабинет, где обнаружил Спада, все еще свернувшегося клубочком в своем манеже. По-хорошему, нам следовало выпустить его после ухода гостей, просто мы слишком отвлеклись, вонзая ножи друг другу в эмоциональную печень.

– Что ж, – сказал я ему, когда он подбежал ко мне с ничего не подозревающим щенячьим счастьем, – сегодня мы снова только вдвоем.

– Гав, – ответил Спад.

И оказалось, что это именно то, что мне нужно было услышать.

Глава 37

Я всегда спал очень крепко. Вероятно, потому что мой режим сна – как и бóльшая часть моего образа жизни – был крайне нездоровым. Так что, когда Оливер спустился пару часов спустя, я не проснулся, пока он физически не потряс меня.

Я издал совершенно исполненные достоинства булькающие звуки и отмахнулся от чего-то, что мне, возможно, снилось, но что я мгновенно забыл.

– Чзхрнь?

– Ты действительно думаешь, что не смог бы воспитывать детей вместе со мной?

– Чго?

Оливер сидел на подлокотнике дивана в своей самой полосатой пижаме и с самым серьезным, самым погруженным в себя выражением лица.

– Ты действительно чувствуешь, что если с Джасмин ничего не выйдет...

Это меня сразу же разбудило.

– Погоди, не превращай Джас в какую-то... репетицию.

К моему удивлению, Оливер тут же принял извиняющийся вид.

– Разумеется, нет. И ты прав. Я просто имею в виду – ты думаешь, что... из-за того, как все пошло с Джасмин. Из-за... заставили ли тебя последние несколько недель поверить, что я... что я не могу быть хорошим отцом?

Иногда, когда кто-то задает вам по-настоящему ужасный вопрос, лучший ответ, который вы можете дать – это то время, которое вам потребовалось, чтобы его придумать. И я начинал подозревать, что это была одна из таких ситуаций. И все же, поскольку время на раздумья я уже использовал, я постарался использовать несколько реальных слов.

– Дело скорее в том... я не знаю, могут ли тот тип отца, которым пытаешься быть ты, и тот тип отца, которым пытаюсь быть я, быть типами отцов, которые могут быть отцами вместе. – Затем очень быстро добавил: – Но это не значит, что я хочу расстаться или что-то в этом роде.

– Ты уверен? – спросил Оливер. Из-за чего у меня во рту появился вкус желчи и, возможно, крови. – Потому что... потому что, если честно, я не уверен, что захотел бы остаться с собой, если бы чувствовал то, о чем ты сказал.

Ситуация становилась опасной. Опасной на уровне «потери-вещей-которые-ты-любишь».

– И что, по-твоему, я чувствую?

– Ты дал понять это очень ясно, Люсьен. Ты практически сказал – нет, ты сказал, – что я превращаюсь в своего отца.

Ладно, это было…

– Да, но не все время. Только, типа...

– Только когда я рядом с Джасмин?

Учитывая, насколько высоки были ставки, возможно, было неподходящее время придираться к нему, но в этом и заключалась вроде как вся проблема.

– Ее имя, – сказал я ему, – Джас.

Я видел, как он беззвучно проговаривает это слово губами, перекатывая его, как конфету.

– Полагаю, это довольно показательно.

– Да, – сказал я. – Да, так и есть.

Оливер посмотрел на свои руки. Он сидел на подлокотнике дивана всего в нескольких дюймах от моей головы и выглядел маленьким. По-настоящему, по-настоящему маленьким.

А затем он продолжил, самым тихим голосом, который я когда-либо от него слышал:

– Я не знаю, что делать.

Это было настолько неожиданно, что я понятия не имел, как на это реагировать. Хорошо это или плохо, или и то, и другое, или ни то, ни другое, или вообще что-либо.

– По поводу чего? Джас? Нас? Оставшегося шиш-барака?

Теперь он дышал очень размеренно, как будто боялся, что может забыть, как это делается.

– Я... я не ожидал, что это будет так трудно.

Мы только что пережили худшую и самую крупную ссору за все время, включая некоторые по-настоящему крупные из тех времен, когда его отец был в наихудшем состоянии, так что я не хотел идти на эскалацию. Но я также кое-что заметил.

– Оливер, – сказал я так мягко, как только смог. – Ты говорил это и в пабе тоже. Но нет ли... нет ли хоть какой-то вероятности, что ты говоришь это, потому что в глубине души, какая-то твоя крошечная часть вроде как... ну, знаешь. Ожидала, что это будет легко, в смысле.

Оливер моргнул.

– Признай за мной хоть немного самосознания.

В целом, его реакция могла бы быть гораздо хуже.

– Нет, серьезно, подумай об этом. Если ты абсолютно, полностью, на сто миллионов процентов честен с собой...

– Люсьен, – он пытался говорить шутливо, но я видел, что задел его за живое, – критикуй мое родительство сколько влезет, но пожалуйста, никогда не называй проценты больше ста.

– Если ты абсолютно честен с собой, разве какая-то часть тебя не думала, что для тебя это будет... проще, чем для других людей?

– Потому что я настолько невероятно высокого мнения о себе?

– Потому что ты действительно хорош в делах. Ты всю жизнь был действительно хорош в делах. И я знаю, что у тебя всегда были свои проблемы, и всегда были вещи, с которыми ты боролся, но это всегда были, ну, типа, внутренние вещи. Не вещи, которые другие люди могут увидеть и по которым могут судить тебя.

Оливер затих, и я попытался перевести разговор в более позитивное русло.

– Ты отлично учился в школе и в университете, затем устроился на очень крутую работу, в которой ты тоже отлично разбираешься. Ты потрясающе готовишь. Ты хорош в социальных ситуациях. Собаки тебя любят. Даже Соседский Мальчишка хотя бы делает вид, что не считает тебя мудаком. Я не говорю, что кто-то из нас покрыл себя славой за последние несколько месяцев, но я думаю, что отчасти причина, по которой я справлялся лучше, заключается в том, что я гораздо больше привык лажать, чем ты.

Некоторое время Оливер молчал, не в силах выдавить из себя больше, чем слабую улыбку.

– Это так тяжело, – сказал он наконец. – Больше, чем тяжело – это пугает. И дело не только в приемном родительстве, а во всем этом. Ты, наверное, уже заметил это, Люсьен, но мы... мы на самом деле строим совместную жизнь, и это... это, наверное, самое сложное, самое пугающее, что я когда-либо делал.

– Эй, со мной не настолько трудно жить.

Это была шутка, но Оливер находился в пространстве искренности, поэтому она не совсем попала в цель.

– Прости. Нет, – запнулся он. – Я не это имел в виду. Я просто хочу сказать, что нам сейчас есть что терять. Не просто тот факт, что мы есть друг у друга. А все, чем мы являемся вместе.

Это было, честно говоря, как-то до слез романтично. Но я не был до конца уверен, что хочу позволить этой романтической трогательности отвлечь меня от того факта, что дела в плане совместного родительства все еще шли наперекосяк. Поэтому я промолчал и позволил Оливеру продолжить.

– Думаю... – произнес он гораздо более неуверенно, чем я привык от него слышать, – то есть, я знаю, ты говорил, что подростки отвергают всех, но не думаю, что я был эмоционально готов к тому, что меня будут отвергать так последовательно.

– Я уверен, что подростки отвергают всех.

– Тебя она не отвергает.

Я постарался не расхохотаться.

– Отвергает. Конечно, блядь, отвергает. Она постоянно талдычит о том, какой я дерьмовый родитель, который не умеет водить, и она явно хочет вернуться к своей маме.

– К тебе, – настаивал Оливер, – она привыкает. Ко мне – нет. Ты назвал это процессом обучения, но там, где дело касается меня, она не учится.

Ох, ну да. В прошлый раз я уклонился от этого, потому что не хотел расстраивать Оливера. Вот только теперь ему было еще грустнее. Это было почти как эмоциональная трусость, только в долгосрочной перспективе.

– Дело в том, – сказал я, – что я на самом деле не имел в виду процесс обучения для нее; я имел в виду процесс обучения для нас.

– И чему же я должен научиться? – спросил Оливер с отчаянием. – Мириться с тем, что она оскорбляет меня – оскорбляет нас – и игнорирует нас, и периодически саботирует, пока ей не исполнится восемнадцать и она не уйдет?

Из этого можно было сделать довольно странные выводы о моем эмоциональном состоянии, по крайней мере в том, что касалось Джас. Но даже изложенное в самых циничных и рациональных выражениях Оливера, это не звучало как худшая идея на свете.

– Может быть? По сути, именно это мы бы и делали, если бы она была нашим собственным ребенком.

– Если бы она была нашим собственным ребенком, у нас было бы четырнадцать лет, чтобы подавать ей положительные примеры, так что она, будем надеяться, была бы гораздо более разумной.

– Ладно, – сказал я. – Две вещи. Во-первых... – видимо, я мог «во-первыкать» не хуже остальных, – если ты действительно так думаешь, тебя ждет огромный шок, если мы когда-нибудь кого-то усыновим. Я почти уверен, что все дети – это кошмар в том или ином виде. Во-вторых, речь идет о семье, Оливер. Семья – это не про правила, границы и передовой опыт. С детьми или без детей, ты – моя семья, и я с тобой не потому, что ты подаешь мне положительные примеры. Я с тобой, потому что люблю тебя.

Он посмотрел на меня с таким противоречием во взгляде, которое заставило и меня почувствовать противоречие, втягивающее нас обоих в одну большую петлю противоречий.

– И я люблю тебя. Но хотя у Уильяма Морриса, возможно, и была здравая мысль насчет романтических отношений, я не думаю, что даже он применил бы тот же принцип к воспитанию детей.

Мое лицо вытянулось.

– Ты ведь сейчас заставишь меня спросить, кто такой Уильям Моррис, да?

– Он написал стихотворение под названием «Любовь – это все», которое, как говорят, однажды удостоилось рецензии из двух слов: «Это не так».

– Ладно, но разве это не правда?

Оливер посмотрел на меня.

– Для нас – безусловно. Но мы взрослые мужчины и в значительной степени сами отвечаем за собственное благополучие. Когда речь идет о ребенке, существуют…

– Блядь, Оливер. – Я с досадой запрокинул голову на спинку дивана. – Ну хоть раз очнись и почувствуй запах… Уильяма Морриса. Понятно же, что, когда у тебя есть ребенок, ты обязан следить, чтобы он не умер с голоду, не связался с бандой, не подсел на героин и не натворил еще какой-нибудь херни. И да, наверное, все это куда сложнее, чем кажется со стороны. Но после этого любовь – это, блядь, не просто все. Это вообще единственное, что имеет значение.

– Это очень красивое чувство, но…

– Ты правда, блядь, думаешь, что я превратился из жалкого двадцатилетнего неудачника, который ненавидел себя и жил среди ебучих пустых коробок из-под пиццы, в очень счастливого тридцатилетнего неудачника, который строит с тобой общую жизнь, потому что ты установил мне пиздец какие четкие границы?

На его лице мелькнула едва заметная гримаса.

– Нет, конечно, но…

– Ты перевернул мой мир, – выпалил я, тяжело дыша, и не только из-за количества мата. – И сделал это потому, что полюбил меня. Просто полюбил. Таким, каким я был. Со всеми моими заебами, скверным характером и носками, разбросанными по всему дому. Я изменился не потому, что ты пытался меня изменить…

– Это было бы крайне затруднительно и, скорее всего, контрпродуктивно.

Он был так близок к сути, что меня это почти бесило.

– Вот именно. Тогда почему с Джас должно быть иначе?

– Потому что она ребенок.

– Она человек. И ей нужно то же самое, что нужно мне. То же самое, что нужно тебе, если бы ты только, блядь, нашел в себе силы это признать. Ей нужно знать, что нам не все равно. Что бы ни случилось. Что мы будем рядом. Что бы ни случилось. Что мы на ее стороне, даже если она и правда убила какого-нибудь злобного расиста.

Кажется, Оливер был полностью со мной согласен ровно до этой фразы.

– Убила кого?

– Прости. Литературная отсылка. Совершенно нетипично для меня, понимаю.

– Ты про «Убить пересмешника»?

– Мы это проходили в школе. Отстань. Суть не в этом. Суть в том, что ей нужно знать: мы всегда прикроем ей спину. Даже если она разнесет ванную. Даже если подложит мясо в твою чечевицу. Даже если разобьет соседскую теплицу, чего она, между прочим, совершенно точно не делала. Это не значит, что мы не можем устанавливать правила, проводить границы и все такое. Это значит… – у меня одновременно заканчивались и слова, и силы. – Это значит, что мы просто должны любить ее, Оливер. Ты смог сделать это для меня. Сделай это и для нее.

Некоторое время Оливер просто молчал, обдумывая мои слова. Потом очень тихо спросил:

– А если я не смогу?

– Сможешь.

– Не думаю, что это ответ.

Я поджал ноги и развернулся к нему лицом.

– Если не сможешь, тогда продолжай пытаться.

Дыхание Оливера постепенно выровнялось. Он облизнул губы и все тем же тихим голосом произнес:

– Это не так просто.

– Уильям Моррис, Оливер. Вспомни гребаного Уильяма Морриса.

– Не уверен, что его можно считать авторитетом по этому вопросу.

Я протянул руку и накрыл своими ладонями его руки.

– Все настолько просто, насколько мы сами позволяем этому быть. И настолько сложно, насколько сами это усложняем. Просто попытайся, Оливер. На самом базовом уровне. На уровне начальной школы. Просто ставь одну ногу перед другой и продолжай идти.

Оливер часто заморгал, сдерживая слезы.

– Мне кажется, сказать, что я попытаюсь попытаться, звучит довольно жалко. Но, возможно, сейчас это действительно максимум, на который я способен.

– Знаешь что? – сказал я. – Меня это, блядь, вполне устраивает.

– Гав, – поддержал Спад.

Он в какой-то момент успел вернуться в гостиную, пока мы с Оливером выворачивали души наизнанку прямо посреди комнаты. Возможно, он решил, что из этого получится какая-нибудь собачья вкусняшка.

Я подхватил его на колени.

– Привет, мальчик. Ты ведь знаешь, что папа Люк прав, а?

– Гав, – ответил он.

Но ерзал он куда больше обычного и вскоре спрыгнул обратно на пол.

– Гав. Гав.

На этот раз виноват был я. Я сбил его циркадные ритмы, и теперь он решил, что настало время прогулки. Поэтому Спад носился между диваном и входной дверью с таким видом, будто маленький Тимми свалился в колодец. Только колодец находился где-то на нашей подъездной дорожке, а Тимми был его мочевым пузырем или чем-то столь же неотложным.

– Мне вывести его? – спросил я Оливера.

С тем, что показалось мне сознательной попыткой проявить уважение к моим собаководческим талантам, Оливер ответил:

– Если считаешь, что ему это нужно.

Я поднялся с той грацией, какая бывает у человека, заснувшего на диване, и хлопнул себя по бедру.

– Пойдем, парень. Пойдем в сад.

Обычно этого хватало.

Но вместо того чтобы радостно броситься ко мне в ожидании заслуженной награды за успешное опорожнение кишечника, Спад плюхнулся на задницу у входной двери и сказал:

– Гав.

Потом:

– Мрафф?

А затем:

– Арооуу?

– Прости, – крикнул я Оливеру. – Кажется, он немного… сбился с режима? Наверное, стоит сводить его в парк или что-нибудь в этом духе.

– Уверен, скоро он успокоится, – отозвался Оливер. – Но решать тебе.

Отчасти из чувства вины, отчасти потому, что поздние прогулки иногда действительно помогали проветрить голову, я пристегнул поводок и вывел Спада на улицу в надежде, что после небольшой пробежки он перестанет чудить.

Не перестал. Он рванул вперед, натянув поводок до предела, добежал до конца подъездной дорожки и сел. Потом бросился обратно. Потом повторил все заново, сопровождая процесс настойчивым тявканьем.

Оливер, все еще в пижаме и явно уставший, вышел на крыльцо.

– Все в порядке?

Я посмотрел на Спада. Нет, не похоже. Он выглядел встревоженным. И не в смысле «папа Люк только что использовал меня как пушистое средство эмоциональной поддержки».

Пока я пытался понять, что происходит, Оливер вдруг спросил:

– Люсьен… а что случилось с машиной?

Я посмотрел в сторону машины.

Точнее, на Спада, который сидел ровно там, где она должна была стоять, и колотил хвостом по земле с выражением, которое совершенно ясно говорило: «Ну почему вы, люди, такие идиоты?»

И в ту же секунду меня словно током ударило. Я вдруг понял, что именно он пытался нам сказать.

– Да нахуй машину, – сказал я. – Где Джас?

Глава 38

Возможно, это был всего лишь защитный механизм, но Оливер мгновенно вернулся в свое привычное состояние рационального-и-спокойного-в-кризисной-ситуации человека. И это приносило облегчение на стольких уровнях сразу. Не только потому, что всегда становилось легче, когда Оливер оставался рациональным и спокойным во время кризиса, но и потому, что это было так по-оливеровски, что означало: он снова стал Оливером. Моим Оливером. Тем самым Оливером, которого я знал и любил, а не каким-то странным авторитарным незнакомцем, который последние шесть недель устраивал внеплановые проверки.

– Я проверю ее комнату, – сказал он своим спокойным-в-кризисной-ситуации голосом.

– Разве это не бессмысленно?

Оливер пожал плечами.

– И да, и нет. Я согласен, что ее там, скорее всего, нет. Но мы будем выглядеть идиотами, если бросимся среди ночи искать пропавшую приемную дочь, а потом окажется, что она спала наверху, а машину кто-то угнал совершенно независимо от нее.

– Это кажется маловероятным.

– Я стараюсь не делать поспешных выводов. Кроме того, даже если она действительно скрылась на нашем автомобиле, мы сможем узнать что-нибудь по тому, что она оставила.

Если Джас что-нибудь и оставила, то это, вероятно, записку: «Пока, лохи. P.S. Люк, ты был хреновым папашей». Но, если отбросить это в сторону, Оливер был прав.

Мы поднялись наверх, и он решительно постучал в дверь Джас.

– Джас, – позвал он. – Мы беспокоимся, что ты могла исчезнуть, поэтому, если не возражаешь, мы сейчас войдем в твою комнату.

Тишина.

– Джас, – повторил он. – Извини, если мы тебя разбудили, но мы заходим.

Это было очень вежливо и совершенно излишне. Комната оказалась пустой.

Нет. Не пустой. Кровать оказалась пустой и, как я заметил, аккуратно застеленной. Все остальное осталось на месте. Ноутбук. Одежда. Гитара, которую моя мама когда-то спиздила у Брайана Мэя.

– По крайней мере, можно предположить, что она собирается вернуться, – пробормотал Оливер. – Или же она просто крайне плохо все спланировала.

Я все еще знал Джас далеко не так хорошо, как мне хотелось бы или как следовало бы, но на человека, способного плохо спланировать побег, она не походила. Черт, она даже кровать застелила перед уходом.

– Это ведь хорошо? – осторожно предположил я.

– Относительно. Но нам все равно придется связаться с полицией.

И вот мы снова оказались в той точке, где Оливер переставал быть ее отцом и начинал мыслить как юрист.

– Блядь, Оливер, она ребенок. Ты правда считаешь, что лучший выход – добиться ее ареста за угон?

На лице Оливера появилось то самое выражение, которое означало: мне больно, но я признаю, что заслужил это. Обычно я сам носил его куда чаще, когда кто-нибудь намекал, что временами я бываю ненадежным, непостоянным или лишенным мотивации.

– Я говорил не о машине. Хотя понимаю, почему ты не готов предоставить мне презумпцию невиновности. Я говорил о Джас.

– О Джас? – переспросил я, соображая заметно медленнее, чем хотелось бы.

– Она пропавший ребенок. Ее почти наверняка не похитили, но сейчас раннее утро, она в машине, которой, возможно, даже не умеет управлять, и ей четырнадцать. Я не хочу нагнетать, но буквально что угодно может случиться.

Я изо всех сил старался не представлять, насколько длинным был список того, что входило в это «что угодно». Получалось не очень.

– Разве нет какого-то правила про двадцать четыре часа перед заявлением о пропаже человека?

– Это миф, – ответил Оливер. – И, как ни странно, было приятно снова оказаться в привычном мире, где Оливер объяснял мне, что является мифом, а что нет, вместо того чтобы мы до хрипоты спорили о ценностях, убеждениях и чувствах. – В случае пропажи любого человека, особенно ребенка, самые важные – первые двадцать четыре часа. Правило о том, что нужно выждать сутки, во многих случаях было бы равносильно правилу подождать, пока человек умрет.

– Бляяяядь. Спасибо за это.

– Поэтому мы не будем ждать ни двадцать четыре часа, ни вообще хоть сколько-нибудь. Предлагаю сначала позвонить Джас. Она с большей вероятностью ответит тебе, чем мне. А если это не сработает, обратимся к властям.

– А как же… – я содрогнулся. – Ну, вся эта история с угоном?

– Twocking, – ответил Оливер.

Я был не в настроении для шуток. И это звучало очень похоже на шутку.

– Что, черт возьми, это вообще значит?

– Использование транспортного средства без согласия владельца. Или просто незаконное использование автомобиля. Если машина будет повреждена, это уже может считаться отягченным twocking.

Если бы наш ребенок не пропал, мне нашлось бы что сказать о том, насколько странно, что в этой стране называют преступления такими милыми словечками. Но время поджимало, поэтому я достал телефон и набрал Джас.

И услышал звонок. Со стороны обеденного стола. Там, где Оливер оставил ее телефон после того, как конфисковал его.

– Блядь.

Мне отчаянно нужно было, чтобы Оливер сейчас оставался спокойным. И он оставался. Встревоженным, но спокойным.

– Тогда, полагаю, – сказал он, – мы обращаемся в полицию и будем разбираться с этим twocking, когда до него дойдем.

Только не пришлось. Потому что прежде, чем мы успели это сделать, зазвонил его телефон.

– Похоже, новости будут неоднозначными, – сказал Оливер, отвечая на звонок.

Затем прозвучало:

– Да.

А потом:

– Речь, случайно, не о девочке-подростке, которая угнала автомобиль?

После этого последовала долгая пауза, а затем:

– Ее зовут Джасмин Джонсон, она имеет право на присутствие надлежащего взрослого представителя; мой партнер и я являемся ее законными опекунами.

– Дай угадаю, – сказал я, когда он закончил разговор. – Twocking.

Оливер мрачно кивнул.

– Возможно, отягченный twocking.

– Блядь.

Он снова вернулся к телефону.

– Я вызову такси. Нам нужно в Дагенем.

Спустя ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы выбраться из пижамы и натянуть нормальную одежду, приехало такси. А еще минут двадцать спустя нас высадили у приземистого кирпичного здания, настолько образцово-показательного полицейского участка в Дагенеме, что на миг мне показалось: водитель привез нас сюда исключительно силой стереотипов. К счастью, иногда места оказываются именно такими, какими выглядят.

Мы поспешили внутрь и обнаружили за стойкой дежурного, на лице которого скука и усталость вели ожесточенную борьбу за господство, причем явного победителя не наблюдалось.

– Я Оливер Блэквуд, – сказал Оливер. – Я по поводу своей машины. И Джасмин Джонсон.

Дежурный нажал кнопку интеркома.

– Блэквуд. По поводу угонщицы.

– Предполагаемой угонщицы, – поправил его Оливер. – А затем добавил: – И мне понадобится помещение, где мы сможем поговорить наедине.

По-моему, это было довольно смелое требование. Судя по косому взгляду дежурного, он думал примерно так же.

– Не уверен, что мы можем это организовать.

– Можете. Более того, обязаны, – сообщил ему Оливер.

Разумеется, обязаны. Иначе Оливер не стал бы об этом говорить.

– Это еще с чего?

– Согласно вашим инструкциям по применению Закона о полиции и уголовных доказательствах 1984 года, – невозмутимо ответил Оливер.

Я видел это уже не раз, и каждый раз оно казалось магией. Есть нечто особенное в хорошо одетом мужчине, который уверенно цитирует законодательство: люди вообще, а полицейские в особенности, становятся удивительно покладистыми на удивление быстро.

Вскоре мы уже сидели в свободной комнате для допросов вместе с Джас. Без надзора. На этот раз на ней не было наручников. Хотя смотрела она на нас так, будто смертельно возмущалась тем фактом, что мы существовали с ней в одной комнате, одном городе, одной стране и на одной планете.

– Тебе объяснили твои права? – спросил Оливер.

Джас пожала плечами.

– Джас, – я все еще не был в восторге от того, что Оливер разговаривал с ней своим голосом я-совершенно-спокоен-и-все-контролирую, хотя, по крайней мере, он перестал называть ее Джасмин, – я знаю, что мы поссорились, и признаю свою долю вины, но сейчас очень важно, чтобы ты меня выслушала.

Она снова пожала плечами.

– Они пытались тебя фотографировать или снимать отпечатки пальцев?

Она едва заметно покачала головой.

– Хорошо. Они не могут сделать ни того ни другого без разрешения моего или Люсьена, и мы этого разрешения не дадим. Им также нельзя брать образцы волос или слюны.

Джас ничего не ответила. Она по-прежнему смотрела на Оливера так, будто ненавидела его, но я уже научился различать моменты, когда она действительно слушала. И это был один из них.

– Что ты им рассказала?

Она пожала плечами.

– Ничего?

Легкое дергание головы, которое вполне могло означать кивок.

– Хорошо, – снова сказал Оливер. – Рано или поздно будет официальный опрос. Я пойду с тобой.

Он глубоко вдохнул и очень-очень тихо выругался. Потом выразительно посмотрел на камеру наблюдения.

– Хочешь, я расскажу, как помню события этого вечера?

Наконец ледяная маска Джас дала трещину.

– Давай. Это должно быть интересно.

– Мы поссорились, – начал он мягким, ровным голосом. – Очень серьезно поссорились.

– Оливер, – вполголоса сказал я, – не уверен, что это помогает.

Джас уже наполовину улыбалась.

– Нет-нет, это прекрасно. Продолжай, Оливер. Расскажи мне, насколько ужасно я себя вела.

– Я вышел из себя, – продолжал Оливер. – И велел тебе убираться из дома. Насколько я помню – хотя подобные вещи трудно воспроизводить дословно, – я сказал что-то вроде: можешь забрать машину, мне все равно. Буквально я этого, разумеется, не имел в виду, но ты явно… – Он одарил Джас своим самым это-совершенно-несерьезно-ты-должна-мне-поверить взглядом. – …этого не поняла. А значит, искренне считала, что я разрешил тебе взять автомобиль.

Джас кивнула. Она, возможно, и не была самой большой поклонницей Оливера, но соображала быстро.

– Да. Звучит примерно так.

Приходилось признать: план не казался мне особенно удачным. Я знал, что угон – это плохо, но происходящее выглядело так, будто плохое просто перекладывали с места на место. Было плохое родительство, а потом было предложение подростку посреди ночи взять машину и уехать на ней. Единственным утешением оставалось то, что Оливер, вероятно, понимал, что делает. Блядь, я очень надеялся, что понимал.

Когда за Джас пришли для официального опроса, ей разрешили взять с собой только одного взрослого. Разумеется, этим взрослым оказался Оливер. А это означало, что я остался заполнять бумаги и нервничать, пока Оливер и Джас пытались выдать случай с отягченным угоном за простое недоразумение.

В конце концов, когда я был примерно на середине составленного мозгом без моего согласия списка «всех способов, которыми это может закончиться катастрофой», Оливер и Джас вернулись в приемную.

С ними были несколько полицейских. Они перекинулись с Оливером парой фраз, которые я не расслышал.

Потом Джас вернули ее вещи – насколько их вообще можно было назвать вещами, – а еще через несколько минут нас уже выпроваживали наружу несколько дагенемских полицейских, явно сожалевших о том дне, когда вообще встретили кого-либо из нас.

Нашу машину пригнали со стоянки. Выглядела она в целом нормально. Один задний фонарь не работал, но в остальном машина оставалась на ходу. Так что мы отправились домой. Точнее, домой нас повез Оливер. И почти до самого выезда из Дагенема в машине стояла тишина, потому что говорить что-нибудь вроде: «Ну что ж, отличная работа по извращению хода правосудия» рядом с полицейским участком казалось чересчур дерзким вызовом судьбе.

– Все прошло нормально? – спросил я.

Оливер явно хотел сначала дать ответить Джас, но, когда она промолчала, ответил сам.

– Они решили, что дело не стоит дальнейшего разбирательства со стороны Короны. Особенно учитывая, что мы оба настаивали на том, что Джас считала, будто я разрешил ей взять машину. – Уголок его губ дернулся. – Нельзя говорить об угоне, если у человека были разумные основания полагать, что согласие было получено.

– Да, но… – Я потер глаза. Спал я едва ли вообще, да и то на диване. – Разве нельзя было просто сказать, что мы не хотим выдвигать обвинения или что-то в этом роде?

– В американском сериале – да. В реальной Британии – нет.

Я застонал.

– Это будет одна из тех ситуаций, когда оказывается, что штука-которую-я-всю-жизнь-считал-реальной-на-самом-деле-не-существует, да?

– Да. С сожалением сообщаю, что данная штука действительно не существует. В этой стране частные лица не выдвигают уголовных обвинений. Это делает Корона. Строго говоря, даже если бы Джас украла нашу машину, преступление было бы совершено не против нас, а против короля.

– Подожди, – возмутился я. – Это машина, а не лебедь.

– Это закон короля.

– Но машина-то наша.

– Мы еще сделаем из тебя республиканца, Люсьен.

– И вообще, – добавила Джас с легкой, почти символической долей сарказма, – я ее не украла. Я взяла ее, имея разумные основания считать, что получила разрешение.

– Ой, – сказал я тем самым голосом, которым говорят родители. – Только не…

– Не что? – спросила Джас.

– Не знаю. Но не это.

Хотя было темно и я сидел к ней спиной, я буквально почувствовал, как она закатила глаза.

– О, теперь я чувствую себя в полной безопасности и окончательно перевоспиталась благодаря этим четко обозначенным границам.

И Оливер, этот чертов предатель, рассмеялся.

– Послушайте. – Редко случалось, чтобы самым взрослым человеком в комнате оказывался я, даже если комната представляла собой автомобиль средних размеров. Но сейчас был именно такой случай. – Если вы оба немного спуститесь с криминальных высот, не кажется ли вам, что все это может здорово испортить ситуацию с приемной семьей? Вряд ли нас хорошо характеризует тот факт, что мы, по сути, поощрили собственного ребенка среди ночи угнать нашу машину.

– Безусловно, ситуация далека от идеальной, – признал Оливер.

За последние пару дней моему сердцу и так досталось. Поэтому оно попыталось тревожно забиться, не справилось и просто жалобно трепыхнулось.

– Насколько далека? В смысле, «вы были плохими родителями, больше так не делайте»? Или «мы больше не доверим вам ни детей, ни транспортные средства»?

– Честно говоря, возможны оба варианта.

С заднего сиденья донеслось короткое взрывное: «Ха!»

А когда я обернулся, Джас сказала:

– Я так и знала. Вы просто пытаетесь от меня избавиться.

Я заметил, как руки Оливера напряглись на руле.

– Джас, – сказал он. – Мне искренне жаль, что я сказал, будто мы отправим тебя в другое место, если твое поведение не изменится. Но…

Я почти слышал, как он ищет менее оливеровский способ выразить мысль. В итоге, видимо, решил, что лучше все-таки остаться Оливером. Главное – правильной его версией.

– …ты умная молодая женщина и разбираешься в этой системе лучше, чем мы с Люсьеном. Неужели ты правда думаешь, что, если бы я захотел от тебя избавиться, я стал бы лгать полицейскому ради достижения этой цели?

Как бы Джас ни не хотелось признавать, что кто-то из нас может быть прав хоть в чем-то, сделать вид, будто Оливер ошибается, она все-таки не смогла.

– Говорю это исключительно для информации и никоим образом не пытаясь навязать тебе, что именно ты должна чувствовать по этому поводу, – продолжил он. – Но тебе грозил серьезный риск получить судимость за преступление. Пусть и не самое тяжкое. Твои биометрические данные внесли бы в систему. А дальше – хотя общественные работы были бы вероятнее всего – дело вполне могло закончиться учреждением для несовершеннолетних правонарушителей. Моей первой задачей было защитить тебя от этого. Если в результате нас с Люсьеном признают неподходящими родителями и тебя отправят в другую семью, то это…

Он подбирал слова так осторожно, что почти физически ощущалось напряжение.

– Это не то, чего я хочу. Но это лучше альтернативы.

Джас скрестила руки на груди и откинулась на сиденье с видом ну-да-как-скажешь. А я изо всех сил старался не психануть.

Потому что, как бы сильно я ни любил аналитический склад ума Оливера, все мои инстинкты вопили «нет!». Любой вариант, в котором мы теряли Джас, казался хуже остальных. Даже если… И именно это «даже если» ставило меня и мои инстинкты в довольно неудобное положение. Потому что мысль «даже если для нее самой так было бы лучше» звучала откровенно эгоистично. Но перестать думать об этом я тоже не мог. И почему-то не думать казалось не менее эгоистичным.

Мне вдруг пришло в голову, что это, наверное, очень слабое и очень далекое эхо того, что мать Джас, должно быть, чувствовала почти каждый день на протяжении многих лет. И это было чертовски паршиво.

«Если любишь кого-то – отпусти его на свободу» звучало невероятно красиво. Но жить по этому принципу было куда менее приятно.

Хотя именно в этом и заключалась особенность Оливера. Он не выбирал свои ценности по принципу удобства. И не подбирал их так, чтобы они красиво смотрелись на мотивационных плакатах. Он действительно ими жил. Какими бы ни были последствия.

Вот черт. Последствия.

– Подожди, – сказал я. – А для тебя это не может закончиться неприятностями? Ну, с учетом работы и всего прочего?

Мне не стоило удивляться тому, что если эта мысль только что врезалась в меня, как кремовый торт в лицо, Оливер уже давно просчитал все последствия и добрался до логического финала еще до того, как открыл рот в полицейском участке.

– Официальный статус плохого родителя для коллегии адвокатов не имеет особого значения. А что касается некоторых… неточностей, которые я, возможно, допустил в разговоре с полицией Дагенема, то это уже не так замечательно. – Он бросил на меня косой взгляд из серии ну-же-включи-логику. – Ты ведь не думаешь всерьез, что это худшее, что когда-либо делал человек, до сих пор практикующий право?

– Значит, все будет хорошо? – спросил я самым полным надежды голосом, на который был способен.

– Почти наверняка.

Это «почти» проделывало здесь колоссальный объем работы.

Для Джас оно, возможно, ничего не значило. Но я знал, что для Оливера значила его карьера. И положение «почти наверняка я ее не угроблю» не относилось к тем ситуациям, в которые он попадал легкомысленно.

Кроме того, единственное, что Оливер ценил больше своей карьеры – ну, если не считать меня, – были его принципы. И я был почти уверен, что среди них имелся пункт не лгать правоохранительным органам. Но когда пришлось выбирать между будущим Джас и собственной этикой, он выбрал Джас.

Это был не тот выбор, который сделал бы Аттикус Финч. И я был этому невероятно, невероятно рад.

Я долго смотрел на Оливера тем самым щенячьим взглядом. Потом перевел взгляд за него, в окно, в ночь, и заметил, что мы едем какой-то странной дорогой.

Из Хаверинга в Дагенем меньше двадцати минут езды, но Оливер явно решил добавить в маршрут изрядную долю блужданий.

– Джас, – начал он, когда мы свернули в объезд, который выглядел очевидным, если специально его искать. – Куда ты собиралась сегодня ночью?

Она не ответила. Не ответила и через долгое время.

И Оливер просто позволял ей молчать, пока само молчание не стало для нее слишком тяжелым.

– Домой, – наконец сказала она.

– К матери? – уточнил Оливер.

Джас издала неопределенный утвердительный звук.

Некоторое время Оливер просто дал ее словам повисеть в воздухе.

Потом сказал:

– Но ты ведь не попросила полицию связаться с ней. Хотя имела на это право.

Он действовал осторожно. И правильно. По собственному опыту я знал, что Джас испытывала вполне здоровое недоверие к представителям власти и совершенно нездоровое – ко всем остальным. Вытягивать из нее информацию было делом рискованным.

– У нее и без того забот хватает, – пробормотала она.

– В каком смысле? – спросил Оливер.

И снова наступила тишина. И снова Джас первой ее нарушила, выдав лишь половину ответа.

– У нее бывают плохие дни.

Оливер просто повторил ее слова:

– Плохие дни?

– За ней сейчас некому присматривать.

– А кто… – начал я очень осторожно, надеясь не задеть что-нибудь хрупкое. – Кто присматривал раньше?

– Я, – буднично ответила Джас. – И моя бабушка. Пока не умерла. После этого стало хуже.

Я быстро прикинул в уме. «Несколько лет» не было точным сроком, но обычно означало больше двух. Это совпадало с тем, что нам рассказывали на подготовительных встречах перед оформлением опеки.

Проблема всех этих встреч заключалась в том, что они были аккуратными и обезличенными. Даже когда там присутствовали подробности, речь шла о датах, сроках и конкретном дне, когда некая женщина попыталась покончить с собой. Но никогда – о том, как все это выглядело в глазах ее двенадцатилетней дочери.

Оливер продолжал вести машину. Теперь он уже явно кружил по району и выбирал тихие улицы.

После еще одной, более долгой паузы Джас продолжила:

– Она не хотела, чтобы я вызывала скорую. Когда я ее нашла. Сказала, что тогда меня заберут.

– Ты поступила правильно, – ответил Оливер именно с той степенью немедленной уверенности, которая была нужна. Без колебаний, но и не настолько быстро, чтобы это прозвучало поспешно или как чрезмерный протест.

Такой уж он был.

Настолько чертовски принципиальный, честный и прямой, что, когда говорил, что ты поступил правильно, можно было не сомневаться: он действительно так считает.

Даже Джас это знала.

– Все равно забрали, правда? – тихо сказала она.

Я застыл на своем переднем сиденье, понимая, что должен сказать что-нибудь вроде: «Ну, по крайней мере, твоя мама осталась жива». Только гораздо менее идиотским способом. Но я не знал как. И слишком боялся даже пытаться.

Зато одной из причин, по которым наши отношения с Оливером работали и продолжали работать, было то, что мы боялись разных вещей. Там, где для одного начиналась территория «нет, на это я не способен», другой обычно чувствовал себя вполне уверенно.

– Да, – сказал он. – Но это не меняет того факта, что ты, скорее всего, спасла ей жизнь.

Когда мы вернулись домой, Джас сразу направилась к манежу Спада, подхватила его на руки и унесла к себе в комнату.

И хотя это, вероятно, противоречило всем правилам содержания собак и, возможно, всем правилам воспитания детей тоже, ни я, ни Оливер ничего не сказали. Мы просто рухнули в постель. Ну ладно, это я рухнул в постель. Оливер даже после кризиса нашел время снова надеть пижаму.

– Блядь, – сказал я, забираясь к нему в объятия. – Блядь.

– Все будет хорошо.

Он притянул меня ближе.

– Все обязательно будет хорошо.

Я вдохнул запах Оливера и кондиционера для белья.

– Сегодня ты был просто невероятно крут.

– Если ты помнишь, большую часть времени я вел себя совсем не круто.

– Я человек поверхностный. Меня легко впечатлить.

– Главное, чтобы впечатлялся ты именно мной.

– Всегда, – сказал я и тут же почувствовал себя неловко. – Но серьезно, я не представляю, что бы делал без тебя.

– Без меня Джасмин – Джас – вообще не сбежала бы.

– Может быть. А может, и нет. У меня складывается впечатление, что у нас обоих есть свои уникальные способы все испортить в вопросах воспитания.

В темноте я услышал, как Оливер тяжело сглотнул.

– Я не хочу быть похожим на своего отца.

– Ты и не похож. Дэвид Блэквуд не сделал бы сегодня ничего из того, что сделал ты.

– Нет, – согласился Оливер. – Не сделал бы.

Он вздохнул, лениво проводя пальцами вдоль моей спины.

– Я все время пытаюсь найти хоть что-нибудь… хорошее… полезное… значимое в том, как меня воспитывали. Убедить себя, что это научило меня дисциплине, закалило характер или каким-то расплывчатым образом сделало тем человеком, которым я являюсь сейчас. Но мне кажется… – Он осекся и смущенно усмехнулся. – Извини. Наверное, это стоит оставить для психотерапевта.

Я хотел сказать: «Ты можешь рассказать мне все что угодно. Я никогда не стану тебя осуждать, не подведу и не отвергну, потому что люблю тебя сильнее всего на свете». Но я был эмоционально трусливым засранцем. Поэтому сказал:

– Считай это генеральной репетицией.

И, услышав то, что я действительно имел в виду, Оливер поцеловал меня.

Долгим, очень долгим поцелуем. Так, что один долгий момент превратился во множество долгих моментов.

Наконец мы отстранились друг от друга, слегка запыхавшиеся, и посмотрели друг другу в глаза в сером свете уже совершенно определенно воскресного утра.

– Я стану лучше, Люсьен, – прошептал Оливер.

Если бы это сказал кто-нибудь другой – а многие говорили, включая Майлза и моего отца, – я бы только отмахнулся.

Но это был Оливер. Безупречно-несовершенный Оливер Блэквуд. Мой парень-на-всю-жизнь.

Лучший человек из всех, кого я знал. Человек, который всегда сортировал мусор для переработки и хранил носки строго по парам. Человек, который видел во мне хорошее даже тогда, когда я сам его не видел.

А это означало, что и я всегда буду видеть хорошее в нем.

Глава 39

Воскресенье – вернее, то, что от него осталось, – прошло тихо. Правда, тишина эта не то чтобы радовала. Джас весь день безвылазно просидела в комнате, но если мерить успех по шкале от «сидит у себя» до «угоняет машину и мчит в Дагенем», то мы определенно двигались в правильном направлении.

Внизу, в парадном фарфоре, уныло засыхали объедки вчерашнего ужина. Оливер рьяно взялся за уборку: счищал в ведро то, что счищалось, и заталкивал остальное в посудомойку. Я крутился рядом – послушно собирал вилки и изо всех сил старался не выглядеть (и не чувствовать себя) полнейшим балластом. Наконец сообразив, что могу принести и реальную пользу, я поднялся наверх, перекрыл воду в туалете, чтобы не заливать пол, и вызвал слесаря.

Около полудня звякнуло сообщение от Бридж: КАК ТАМ ДЖАС?

Я напечатал: Долгая история, и не прошло и трех миллисекунд, как телефон зазвонил.

– Это Бридж! – крикнул я Оливеру. – Поговорю наверху.

Оливер неопределенно угукнул, не отрываясь от своей меланхоличной возни с тарелками, а я сбежал в спальню – выкладывать подробности безумной ночи женщине, которая пусть и перестала быть моей единственной гетеросексуальной подругой (после того как мы сошлись с Оливером, у меня их завелся целый вагон), но по-прежнему оставалась лучшей.

– Ох, Лю-ю-ук, – простонала Бридж, когда я закончил рассказ. – Как же это грустно.

«Грустно» – пожалуй, подходящее слово.

– Думаю, сейчас с ней уже все более-менее в порядке. Ну… насколько это вообще возможно. Она у себя в комнате.

– Я не это имела в виду. Я о том, что это вообще ужасно. Только представь: так отчаянно хотеть увидеть маму, что решиться угнать машину.

Представлять мне особенно не пришлось – я видел все собственными глазами. Но я понимал, о чем она. Для человека, чья мама совсем недавно уступила первое место в списке самых важных людей в жизни, сама мысль о том, чтобы насильно разлучить с ней ребенка, тем более такого маленького, казалась невыносимой.

– Да, – согласился я. – Да, если вдуматься… это как-то…

Я издал неопределенный звук, надеясь, что он сумеет выразить весь масштаб того, что невозможно было облечь в слова.

– Вот и я о том же, – отозвалась Бридж. У нее это «вот и я о том же» служило универсальным знаком эмоциональной поддержки. – А ты сам как держишься?

Потому что при всей драме с Джас это была не единственная катастрофа вчерашнего вечера, и вторая из них как раз крутилась вокруг Бридж.

За годы нашей дружбы ей никогда не требовалось дополнительных расспросов: стоило спросить Бридж: «Как ты держишься?», и она с обезоруживающей прямотой выкладывала все, что чувствовала. Этот день не стал исключением.

– Ох, Лю-ю-ук. – Бридж была единственным знакомым мне человеком, способным разговаривать смайликами. – Мне так паршиво. Я все испортила.

– Вообще-то нет.

– Да брось, это я устроила сцену. Не надо было вообще доставать эти детские фотки, и уж точно не стоило так наезжать на бедного Джеймса.

– Бедный Джеймс, – напомнил я, – это взрослый мужик, который вполне способен сам за себя постоять и который последние месяцы откровенно пил из нас кровь. Одно дело – гордиться ребенком, другое – не затыкаться о нем ни на секунду, но Джеймс переплюнул оба варианта.

– Но ему же было просто больно! – В голосе Бридж зазвенели слезы, она готова была оплакивать нашего общего, невыносимо раздражающего друга. – Я бы в жизни на него не повысила голос, если бы сразу поняла, что это от боли.

В этом была вся Бридж. И то, что она оставалась собой, а я – собой, как раз и удерживало наш союз на плаву.

– Поверь человеку с богатым жизненным опытом, – заметил я. – Можно страдать и одновременно вести себя как последний мудак.

– Я должна перед ним извиниться, – отрезала Бридж. Ее вера в целебную силу извинений всегда была столь же слепой, сколь и беспочвенной.

– Наверное, – не стал спорить я. – Но учти, что он перед тобой тоже в долгу. Честно говоря, нам бы всем не мешало попросить друг у друга прощения. Вчера никто не выглядел героем.

Бридж ненадолго умолкла, а потом жалобно протянула:

– Господи, ну почему все так сложно?

– Взрослая жизнь, магия возраста? – предположил я. – Если тебя это утешит, я сам не в восторге.

На том конце провода послышалась какая-то возня. Специфический шорох, который всегда означал, что Бридж прямо сейчас собирается сорваться с места и совершить нечто благородное и абсолютно глупое.

– Бридж, – подозрительно прищурился я, – ты что, обуваешься?

– Еду к Джеймсу. А потом мы вместе поедем к Дженнифер.

– И ты на сто процентов уверена, что это блестящая идея?

– Да.

Глупый вопрос, признаю.

– Отлично. А ты уверена, что твоя стопроцентная уверенность автоматически делает эту идею хорошей?

– Ну, хуже-то точно не будет.

Прелесть Бридж заключалась в том, что она искренне в это верила. И, если честно, я тоже не понимал, куда уж хуже. Но это не отменяло липкого, мерзкого предчувствия, что хуже быть очень даже может.

Впрочем, в этом и крылось наше главное различие. Ну, помимо пола, ориентации, вкуса на рождественские комедии и того факта, что Том с трудом выносил нас двоих в одном помещении. Бридж свято, до глубины души верила, что люди внутри хорошие и мир устроен правильно.

– Том! – услышал я ее приглушенный голос – видимо, она прижала трубку к плечу. – Я к Джеймсу!

Ответ Тома долетел невнятным бубнежом, на что Бридж крикнула:

– Вот и Люк так сказал! – А потом добавила: – Нет, он не поедет. И вообще, я оттуда сразу к Дженнифер.

– Слушай, – заговорил я, – тебе не обязательно тащить этот крест в одиночку. Хочешь, я с тобой поеду?

В трубке повисла пауза, сменившаяся красноречивым кряхтением.

– Ты серьезно думаешь, что тебе стоит бросить Оливера и мотаться со мной по гостям? На следующий день после самого провального ужина в истории, когда ваша приемная дочь подкинула мясо в его веганское блюдо, разнесла в щепки унитаз, угнала тачку и вынудила его наплевать на профессиональную этику, чтобы спасти ее от колонии?

Я поразмыслил над этим ровно полсекунды. Ровно столько потребовалось, чтобы признать очевидное.

– Ладно, твоя правда. – И добавил: – Но, блин, как-то дико оставаться в стороне.

Бридж вздохнула – как-то взросло и грустно.

– Придется смириться, Люк. Золотые времена, когда мы караулили у постели каждого чихнувшего друга, безвозвратно прошли.

– Отстой.

– Вроде того. – На заднем плане щелкнул замок входной двери. – Но в этом есть и плюсы. Да, тебя не будет рядом, когда Отэм скажет первое слово, а я пропущу выпускные экзамены Джас...

– Если честно, – перебил я, – нас на ее экзаменах тоже, скорее всего, не будет. Сильно сомневаюсь, что соцслужбы оставят ее нам после ночного заезда на угнанном авто.

Но об пуленепробиваемый оптимизм Бридж разбивались любые аргументы.

– Опека все поймет. Злых людей вообще мало, Люк.

– Дело не в злости, – вздохнул я. – Дело в том, что они обычные замотанные клерки внутри огромной бездушной машины.

– Я к тому, – послышался хлопок автомобильной двери, – что даже если ты не делишь со мной, Томом и Отэм каждую минуту, а я не присутствую в вашей жизни с Оливером и Джас, мы все равно вместе. Наши жизни просто стали больше, чем в двадцать лет. Мы выросли, обросли важной работой, семьями, в конце концов, другими друзьями, которых встретили за эти годы. – Раздался щелчок ремня безопасности и заурчал мотор. – Погоди, на громкую переключу.

Я подождал.

– И речь не только о детях, – продолжила она уже чуть глуше. – У Брайана с Амандой сейчас тоже забот выше крыши, не то что десять лет назад. У Прии, у Терезы, у Энди. Ты просто копишь все это по дороге, и если ничего не отпускать, тебя разорвет. Наверное.

В ее изложении это прозвучало даже как-то уютно.

– Наверное, – без особой уверенности повторил я. – Ладно, давай класть трубку. Громкая связь за рулем – то еще удовольствие, не отвлекайся.

Бридж рассмеялась:

– Оливер на тебя влияет, да?

Показывать по телефону жест «совсем чуть-чуть» было бесполезно, поэтому я просто буркнул: «Да. Влияет», и мы распрощались. Едва Бридж отключилась – наверняка для того, чтобы тут же набрать кого-то еще, ведь мы с Оливером оставались последними занудами, соблюдавшими правила дорожного движения, – я поплелся вниз, проверить, как там дела на кухонном фронте.

Ну и заодно узнать, где носит этого чертова сантехника.

В итоге воскресенье доползло до финала в точности так же, как и началось, если не считать визита сантехника. Этот деятель содрал с нас кучу денег, мазнул герметиком по треснувшему фаянсу и обрадовал известием, что унитаз надо менять, причем желательно вчера.

К вечеру мы с Оливером окопались в гостиной в нашей классической позе: я уткнулся в Netflix, он – в ноутбук. От Бридж вестей не было, но групповой чат «В порядке ли гетеросексуалы (Remix)» кто-то деликатно переименовал в «Клуб выживших после званого ужина». Разумный компромисс: ирония на месте, мусор под ковер не замели, но и лишний раз не бередим раны после грандиозного срача о взаимных травмах, угнетении и идентичности.

– Думаю, все обойдется, – лениво обронил я в паузе между сериями дурацкого реалити-шоу.

Оливер оторвался от ноутбука:

– Сильно сомневаюсь. Вообще не понимаю, что Франческа нашла в Дэмиане, его же явно пугает ее бисексуальность.

– Да нет, – фыркнул я. – То есть да, там все глухо. Вообще-то я про наших, настоящих. Из реального мира.

На его лице промелькнула та самая улыбка, означающая: «я тебя подловил, а ты и не заметил».

– А, эти. Тогда конечно. Все утрясется. Они ссорятся не в первый раз и уж точно не в последний.

– Но так, чтобы все разом – по-моему, впервые.

Оливер отставил ноутбук и притянул меня к себе. Сидеть на коленях у собственного парня – зрелище, мягко говоря, не самое солидное для взрослого мужчины, но отказываться от этой привилегии я не собирался.

– Понимаешь, в этом плане обретенная семья ничем не отличается от кровной. Иногда большие праздники заканчиваются грандиозными скандалами.

– Шикарно. Нас ждут веселые сорок лет.

– Я же сказал «иногда». Не постоянно. И пускай это прозвучит до тошноты банально, важно не то, ссоримся мы или нет. Важно, сможем ли мы пройти через это с любовью и состраданием.

– Боже, – вздохнул я, утыкаясь ему в плечо. – Это и правда звучит тошнотворно.

– С правдой так часто бывает. – Оливер грустно улыбнулся и поцеловал меня в макушку. – Зато она настоящая. А это самое лучшее, что есть в реальности.

Глава 40

МНЕ ТААААК ЖАЛЬ ВСЕХ, – написала Бридж на следующее утро, как раз когда я подключался к зум-конференции. Я воспринял это как добрый знак: ее душеспасительные беседы с Питером, Дженнифер и семейством Джеймсов Ройс-Ройсов прошли без человеческих жертв.

Тут же вклинилась Прия: Поверить не могу, что пропустила единственный вечер, когда у нас наконец-то случилось хоть что-то интересное.

ЭТО БЫЛО НЕ ИНТЕРЕСНО ЭТО БЫЛО УЖАСНО ОБИДНО ВОТ ПОЧЕМУ МНЕ ВСЕХ ЖАЛЬ

Мне тоже жаль. Это был Джеймс Ройс-Ройс.

И мне. Другой Джеймс Ройс-Ройс.

На экране кого компьютера возник сияющий Алекс:

– Привет, Люк! Какая все-таки чудо-вещь эти технологии, а?

Мы пользовались ими уже года три как минимум, и это ценное замечание он выдавал стабильно раз в неделю.

– Ага, – буркнул я, – просто фантастика.

Хватит строить из себя взрослых, – строчила в телефоне Прия. – Я, блядь, жажду крови. Полиаморные чайлдфри-лесбиянки на тропе войны, епта!

Мы не чайлдфри, – отозвалась Энди. – У нас приемные дети.

Взрослые дети не считаются.

Еще как, блядь, считаются! – отрезала Тереза.

– Ладно, – обратился я к Алексу, убирая подальше телефон, пока там не начался очередной раунд дискуссии на тему «ваш жизненный выбор – отстой, и сами вы отстой». – Какой сыр любит тяжелую музыку?

– Рокфор.

– О. Ты знал этот прикол?

Алекс озадачился:

– Какой прикол? Просто я силен в анаграммах. У тебя ко мне какое-то дело?

Шутка, как обычно, обернулась против меня.

– Пожалуй, не сегодня.

Появившаяся в кадре двумя секундами позже Барбара Кленч времени терять не стала и сразу одарила меня фирменным ледяным взглядом:

– Так, у нас вообще-то летучка. И не думай, Люк, я прекрасно вижу, когда ты тянешь резину.

– Я не тяну резину, – парировал я. – Я просто бездельничаю в рабочее время. Резину мы начнем тянуть, когда соизволит подключиться остальная команда.

Все еще переживая из-за последствий субботнего побоища, я незаметно опустил глаза и скинул в чат: Да, мне тоже жаль. И следом: Может, пока завяжем со зваными ужинами?

– Я вижу, что ты торчишь в телефоне, Люк, – поймала меня Барбара Кленч. – Ты даже не пытаешься это скрыть.

– Я?! Да ничего подобного! – оскорбился я.

– Твой телефон превосходно отражается в объективе.

Блядь. Вот для чего люди включают эти размывающие фоны.

В «Клубе выживших после званого ужина» тем временем воцарился относительный мир. Дженнифер написала: Нам с Питером тоже очень неловко, а Брайан добавил: Мы с Амандой понимаем, что некоторые наши реплики могли прозвучать резче, чем планировалось. Для этой парочки это было пределом покаяния, практически сеансом групповой психотерапии. И знаете что? Сойдет. Я уже вышел из того нежного возраста, когда пытаешься контролировать форму чужих извинений.

К тому же к звонку присоединилась доктор Фэрклаф, а значит, мне действительно пора было отрабатывать зарплату.

Особенно с учетом ее приветствия, которое – в лучших традициях доктора Фэрклаф – прозвучало так:

– У меня есть ровно семнадцать минут после полудня. Если мы задержимся, у меня сорвется график забора биоматериала.

Я предпочел не уточнять, чьи именно биоматериалы имелись в виду.

– Ладно, – выдохнул я. И сразу пожалел, что не тянул резину усерднее: разговор предстоял паршивый, и пара минут форы мне бы сейчас очень пригодилась. Но планирование никогда не было моей сильной стороной, так что пришлось прыгать с обрыва. – Не хочу разыгрывать классическую драму с хорошей и плохой новостью...

– Ну так и не разыгрывай, – обрубила Барбара Кленч с той агрессивной игривостью, в которую окончательно выродились наши рабочие отношения.

– ...но у меня для вас как раз хорошая и плохая новости, – закончил я.

– И какого рода? – поинтересовался Рис Джонс Боуэн, материализовавшийся на экране секунду назад. – Простите за опоздание, у меня модем застрял в пылесосе.

Алекс воззрился на него со страдальческим видом:

– Стесняюсь спросить, как тебе это удалось?

– О, стандартная история. Прибирался за старым секретером, шнур дернулся, модем выскочил, и не успел я глазом моргнуть, как его засосало в трубу. Прямо как мышь под плинтус.

– Ты имеешь в виду вайфай-роутер? – уточнил я. – И поэтому ты не мог выйти в сеть?

Рис Джонс Боуэн искренне удивился:

– А что же еще я мог иметь в виду?

– Честно говоря, – признался Алекс, – я подумал, ты так ласково называешь своего дружка.

– Нет. – Мало кто на свете умел произносить «нет» с такой сокрушительной, вековой протяжностью, как Рис Джонс Боуэн. – Мой дружок туда бы тупо не поместился.

– Не надо хвастаться, Рис, – упрекнул Алекс.

Рис снова захлопал глазами:

– Я не хвастаюсь. Я говорю, что мой дружок физически не пролез бы в шланг от пылесоса. Он мужчина не то чтобы крупный, но с тех пор, как вышел на пенсию, заметно раздобрел в талии.

– Кажется, ты имел в виду «дружок» в значении «муж», а не «модем», – перевел я.

Доктор Фэрклаф сухо вставила:

– Двенадцать минут.

– Точно, к делу. – Я попытался наскрести остатки профессионализма. – В общем, плохая новость: фонд Сэйнта умывает руки. Они закрывают финансирование, что, переводя на человеческий, означает: лавочка закрывается, нас всех увольняют.

– Хм. Действительно паршивая новость, – заметил Алекс.

– Соответственно, хорошая новость, – подала голос Барбара Кленч, – должна быть просто зубодробительной.

– Ну... – я замялся. – Если это кого-то утешит, я честно боролся до конца. Я ради этого дела устроил приемной дочери незапланированный тур по городу. Да меня, блядь, чуть под арест не упекли, пока я пытался удержать Сэйнта на крючке!

– Люк, выбирай выражения, – осадила Барбара.

Алекс, напротив, ругань проигнорировал и решил меня поддержать:

– И все же Люк выложился на полную. Это делает ему честь, разве нет?

– Ты сделал все, что мог, – согласился Рис Джонс Боуэн. – А это главное.

– Главное, – отрезала доктор Фэрклаф, – это катастрофическое сокращение популяции навозных жуков в Великобритании. Но соглашусь: глупо было ожидать, что Люк в одиночку переломит этот экологический тренд.

– В любом случае, – продолжил Алекс с видом подсолнуха, на который внезапно налетел мороз, – все могло быть и хуже. У Люка же есть для нас хорошая новость, правда?

– Да, – сказал я, запоздало понимая, что в контексте «нас всех вышвыривают на улицу» хорошая новость звучит уже не так гордо. – Хорошая новость в том, что моя матушка согласилась бахнуть свой камбэк-тур на нашем фестивале. Так что финальный аккорд в этом году мы дадим громкий. И... скажем так, есть призрачный шанс, что мы выстрелим настолько мощно, что подачки Сэйнта нам вообще не понадобятся.

– Призрачный шанс? – переспросил Рис Джонс Боуэн.

– Ну, маловероятно, – признал я. – Но, объективно говоря, это наш лучший расклад со дня смерти графа.

– Погодите, – абсолютно предсказуемо встрепенулся Алекс. – А когда это граф умер?

– В прошлом году? – напомнил я. – Ты же сам был на похоронах.

Алекс нахмурился:

– Я бы точно запомнил такое событие. Старина Хилари был другом семьи, между прочим. Хотя его сынок, надо признать, редкостный хам и неотесанная деревенщина.

– Что ж, – подытожил я, – тогда еще одна хорошая новость: нам больше никогда не придется иметь дело с его сыночком-хамом.

Тут на компьютере доктора Фэрклаф – или у нее в организме – что-то пронзительно пискнуло.

– Ноль минут, – объявила она. – Мне искренне жаль, что Проект по исследованию и защите жесткокрылых НАВОЗЖ не доживет до будущих поколений. Но меня отчасти утешает мысль, что когда неизбежное массовое вымирание сотрет человечество с лица земли, таракановые, по крайней мере, нас переживут.

– Не уверен, что это сильное утешение, – заметил я.

– Ну, если ты таракан, то вполне себе, – вставила Барбара Кленч.

– Допустим, – согласился я. – Но я-то, блядь, нет.

Рис Джонс Боуэн задумчиво погладил бороду. У него всегда был такой вид – то ли из-за запредельной, бесящей уверенности в себе, то ли чисто из-за растительности на лице.

– Что ж, – протянул он. – Жаль, что все подошло к концу. Но, надо признать, мы отлично провели время.

Алекс скорбно склонил голову:

– Прощай, НАВОЗЖ. Мы больше не увидим тебе подобных.

– Вообще-то до фестиваля еще месяца четыре, – поправил я.

– Прощай, НАВОЗЖ, – исправился Алекс. – Мы продолжим созерцать тебе подобных примерно до середины июня, а вот уже потом больше никогда не увидим.

Доктор Фэрклаф к тому моменту, разумеется, испарилась из чата, так что официально закрывать это историческое заседание пришлось нам с Барбарой. Ощущение было странное, будто резанули по живому, хотя по факту ничего еще не закончилось. Завтра мы снова придем в этот офис, и послезавтра, и через неделю.

Но финал уже замаячил на горизонте. И я толком не понимал, что чувствую по этому поводу.

Впрочем, рассиживаться и копаться в себе времени не было. Мне предстояло самое веселое: визит соцработника.

– Вы сказали что?! – Эстер уставилась на нас на экстренном совещании по делу «как-вы-умудрились-допустить-арест-ребенка».

– Признаю, вышло несколько опрометчиво, – ответил Оливер с безупречно серьезным выражением лица. – И я глубоко сожалею, но фраза звучала примерно так: «Забирай ключи и катись, мне плевать». Это было глупо с моей стороны. Следовало учесть, что в силу возраста Джасмин воспримет фигуру речи буквально. Но я, увы, погорячился и мыслил не вполне трезво.

Эстер с громким щелчком захлопнула блокнот и сдвинула брови:

– Знаете, будь я чуть более циничной женщиной, я бы отметила, некое поразительное совпадение. Вы умудрились выдать ровно ту формулировку, которая освобождает Джасмин от уголовки за угон, но при этом юридически не позволяет пришить вам оставление несовершеннолетнего в опасности.

Оливер изящно выгнул бровь – жест предназначался той самой гипотетической циничной женщине.

– Надо же. Теперь, когда вы об этом говорили, это и правда выглядит на редкость удачным стечением обстоятельств, не на находите?

– Как бы то ни было, – Эстер смерила нас фирменным взглядом «только попробуйте мне тут накосячить» (такому позавидовал бы сам РуПол – ну, или не оценил бы драмы и выгнал автора с шоу в третьем эпизоде), – надеюсь, мы зафиксировали: впредь ничего подобного из ваших уст не вылетает.

Оливер кивнул с легким перебором театральности:

– Исключено. Урок усвоен, отныне я буду предельно аккуратен в формулировках.

– Ну ладно. – Эстер убрала блокнот в сумку. – Думаю, инцидент исчерпан.

У меня от сердца отлегло. Мы так легко отделались после всей этой истории с угоном, что когда Оливер вдруг произнес: «Вообще-то, есть еще один момент», я решил, что у меня начались слуховые галлюцинации.

Судя по лицу Эстер, ее посетили аналогичные подозрения.

– Почему у меня предчувствие, что вы решили испытать мое терпение?

Оливер выпрямился как струна, продемонстрировав ту самую эталонную осанку с плакатов по эргономике в офисах.

– Полагаю, сейчас самый подходящий момент, чтобы обсудить свидания Джасмин с матерью.

Лицо Эстер наглядно транслировало, что момент худший из возможных.

– Вы считаете, что сразу после того, как девочка угнала...

– Взяла машину с обоснованным ожиданием согласия владельца, – поправил Оливер.

Никогда в жизни я не видел такого мучительно вынужденного глубокого уважения, смешанного с обидой, какое отразилось сейчас на лице Эстер.

– После того, как она взяла вашу машину, сейчас самое время пересматривать условия опеки? С точки зрения моей профессии, господа, в вас сейчас говорит банальное чувство вины.

По опыту наших пятилетних отношений я знал, что она права ровно наполовину. Оливер действительно ел себя поедом из-за Джас, и дело было не только в угнанной тачке. Но при этом он никогда, ни за что на свете не стал бы продвигать идею, в которой не был уверен на все сто.

– Послушайте, – вмешался я. – Лично я никаких «обоснованных ожиданий» ей не выдавал, так что у меня совесть чиста. Но я тоже считаю, что ей нужно видеться с матерью.

– Зафиксировано, – кивнула Эстер. – Но вы, Люк, в принципе патологический угодник.

– Прошлой ночью она рванула именно в Дагенем, – ровным тоном продолжил Оливер. – Туда, где живет ее мать. Люсьен рассказывал, как сильно Джасмин подкосило, когда мисс Джонсон не явилась на их первую встречу в школе.

– Было дело, – подтвердил я. – И вы сами об этом знаете, вы же там были.

– Я там была, – согласилась Эстер. – Мисс Джонсон не пришла. И да, Джасмин это ранило.

– Насколько я могу судить, – подытожил Оливер, – связь с матерью имеет для нее колоссальное значение. Ей необходимо дать возможность эту связь поддерживать. Для ее же блага.

Эстер не произнесла вслух: «Какого хрена каждый встречный мнит себя дипломированным психологом?», но взгляд говорил сам за себя.

– Мать Джасмин, – веско отчеканила она, – испытывает стойкую неприязнь к органам опеки. И транслирует этот деструктивный настрой девочке при каждом удобном случае. У нее букет ментальных проблем, к которым Джасмин эмоционально совершенно не готова. Из-за этих проблем женщина абсолютно ненадежна. В прошлый раз она просто не пришла, заставив ребенка снова пережить травму брошенности.

– Ну, один в один мой папаша, – вставил я. – С той лишь разницей, что у него никаких справок от психиатра нет. Он просто мудак.

Но Оливер зашел с юридической стороны:

– Разрешите узнать, когда состоялся их последний контакт?

– На первоначальном этапе изъятия Джасмин из семьи, – ответила Эстер.

– То есть два года назад? Для четырнадцатилетнего подростка это вечность.

Эстер сощурилась, изучая Оливера:

– Начинаю понимать, почему вы считаетесь очень хорошим адвокатом.

– Я стараюсь.

– Если вы думаете, что это облегчит вам жизнь, – ее голос упал до опасного регистра, – скажу сразу и бесплатно: не облегчит. Будет только хуже.

Я невольно заерзал на стуле, но Оливер лишь едва заметно кивнул – своим фирменным кивком «все под контролем».

– Я пытаюсь облегчить жизнь не себе, – отрезал он. – Я пытаюсь сделать лучше жизнь Джасмин. И я прекрасно понимаю, что это принципиально разные вещи.

Иногда мне до безумия хотелось просто ткнуть в Оливера пальцем и крикнуть: «Вот! Лучше и не скажешь!». Это был как раз такой случай. Правда, вслух я выдал вариант попроще:

– Плюсую.

Было очевидно, что у Эстер остались Опасения – из тех, что пишутся исключительно с большой буквы. Но спорить с Оливером, когда он включает этот свой режим абсолютной канонической правоты, было чистым самоубийством.

И она сдалась. Нехотя, но согласилась.

Какое же это было облегчение – снова оказаться с Оливером на одной волне. Я только очень надеялся, что на этой конкретной странице нашей жизни не начертано крупными буквами: «Вы совершаете гигантскую, блядь, ошибку». Впрочем, даже если и так, это была наша страница и наша общая гигантская ошибка, и разгребать ее мы тоже будем вместе.

Уломать соцзащиту было не самой сложной частью. Главное – чтобы сама Джас была не против.

Перед визитом Эстер я деликатно намекнул Оливеру, что мы могли бы сберечь кучу нервных клеток, если бы сначала спросили девчонку. Если идея ей не зайдет – просто закрыли бы тему. На что Оливер так же деликатно возразил: если Джас загорится (а она наверняка загорится), а Эстер потом встанет в позу, мы просто зря обнадежим ребенка. И в ее бесконечном списке под названием «почему этим двум придуркам нельзя доверять» появится еще одна жирная галочка.

Ну, ладно. Формулировал он изящнее.

Но как бы то ни было, мы оставались в трогательном единодушии. И когда вечером Джас вернулась из школы и с типично подростковой грацией лазутчика просочилась на кухню, чтобы свистнуть пару кусков хлеба, мы уже были на позициях.

– Джас, – максимально непринужденно начал Оливер. (В контексте общения с Джас это означало «напряженно до предела»). – Мы тут... есть кое-что, что мы хотели с тобой обсудить.

Джас замерла. На Оливера она посмотрела с тем же уровнем доверия, с каким туристы на пляжах Акапулько смотрели на океан сразу после премьеры фильма «Челюсти».

– Это из-за волос?

Кстати: ее наполовину осветленная – причем жутко криво – шевелюра делала ее похожей на человека, который случайно постирал голову в машинке вместе с моими красными шелковыми трусами.

– Мы можем записать тебя в нормальный салон, – вставил я. – Ну или, если хочешь, давай сами поможем тебе по-человечески покраситься.

Джас не расслаблялась. Она стояла, буравя нас взглядом, и как-то по-детски прижимала ладонь к макушке.

– Нет, речь о другом, – мягко сказал Оливер. – Сегодня приходила Эстер. Мы обсуждали... ну, то, что случилось ночью. И мы подумали...

Джас натянулась как струна. Не до степени «угоню тачку и смоюсь в закат», но близко к стадии «сейчас хлопну дверью и забаррикадируюсь в комнате».

– Мы не можем гарантировать результат, – продолжал он, – сам понимаешь, бюрократия. Но если ты не против, Эстер обещала помочь нам организовать для тебя регулярные встречи с мамой.

Джас жила у нас достаточно долго, чтобы мы не питали иллюзий. Ждать от нее бродвейских прыжков в стиле Маленькой сиротки Энни со словами: «Ох, дяденьки, неужели правда?!» не приходилось. Пока мы ждали ответа, мы прокрутили в голове миллион сценариев, и то, что произошло в итоге, было максимально близко к идеалу. То есть она буркнула:

– Че?

– Мы подумали, – подхватил я, чтобы это выглядело нашим общим фронтом, – что если ты «за», мы начнем пробивать этот вопрос. Чтобы ты могла видеться с ней почаще.

Она безразлично дернула плечом:

– Похрен.

Да, это тоже укладывалось в наш оптимистичный сценарий.

– Понятно, – сказал я. – Но вообще-то нам нужно чуть больше конкретики. Я прекрасно знаю, как тебя тошнит от этих взрослых разговоров про «интересы ребенка». Но мы пальцем не пошевелим, пока не будем уверены, что ты сама этого хочешь. Так что будь добра, скажи ртом.

Джас перекосило так, словно иметь искреннее мнение по поводу нашего предложения для нее было физически невыносимо – если только это мнение не сводилось к тезису «идея говно, и вы оба говно».

– Давай так, – предложил Оливер. – Мы с Люсьеном завтра утром связываемся с Эстер и твоей матерью, чтобы запустить процесс. Если ты категорически против – просто скажи сейчас любое слово, кроме «похрен».

Джас уставилась на Оливера с такой миной, словно искренне надеялась усилием воли превратиться в Ковчег Завета и расплавить ему лицо, как в финале «Индианы Джонса».

А потом выдавила:

– Похрен.

Но когда она это говорила, на углах ее губ промелькнула едва заметная улыбка. С ума сойти.

Улыбка.

Часть Четвертая

Весна/Лето

Глава 41

Когда Эстер сказала, что организация встреч Джас с матерью не упростит нам жизнь, она не шутила. Она даже не приближалась к шутке. Они со шуткой однажды познакомились на вечеринке шесть лет назад, после чего молча разошлись и перебрались на разные континенты.

Вскоре стало ясно, что у матери Джас, Мэйси Джонсон, была та разновидность депрессии, из-за которой социальные службы, собственно, и забирают детей.

Первая встреча, которую мы организовали по предложению Эстер, должна была пройти на относительно нейтральной территории – достаточно близко к дому Мэйси, чтобы ей не пришлось ехать слишком далеко, но и не настолько близко, чтобы мы оказались прямо у нее под боком.

В конце концов – и, если задуматься, это был очень оливеровский выбор – мы остановились на ближайшем парке, который, судя по его сайту, был открыт в 1995 году, чтобы дать местным жителям возможность «прикоснуться к сельской жизни». Там была чайная и пешеходные маршруты, и это был не паб – а значит, никаких мучительных вопросов о том, уместно ли здесь появляться с детьми и собаками.

Одно только согласование деталей первой встречи заняло больше месяца, а это означало, что вся та добрая воля, которую мы – и особенно Оливер – заработали своей первоначальной инициативой, к тому времени успела выветриться. С одной стороны, мы понимали: так и бывает, когда имеешь дело с человеком, для которого месяц – это все еще значительный кусок сознательной жизни. С другой стороны, это все равно бесило.

По мере приближения назначенного дня Джас становилась все более взволнованной. Я бы с удовольствием сказал, что она становилась все более радостно предвкушающей, но взволнованной – определенно более подходящее слово. Она сделалась нервной, огрызалась и мрачнела на глазах. Атмосфера в семье О’Доннелл-Блэквуд-Джонсон, честно говоря, стала совсем не праздничной.

Впрочем, мы этим и не ради праздника занимались. О чем Оливер напоминал мне. Ежедневно. Он не то чтобы резко сменил курс с роли Мистера Границы и Примера – скорее, судя по всему, глубоко усвоил урок о том, что нужно Быть На Стороне Джас. А это означало, что теперь он был На Ее Стороне с той же непоколебимой интенсивностью, с которой стоял на стороне честности, справедливости, веганства и меня.

За два дня до нашей первой запланированной встречи в дверь постучали. Мы с Оливером открыли – и обнаружили на пороге Соседского Мальчишку, Папу Соседского Мальчишки и Маму Соседского Мальчишки с видом людей, готовых к войне. Разъяренных даже по меркам Мамы Соседского Мальчишки и Папы Соседского Мальчишки, что означало очень, очень разъяренных.

– Жаклин, – сказал Оливер. – Ричард.

– Оливер, – ответил Папа Соседского Мальчишки. – Люк. – Я всегда, всегда чувствовал, когда люди мысленно добавляют букву к на конце. – Ваша гостья…

– Приемная дочь, – ответили мы с Оливером одновременно.

– Ваша приемная дочь натравила чертову собаку на Колина.

Моей первой мыслью было: Она бы никогда так не поступила. Моей второй мыслью было: Вообще-то, могла бы. Моей третьей мыслью было: Молодец.

Оливер смерил Соседского Мальчишку взглядом сверху вниз. На его лице появилось то самое серьезное выражение, и на одно мучительное мгновение мне показалось, что мы снова оказались там, где были шесть недель назад.

– Расскажи мне, что случилось, Колин, – произнес он.

Соседский Мальчишка встретил его взгляд с искусно навернувшимися на глаза слезами. Он выглядел как диккенсовский сирота, который вот-вот кротко попросит вторую миску каши.

– Мистер Блэквуд, – начал он с дрожащей губой, – я был в парке, кормил уток.

– Чем? – спросил Оливер.

Соседский Мальчишка на секунду растерялся, но только на секунду.

– Хлебом.

У меня не было никаких инструментов, чтобы определить, врет он или нет. Из кармана у него не торчала удобная буханка, крошек на лацканах не наблюдалось. Он действительно выглядел мокрым, грязным, с основательно разодранными коленями – но это могло означать что угодно.

– С этим стоит быть поосторожнее, – сказал Оливер с совершенно невозмутимым видом. – Хлеб не вреден для уток сам по себе, но им необходимо разнообразное питание.

– О, – выдавил Соседский Мальчишка, которого, кажется, начало беспокоить, что все идет не по сценарию.

– Они очень любят сладкую кукурузу.

Это было совсем не то направление, которого ожидал Соседский Мальчишка, но он собрал всю свою злобную волю в кулак и попытался вернуться к теме.

– Я кормил уток, – повторил он, – никого не трогал, а потом ваша девчонка показала на меня и сказала: «Взять его, мальчик» – и собака подбежала и попыталась меня укусить. Я испугался, бросился бежать и упал в озеро.

Оливер помолчал секунду.

– Ну и? – потребовал Папа Соседского Мальчишки.

Оливер приподнял бровь.

– Мне даже льстит, что вы считаете Спада настолько хорошо выдрессированным.

Честно говоря, я ожидал, что у Папы Соседского Мальчишки сейчас лопнет какой-нибудь сосуд.

– Оливер, это серьезно.

Оливер кивнул. Затем бросил почти небрежный взгляд на Соседского Мальчишку:

– Ты знаешь, кем я работаю, Колин?

– Банкиром? – предположил Колин. У меня было стойкое ощущение, что сначала он собирался сказать «мудаком», но в последний момент вспомнил, что сейчас изображает примерного мальчика.

– Я юрист. Люди мне лгут. Часто. И обычно это очень легко заметить. – Он чуть улыбнулся. – Дело не в какой-то особой технике, пойми. Просто некоторые вещи, ну, очень, очень очевидно не являются правдой.

– Вы называете моего сына лжецом? – вскинулся Папа Соседского Мальчишки, чьи кровеносные сосуды явно переживали не лучшие времена.

– Просто поддерживаю беседу.

И Оливер перешел от полуулыбки к улыбке полноценной. К улыбке в духе «как-мило-с-вашей-стороны-я-непременно-напишу-благодарственное-письмо» – улыбке хорошо воспитанного мальчика из среднего класса.

– Видите ли, когда люди рассказывают мне истории, которые очень, очень очевидно не соответствуют действительности, я никогда не могу по-настоящему их винить. В конце концов, люди не рождаются плохими. Иногда они становятся жертвами обстоятельств. Иногда их подводит система. – Он посмотрел на Родителей Соседского Мальчишки, не переставая улыбаться. – А иногда у них просто плохие родители. Огромное спасибо, что обратили на это мое внимание, Ричард, Жаклин, – произнес он с легким кивком. – Можете не сомневаться: я уделю этому все необходимое внимание.

Прежде чем они успели раскрыть рот, он захлопнул дверь прямо перед их носами.

– Ладно, – сказал я. – По-моему, это уже называется использованием суперспособностей во зло.

– Я очень стараюсь, – ответил Оливер, – не превращать ни Джас, ни Колина в пешки в наших мелких разборках с соседями. Но я подозреваю, что в данном случае самый быстрый способ закончить эту игру – выиграть ее.

Я кивнул в знак согласия.

– И еще – пошли они нахуй.

– И это тоже.

Одной из дурных привычек, которые я приобрел в мрачные годы своего позднего двадцатилетия, было нежелание считать цыплят не только до того, как они вылупятся, но и после – на тот случай, если их утащит лиса. Но Оливер был не единственным, кто пытался стать лучше. Поэтому я позволил себе поверить, что Команда О’Доннелл-Блэквуд-Джонсон наконец-то снова в сборе.

– Ты чертовски сексуален, когда отчитываешь людей в лучших традициях среднего класса.

Губы Оливера дрогнули.

– Видел бы ты меня в «Waitrose»¹⁵.

– Да неужели? – Я прижал его к стене. – Это типа: «Помилуйте, да эта морковь даже не сортовая»?

Он задышал чуть чаще, стараясь удержать баланс между шутливым тоном и осознанием того, что я собираюсь отсосать ему прямо в нашей прихожей.

– Именно. В последний раз, когда я там был, в бесплатном кофе даже не оказалось овсяного молока. Я был в ярости.

Металлический щелчок – это расстегнулся ремень. Вжжжух – молния поехала вниз.

– Люсьен. – Рука Оливера запуталась в моих волосах – наполовину нежно, наполовину властно, именно так, как мне нравилось. – Это хорошая идея?

Я уже стоял на коленях.

– Это отличная идея.

– Но…

– Она гуляет со Спадом. У нас есть минимум десять минут, а мы оба знаем, что я управлюсь за пять.

– Это тебя красит или меня компрометирует?

– Я думаю, – сказал я, – это просто означает, что мы оба вечно заняты, а я очень хочу отсосать тебе. – Я бросил на него взгляд, в котором любовь мирно соседствовала с легким укором. – Ты не против, если я уже начну?

– А вдруг привезут доставку?

– Оставят у соседей.

– Я только что сделал так, чтобы соседи нас ненавидели.

Я прикусил его бедро – упругое после спортзала, – прекрасно понимая, что чопорные возражения были для Оливера чем-то вроде прелюдии.

– И, как ты сам только что заметил, они слишком зажаты, чтобы в этом признаться.

– Резонно. – В голосе Оливера вместе с желанием зазвучала смешинка. – Приступай.

И я приступил. Я приступил так, что стены ходили ходуном.

К тому времени, когда Джас вернулась домой со Спадом, оба ее приемных родителя с безмятежным видом сидели на диване в гостиной – воплощение невинности, никакой прихожей, ничего такого.

– Просто чтобы ты знала, – сказал Оливер, когда Джас просунула голову в дверь, давая знать, что вернулась, – я думаю, Колин опять пытался устроить тебе неприятности.

С тех пор как Оливер начал неустанно добиваться того, чего Джас очень, очень, очень хотела, она… относилась к нему примерно так же – потому что она все-таки была подростком.

– Он мудак.

– Не спорю. Просто, если захочешь рассказать нам что-нибудь…

Она не захотела. Ушла прямо к себе, прихватив Спада.

Но ушла спокойно. И мы отпустили ее, движимые доверием, а не страхом.

Встречу с Мэйси назначили на полдень в субботу. Совместными усилиями нетерпение Джас и пунктуальность Оливера победили мою врожденную вялость, и мы добрались до чайной без четверти двенадцать, заняв уютное место у окна.

Первые пятнадцать минут пролетели быстро: мы с Оливером потягивали кофе, Джас вяло ковыряла маффин и смотрела в окно.

Следующие пятнадцать тянулись медленнее. Честно говоря, никто из нас, включая саму Джас, не рассчитывал, что ее мать появится ровно в полдень – так что, когда кофе закончился, мы просто заказали еще и продолжили ждать.

Спустя полчаса я начал украдкой поглядывать на время. У Оливера с его самодисциплиной это получалось лучше. Но когда стрелки подобрались к десяти минутам второго, он аккуратно достал телефон и сказал:

– Я просто позвоню Мэйси – убедиться, что все по-прежнему в силе.

– Она придет, – ответила Джас. Маффин она не ела, зато успела раскрошить остатки между пальцами.

Оливер молча выскользнул на улицу. Пока мы ждали, я попытался разрядить обстановку непринужденным разговором.

– Возможно, она застряла в пробке, – предположил я.

Джас посмотрела на меня с нескрываемым раздражением.

– Ты сам-то в это веришь?

Лгать детям – плохо. Говорить детям, что их мать на них плюнула, – еще хуже.

– Я думаю, причин опоздать может быть много.

– Например, она снова попыталась покончить с собой.

К этой теме я не хотел прикасаться даже трехметровой палкой. Но, судя по всему, придется.

– Уверен, что нет, – сказал я. Насколько это было правдой – понятия не имел, но именно это Джас, по моим ощущениям, нужно было услышать.

– Ну да. Значит, она просто… – Джас пожала плечами с удивительной выразительностью, – …бросает меня. Потому что она дерьмовая мать. Потому что она дерьмовая мать, у которой опека забрала ребенка.

Оливер назвал бы это ложной дихотомией. Но «Это ложная дихотомия» было бы чертовски отвратительным ответом, поэтому я молчал.

К счастью, в этот момент вернулся Оливер, и бразды правления снова оказались в нужных руках.

– Не знаю, утешит ли тебя это, – сказал он, – но я верю, что твоя мать была бы здесь, если бы могла. Просто реальность ее жизни такова, что она, возможно, сейчас не в состоянии. И это ничего не говорит ни о ее отношении к тебе, ни о тебе самой.

Джас, к сожалению, была не в том настроении, чтобы принимать утешения, – и я не мог ее за это винить.

– Что она сказала? – спросила она.

Оливер излучал спокойствие, которому Джас все еще не вполне доверяла.

– Сразу включился автоответчик. Я могу попробовать еще раз чуть позже, если хочешь, и мы можем ждать столько, сколько потребуется – но есть большая вероятность, что твоя мать сегодня не придет.

Джас продолжала смотреть исподлобья.

– Если она не появится, – продолжил Оливер, вкладывая в это «если» куда больше веры, чем я смог бы, – мы перенесем встречу.

Джас все так же смотрела.

В общем-то, она смотрела вот так еще четыре часа подряд – потому что мы ждали там все трое до самого закрытия. Всю дорогу домой она молчала, а потом все воскресенье просидела в своей комнате, не пустив к себе даже Спада – что я воспринял как очень плохой знак.

В понедельник она была такой же. Во вторник меня вызвали в школу на разборки: Джас снова подралась.

Глава 42

Оливер связался с мамой Джас после той неудачной встречи – чтобы договориться о новой и заодно убедиться, что с Мэйси все в порядке и она хотя бы сейчас в безопасности. Увы, повторная встреча практически воспроизвела первую, а последствия оказались теми же.

От отстранения от занятий Джас спасло лишь то, что на этот раз она не дошла до членовредительства в буквальном смысле слова. Однако безнаказанным все не осталось: она получила несколько серьезных выговоров, а ее регулярные встречи со школьным психологом перекочевали из категории «вызывает беспокойство» в категорию «официальное предупреждение», причем всем недвусмысленно дали понять, что до «последнего предупреждения» осталось совсем недолго.

– Сколько раз мы еще будем пытаться? – спросил я Оливера очень, очень тихо, убедившись, что Джас нет дома. – Потому что я начинаю думать, что это, возможно, была по-настоящему плохая идея.

Он одарил меня одним из своих самых непреклонных взглядов.

– Я не стану говорить, что мы будем продолжать, пока это не сработает, – потому что может наступить момент, когда мы начнем приносить больше вреда, чем пользы. Но этот момент еще не настал.

– Разве делать одно и то же снова и снова, ожидая других результатов, – это не определение безумия? Или что-то вроде того?

– Иногда, – согласился Оливер. – Но иногда это определение того, что ты не сдаешься и продолжаешь верить в людей.

Так что третья попытка состоялась. Мы вернулись в ту же чайную в парке Дагенема, взяли два кофе и маффин и стали ждать.

Мы прождали два часа.

И тут она появилась.

Мэйси Джонсон оказалась невысокой женщиной – едва ли выше Джас, – с той полнотой, которая нередко бывает побочным эффектом антидепрессантов. Волосы у нее были точно такого же оттенка грязного блонда, как у Джас, – или как у Джас до того, как та их покрасила, – но это было единственное сходство между ними, которое я сумел разглядеть. А разглядывал я довольно долго.

Не знаю, чего именно ожидал. От Джас или от нее. Но, как ни странно, получил именно то, чего ожидал. Я провел немало времени, говоря себе – а Джас немало времени, говоря мне, – что я ужасно справляюсь с ее воспитанием, однако Джас я все-таки знал неплохо. Поэтому меня ничуть не удивило, что с мамой она держалась мягче и спокойнее, чем с нами с Оливером. Но меня так же ничуть не удивило, что мягче и спокойнее означало «обняла ее, но все равно по большей части молчала» – а вовсе не «превратилась в совершенно другого человека».

Правила для этой встречи были вполне конкретными. Мы могли дать им личное пространство, но оставлять Джас с матерью наедине было категорически нельзя, и мы обязаны были вежливо, но твердо пресекать любые попытки Мэйси подорвать доверие к системе опеки.

Она, впрочем, и не пыталась. Мы с Оливером сидели за соседним столиком, всем своим видом изображая людей, которые ни капли не подслушивают, – хотя все присутствующие прекрасно понимали, что по условиям размещения мы обязаны подслушивать.

Да и слушать-то было особо нечего. Я мог бы списать это на извечную подростковую замкнутость Джас или на то, что Мэйси отвыкла от общения с дочерью. И, вероятно, оба этих фактора имели место – но дело было не в них. Дело было в том, что некоторые вещи сильнее слов.

Так что Мэйси и Джас сидели друг напротив друга: Мэйси пила чай, Джас по обыкновению ковыряла маффин, и в основном они обменивались только «Нормально», «Ну, знаешь» и «Как обычно». А когда мы вернулись домой, Джас привезла это молчание с собой. И все воскресенье просидела в своей комнате со Спадом.

Оливер сделал сэндвичи и отнес ей наверх.

К моему удивлению, она их съела.

Таких суббот набралось еще несколько, а потом четвертая – или шестая, если считать те две, когда Мэйси не смогла прийти, – оказалась не похожей на остальные. Была настоящая весна, и всякие там… я не разбираюсь в тюльпанах, нарциссах и прочих весенних цветах, но они цвели в полную силу.

Выяснилось, что встреча номер четыре-дробь-шесть пришлась почти на годовщину смерти бабушки Джас.

Только когда мы начали обсуждать эту встречу, до меня дошло, насколько молодой была старшая мисс Джонсон, когда умерла. Вряд ли ей было сильно за шестьдесят. Я толком не знал никого из собственных бабушек и дедушек – с родней по отцу никогда не встречался, дедушка по маминой линии давно умер, а ее мать укатила куда-то во Францию и, судя по всему, прекрасно там живет, – но в голове у меня всегда сидел довольно четкий образ того, как должна выглядеть бабушка. Кто-то очень пожилой, с седыми волосами, рассказывающий про бомбежки, карточную систему и то, что раньше здесь были сплошные поля. Но никак не та, что провела свои двадцать с небольшим за просмотром «Симпсонов» и слушая Nirvana.

В день встречи, как всегда, Джас с утра была подавленной. Только на этот раз – особенно подавленной, потому что «едем к твоей маме» звучало куда приятнее, чем «едем к твоей маме на кладбище, где похоронены твои бабушка с дедушкой».

– Ты не наденешь пальто? – спросил Оливер, когда мы столпились в прихожей.

Джас посмотрела на него так, будто он занимал почетное третье место в ее личном рейтинге худших людей всех времен.

– Мне не холодно.

– Погода может испортиться.

Джас угрюмо сняла пальто с крючка и перекинула через руку.

– Если его сопрут – купишь новое.

Оливер одарил ее той улыбкой, которую она по-прежнему не умела ценить.

– Это, несомненно, входит в круг наших обязанностей.

– К тому же, – добавил я, – кто вообще будет красть пальто на кладбище?

Джас пожала плечами.

– Хватает всяких ублюдков.

Я слегка гордился Оливером за то, что он удержался и не начал объяснять, что людей, которые воруют одежду с кладбищ, не следует называть ублюдками, – потому что они, вероятно, прожили крайне тяжелую жизнь, прежде чем до такого дошли.

Мы сели в машину и поехали в Дагенем. Я также слегка гордился Оливером за то, что он не произнес ничего даже отдаленно напоминающего «я же говорил» по поводу пальто – когда, как и следует ожидать от британской весны, над Ромфордом зарядил мерзкий мелкий дождик.

– Какой была твоя бабушка? – спросил я Джас, когда дворники сделали первые ленивые взмахи, смахивая такой же ленивый дождь.

Как всегда, когда вопросы становились личными, Джас довольно долго молчала, прежде чем ответить:

– Хорошей.

Недолгая поездка – и вот мы на маленьком кладбище в Дагенеме. Оливер достал из багажника зонты. Джас молча надела пальто.

Последнее пристанище бабушки и дедушки Джас представляло собой неприметный клочок земли, который под серым небом и в целом серых окрестностях этой не-совсем-Лондон-не-совсем-Эссекс части Англии выглядел как-то уныло-умиротворенно.

Пока мы шли по дорожкам – Джас явно знала их куда лучше, чем следовало бы знать подростку, – вокруг тянулись надгробия, уходящие в прошлое вплоть до Первой мировой. Целые семьи, погребенные рядом. Младенцы, умершие в тридцатых. Немецкий летчик, сбитый в сорок первом. Родители, бабушки с дедушками – и детей куда больше, чем мне хотелось бы замечать.

Господи, я терпеть не мог кладбища. Кажется, даже больше, чем вечеринки.

Мэйси уже ждала у могилы с неуместно ярким зонтом. Я говорю у могилы, но их было две. Дебора Джонсон, умерла в 2020 году и лейтенант Марк Джонсон, умер в 2004 году.

– Ковид, – сказала Мэйси, кивнув на могилу матери. – И самодельное взрывное устройство. – Кивок в сторону могилы отца. – Гребаное невезение, правда?

Джас молча подошла и встала рядом с матерью. Взяла ее за руку – ничего не говоря.

– Знаешь, – Мэйси посмотрела на дочь с клубком эмоций, таким спутанным, что у меня почти заболела голова, – когда его не стало, я была ненамного старше тебя. Оглядываясь назад, думаю, это сломало меня сильнее, чем я тогда понимала.

– Такое случается, – сказал Оливер.

Отношения между нами и Мэйси за эти недели чуть потеплели – но от этих слов снова покрылись льдом.

– И что ты в этом понимаешь?

– Немного, – признал Оливер. – Мне было почти тридцать, когда умер мой отец, и хотя далось мне это очень тяжело, я не могу даже представить, каково это – пережить то же самое в детстве.

Мэйси нахмурилась.

– Соболезную твоей утрате.

– Спасибо.

Какое-то время мы просто стояли, позволяя моросящему дождю капать на нас. Потом Мэйси спросила:

– Каким он был, твой старик?

– Он был сложным… – Оливер осекся, посмотрел на меня, потом на Джас, и сказал: – Честно говоря... он был тем еще мудаком.

– Эй. – Джас сердито уставилась на Оливера с видом искренне оскорбленного человека. – На кладбище так не говорят.

– Ему можно, милая, – сказала Мэйси. – В любом случае, некоторые люди просто такие, и нет смысла притворяться, что все было иначе. Например, твой папаша был куском дерьма, и я скажу это где угодно. Кому угодно.

И Оливер продолжил – хотя место было, пожалуй, неподходящим, и люди вокруг были, пожалуй, неподходящими.

– Мой отец был… Он был из тех родителей, которые путали дисциплину с любовью. – Оливер очень пристально посмотрел на Джас. – Нет, на самом деле неточно. Он был из тех родителей, которые притворялись, что дисциплина – это любовь, прекрасно понимая разницу. Он так упорно вбивал в меня и в брата мысль о том, что его путь – единственно верный, что, думаю, мы оба выросли в одновременном ужасе: превратиться в него – и не превратиться в него.

– Дедушка был героем, – возразила Джас с легким вызовом. Весьма уверенно – для человека, говорящего о жизни того, кто умер за годы до ее рождения.

– Так говорила мама, – объяснила Мэйси. – А по мне – просто солдат. Погиб на войне, на которой не должен был воевать, за дело, в которое не верил, – вот что я думаю. Хотя, полагаю, в каком-то смысле он сделал это ради нас.

– Рядовым хорошо платят, – добавила Джас тоном человека, повторяющего это всю свою жизнь.

На обеих могилах уже лежали свежие цветы, и я почувствовал себя немного идиотом – надо было догадаться принести свои. Хотя подозреваю, что у Оливера возникли бы опасения насчет их экологичности. Так или иначе, мы мгновение просто стояли, пока дождь оседал на волосах, и смотрели на эти два ярких пятна на фоне пожухлой травы и утоптанной земли семейных могил Джонсонов.

– Она старалась как могла, – произнесла наконец Мэйси. – Со мной. Лучше, чем я с ней. – Едва заметный кивок в сторону Джас.

Джас посмотрела на мать почти с обидой.

– Не говори так.

– Я все еще твоя мать – не тебе указывать мне, что говорить. Мама заботилась о нас обеих, а без нее я едва могу позаботиться о себе. Это дерьмово, но так оно и есть.

Несмотря на зонты, сырость все равно просочилась под штанины. И каждая пауза становилась очередным сеансом мокрых мучений.

– Возможно, я лезу не в свое дело, – сказал наконец Оливер, – но мне кажется, что вам полагается поддержка, которой вы сейчас не пользуетесь.

На лице Мэйси появилось то выражение «не уверена, стоит ли мне оскорбиться», которое порой возникало у людей рядом с Оливером.

– Чего?

– Он всегда так говорит, – объяснила Джас. – Не бери в голову.

– По моему опыту, – продолжил он, – государство не заинтересовано в том, чтобы активно рекламировать доступные услуги – потому что тогда люди ими воспользуются, а это стоит денег. Из-за чего многие просто не требуют той поддержки, на которую имеют право. Есть и благотворительные организации, которые…

– Я, блядь, не объект для благотворительности, – огрызнулась Джас. – И мама тоже.

Я надеялся, что сейчас самое время для оливеровского режима. Ну, технически – потому что именно этим от него и веяло.

– Итон – благотворительная организация, – ответил он, и я мысленно поздравил себя с точным прогнозом. – Если школе, набитой богатыми сыновьями богатых людей, нормально принимать предлагаемую помощь – значит, и вам нормально.

Мэйси смотрела на него с глубоким, основательным подозрением.

– К чему ты клонишь?

– Я говорю, – Оливер подбирал слова очень осторожно и очень мягко, – что система может работать на вас лучше, чем сейчас. Я не знаю точно, что нужно сделать, чтобы вернуть Джас домой, но знаю людей, которые должны это знать. Несколько моих друзей – юристы по семейному праву. Не хочу переходить границы, но… думаю, я мог бы помочь. И хотел бы. Если вы этого хотите.

Это было сильно сказано. Особенно сильно – потому что мы с ним толком ничего подобного не обсуждали, и хотя предложить помощь, вероятно, было правильным поступком, мне не очень нравилась мысль о том, что я работаю на будущее, в котором Джас не будет с нами, – каким бы неизбежным это будущее ни было. Но между Оливером добрым, не посоветовавшимся со мной, и Оливером, авторитарным мудаком, не посоветовавшимся со мной, первый вариант нравился мне несравнимо больше.

Джас и ее мама просто стояли, не вполне понимая, как реагировать. Честно говоря, я бы не осудил ни одну из них, если бы они послали Оливера куда подальше, – потому что, несмотря на то что система свела его с Джонсонами, для Мэйси он по-прежнему был практически чужим. А Джас, насколько я мог судить, до сих пор считала его занудой.

Но «пошел нахуй» так и не прозвучало.

Вместо этого Мэйси – голосом женщины, которую слишком часто подводили, – настороженно произнесла:

– Продолжай.

И Оливер продолжил.

Осторожно – потому что, разумеется, он был осторожен. Без всяких гарантий – потому что, разумеется, никаких гарантий он дать не мог. Но ему было не все равно. И мне нравилось, что ему не все равно. И мне нравилось, что свою заботу он умеет выражать через очень специфический язык – язык умения ориентироваться в британской правовой системе, – потому что, черт возьми, иногда это бесценно. И пока я слушал, как он обсуждает с Джонсонами Закон о детях 1989 года и научно обоснованные подходы к практике возвращения детей в семью, меня накрыло ясной, пронзительной уверенностью: это сработает. Я наблюдаю начало чего-то такого, что в какой-то момент закончится тем, что Джас заберут от нас.

Не думаю, что до этой минуты я когда-либо по-настоящему понимал смысл слова горько-сладкий.

Глава 43

– Какого, – сказала Прия, – хера! Это что такое?

Этим «какого хрена» были я, мама, Джуди, прицеп, доверху набитый профессиональным музыкальным оборудованием, машина с открытым верхом, собранная еще в прошлом веке, и канава.

– Я виню во всем собак, – настаивала Джуди.

Да, именно: я, мама, Джуди, прицеп с профессиональным музыкальным барахлом, кабриолет прошлого века, канава и все собаки Джуди. Надо было предвидеть. Или нет? Я вызвался организовать транспорт до «НАВОЗЖ-Фест», и когда мама сказала, что Джуди об этом позаботится, я предположил, что она придумает буквально любой другой способ – любой, кроме как прицепить огромный фургон к своей крошечной машинке и гнать на слишком высокой скорости по слишком узким дорогам с чересчур скользким покрытием на слишком крутых поворотах. После десяти минут такой езды канава показалась чуть ли не спасением.

Окно пикапа опустилось, и Джас высунула голову.

– Зачем вообще взяли собак? – спросила она.

– Бог с ними, с собаками. – Я сердито посмотрел на Прию. – Зачем ты притащила мою приемную дочь?

– Она сама захотела поехать, – сказала Прия. – Говорит, может помочь.

– Я хотела посмотреть, насколько сильно ты тут облажался, – уточнила Джас. – Думаю, ответ: по-крупному?

Балансируя на тонкой грани между родительским и профессиональным тоном, я подошел к пикапу.

– Джас, ты должна была остаться с Оливером и своей мамой.

– Знаю. Но там сейчас жуть как скучно. Биотуалеты и люди, которые расставляют вещи.

Я почувствовал странный укол гордости: за последние несколько месяцев визиты Мэйси стали настолько привычным делом, что Джас без лишних раздумий сбежала с середины одного из них – поглазеть, как я унижаюсь.

– К твоему сведению, – говорила мама, все еще находясь в канаве, – это не провал. У легенд рок-н-ролла не бывает провалов. У нас бывают истории.

Джас спрыгнула с пикапа и бросилась помогать маме выбираться на твердую землю. Я тем временем пытался разобрать завал в прицепе, вытащить оттуда собак, инструменты и какие-то совершенно непонятные мне кабели, а потом перегрузить все это в более подходящее транспортное средство.

– Знаешь, – сказал я Джас, пока она с мамой взяла на себя переноску оборудования, оставив мне только собак, – я не просто так не хотел, чтобы ты приезжала. Твоя помощь в моей работе – настоящей работе, за которую мне платят реальные деньги, – это, ну, попахивает детским трудом. На нашей следующей плановой встрече это будет смотреться не очень.

Кажется, это ее не особо впечатлило.

– Если бы они собирались меня забрать, давно бы забрали. Похоже, вы со мной застряли.

– Ладно, но это все равно, вероятно, что-то вроде эксплуатации.

Прия швырнула остатки сломанной гитары в кузов.

– Нет, она получает ценный профессиональный опыт. Все вот это, – широкий жест, охвативший царящий вокруг хаос и идиллическую, слегка попахивающую навозом сельскую местность, – это и есть будущее в сфере организации мероприятий.

– Ну, – сказала Джас, – если уж он с этим справляется.

– Эй. Я очень много над этим работал и задействовал кучу ценных навыков, которые приобрел за годы работы профессиональным фандрайзером.

Джас смотрела на меня с видом «ну-ну».

– А еще много чего придумывал на ходу и получал огромную поддержку от куда более компетентных друзей.

– Чертовски верно. – Прия помогла маме взобраться в кузов пикапа. – Кстати, сразу предупреждаю: собак я не беру.

Джуди, все это время простоявшая на обочине с тем же безмятежным, слегка отстраненным видом, который я часто замечал у Алекса, вернулась с небес на землю.

– Хм, что? О нет, конечно. Если с транспортом разобрались – я, пожалуй, дойду до поля пешком. Девочкам пойдет на пользу размять лапы. – Она сердито уставилась на одну конкретную собаку. – Не так ли, Камилла?

– Ты уверена, Джуди? – спросила мама. – Это очень далеко, и, хотя мне неприятно это говорить, ты уже не так молода, как раньше.

– Вздор. – Джуди глубоко вдохнула бодрящий деревенский воздух. – Всю жизнь ходила на куда бо́льшие расстояния и не остановлюсь, пока меня не положат в ящик. Вообще-то, – она начала перелезать через перелаз, а собаки собрались позади нее, – давайте наперегонки. Вы – верхней дорогой, я – нижней, ну и все такое.

Прия, скрестив руки на груди, оперлась на свой пикап.

– Вы же знаете, что нижняя дорога – это смерть?

Я замер с усилителем в руках.

– Погоди, что?

Прия повернулась ко мне.

– Ну, типа, ты пытаешься вернуться живым, а меня убьют в сражении с англичанами, потом привезут и похоронят в Шотландии, и мне будет плевать, что я мертва, – из-за того, что моя девушка бросила меня у Лох-Ломонда.

– Откуда ты это вообще знаешь? – Я поставил усилитель в кузов. Хотя, может, это был и не усилитель. Коробка с ручками-крутилками.

Но Джуди уже шагала по полям, крича через плечо:

– Эта верхняя дорога с каждой минутой кажется все длиннее!

– Только не вздумай погибнуть в сражении с англичанами! – крикнула ей вслед мама. – Да здравствует Старый союз!

Упаковав мамины музыкальные причиндалы, те из нас, кто не выбрал нижнюю дорогу, ведущую обратно в «НАВОЗЖ-Фест» и, возможно, к гибели, забрались в пикап и отправились более высокими, менее фатальными, но значительно более длинными и извилистыми путями – узкими сельскими переулками Суррея.

– Я просто говорю, – не унимался я, обращаясь к Прии, – это звучит как выдумка.

– А чем еще могла бы быть нижняя дорога?

– Не знаю. Трассой М6?

– Гугл говорит, что это смерть, – подала голос Джас с заднего сиденья.

Мама, сидевшая рядом с ней, издала задумчивый звук, подобающий пожилой мудрой женщине.

– Все народные песни о смерти, Люк. Или о ебле. Иногда и о том, и о другом.

– «All Around My Hat¹⁶»? – попробовал я.

– Ива – символ траура, – ответила мама. – К тому же в некоторых версиях она бросает свою истинную любовь ради другого мужчины, так что ебля там тоже есть.

Джас оторвалась от телефона с видом человека, которому только что пришла в голову очень важная мысль.

– А «My Old Man’s a Dustman¹⁷»?

– Это, – строго сказала мама, – не народная песня. Это комическая песня Лонни Донегана.

– Народные песни с чего-то же начинаются, – заметила Джас.

Мама сдаваться не собиралась.

– Когда она станет о смерти или ебле – тогда станет народной.

– Мам, – взмолился я. – Не подталкивай Джас к тому, чтобы переделать «My Old Man’s a Dustman» в песню о смерти или ебле. И вообще, давайте все перестанем говорить о ебле при моем четырнадцатилетнем подростке.

– А что, если мусорщик, – сказала Прия – которая, как и Оливер, раздражающе умело не отрывала взгляда от дороги, – на самом деле Харон?

– Тогда, – признала мама, – это сделало бы ее народной. – И как раз в тот момент, когда я решил, что легко отделался, добавила: – Особенно если Харон ебется.

На площадке «НАВОЗЖ-Фест» уже кипела жизнь, хотя технически никто не должен был приезжать еще несколько часов. Сцены были установлены, группы – которых повылезало из всех щелей немало, учитывая, что это теперь было еще и началом тура-возвращения Одиль О’Доннелл, – возились с инструментами и препирались: то и другое я воспринимал как вполне нормальные части творческого процесса.

Оливер, Мэйси и Спад встретили нас, когда мы вывалились из пикапа Прии на фестивальное поле. Спад радостно и весьма голосисто залаял, зато Мэйси выглядела совершенно ошеломленной.

– Боже мой, – сказала она, – вы же Одиль О’Доннелл.

Джас буквально съежилась.

– Мам! Не позорь меня.

Я был изрядно взвинчен из-за всего этого хаоса «НАВОЗЖ-Фест», но в тот момент взглянул на Оливера – и мы переглянулись, разделяя одну и ту же мысль: как много значило то, что мать превратилась для Джас в источник обычного подросткового смущения, а не в нечто далекое и недосягаемое.

Моя мама – которая теперь выглядела более похожей на Одиль О’Доннелл, чем когда-либо: темные стрелки, пышная прическа, приобретшая после приключения в канаве вид намеренной небрежности, – похлопала Джас по плечу.

– Жас, ты не говорила мне, что твоя мама – моя поклонница.

Ковыряя носком ботинка землю, Джас издала звуки в духе «не-думала-что-это-важно».

Было странно, тревожно странно – видеть, как кто-то общается с моей мамой как с настоящей знаменитостью, но Мэйси выглядела по-настоящему потрясенной. Слегка опустив взгляд, она сказала:

– Welcome Ghosts помог мне пережить очень тяжелое время в моей жизни.

– Какое совпадение, – сказала мама, – он помог мне пережить очень тяжелое время и в моей тоже. Мне скоро нужно идти готовиться, но если вы с Жас захотите составить мне компанию…

– Мам, – сказал я, – законы о детском труде реально существуют.

Она отмахнулась.

– Не тогда, когда ты знаменита.

– Думаю, что существуют. Даже когда знаменита.

– Я в порядке, – сказала Джас. – Хочешь, чтобы я что-нибудь понесла?

– Вообще-то, – Мэйси засунула руки в карманы, – я, наверное… я, наверное, пас.

Я примерно этого и ожидал. В последнее время Мэйси чувствовала себя лучше, но одно дело – «лучше», и совсем другое – «в состоянии справиться с фестивальной толпой». Тем не менее это ощутимо ударило по Джас, и, хотя она пыталась скрыть разочарование, получалось не вполне.

– Это совершенно понятно, – по-оливеровски бросился на амбразуру Оливер. – Мне самому все это кажется довольно ошеломляющим, а дальше будет только еще суматошнее.

Мэйси пожала плечами.

– Ага.

– И, – добавил он, – мы увидимся на следующей неделе?

– Да, – подхватила Джас. – На следующей неделе?

– Конечно, – ответила Мэйси. Она имела это в виду каждый раз. И в последнее время держала слово значительно чаще. – Я еще немного побуду. Просто… не уверена, как долго.

– Если нужно перевести дух, можете посидеть в палатке с напитками, – предложил я. – Там знают, что вы со мной, так что никаких проблем.

– Вообще-то я как раз собирался туда заглянуть. – Оливер мягко подозвал Спада к ноге. – Не хотите, чтобы мы со Спадом составили вам компанию?

Мэйси кивнула.

– Думаю, это было бы здорово. Немного тени, ну, знаете.

– Ладно. – Я изо всех сил старался выглядеть невозмутимым и контролирующим ситуацию. – Гражданские и Спад – в палатку с напитками. Мама – за кулисы. А я найду кого-нибудь для разгрузки пикапа. Кого-нибудь, кто не является ребенком.

– Я не ребенок, – буркнула Джас.

– Юридически, – сказал Оливер, – еще какой ребенок.

Она слегка улыбнулась – так, как делала, когда готовилась сцепиться с Оливером, словно еще не решила, дразнит она его или играет с ним.

– Юридически охранникам можно надевать на детей наручники.

– Справедливое замечание. Хотя мне лично нравится думать, что я бы избегал эксплуатации несовершеннолетних работников, даже если бы это было юридически допустимо.

Я смотрел, как они пробираются сквозь собирающуюся толпу, и жалел, что не могу присоединиться. Потому что фестиваль намечался вполне приличный, и здорово было бы сидеть под тентом, попивая крафтовое пиво теплым летним днем, и проводить время со своей, ну, знаете, семьей. Вот только приличность фестиваля напрямую зависела от того, чтобы я этого не делал. А вместо этого занимался своей работой.

Я активировал рацию, пристегнутую к воротнику.

– Алекс, можешь…

– Тваддл на связи, – ответил Алекс. Затем, после паузы, достаточно долгой для того, чтобы я уже собирался ответить, добавил: – Прием.

Я вздохнул.

– Во-первых, говорить «прием» необязательно. Во-вторых, ты говоришь «прием» неправильно.

– Прием, – сказал Алекс.

– Перестань говорить «прием».

– Перестать говорить что? Прием.

– Прием.

– Не расслышал. Понял только что-то про «прием». Прием.

– Я хочу, чтобы ты, – я говорил очень четко и очень медленно, – перестал произносить слово прием, под которым я…

– Какое слово? Прием.

– Алекс, мне нужно, чтобы ты организовал разгрузку пикапа.

– Значит, мне перестать говорить пикап? Подтверди? Прием.

– Нет.

– Нет, не говорить пикап? Или нет, говорить пикап? Прием.

– Алекс, – попробовал я еще раз, задаваясь вопросом – как всегда – не была ли в этом как-то моя вина. – Мне нужно, чтобы ты нашел кого-нибудь разгрузить пикап…

– Это будет чертовски трудно, если мне нельзя говорить пикап. Прием.

– Ты можешь говорить пикап! – крикнул я. – Ты можешь говорить все, кроме прием.

– Все, кроме чего? Прием.

Канал затрещал.

– Я уже нашла людей, – сказала Барбара Кленч – откуда бы она ни говорила. А она, в отличие от всей остальной команды, почти наверняка находилась именно там, где и должна была.

– Спасибо, Барбара, – сказал я.

– Прием, – сказал Алекс.

– Как там с продажами? – спросил я.

– Понятия не имею, – сказал Алекс. – Прием.

– Осторожно-оптимистично, – ответила Барбара Кленч. – Судя по предварительным продажам, билетам на входе и прочим источникам дохода НАВОЗЖ, нам должно хватить еще на год, может, на восемнадцать месяцев. Хотя, разумеется, точнее будет видно по итогам.

– По итогам чего? Прием, – пропел Алекс.

Повисла долгая пауза.

– Отбой, – очень отчетливо произнесла Барбара.

Я опустился на очередную коробку с крутилками – которая могла оказаться, а могла и не оказаться усилителем – и сделал глубокий, тревожный вдох. Пожалуй, это были лучшие новости из тех, что все равно не дотягивали до хороших. Я не пустил нас ко дну – но и не спас, и сам не знал, как к этому относиться. Хотел ли я в самом деле провести следующие несколько лет своей жизни, прыгая от одной схемы к другой, из последних сил удерживая на плаву угасающую благотворительную организацию? С другой стороны, уйти или просто дать ей умереть казалось поступком дерьмовым. Так или иначе, все могло быть хуже. По крайней мере, с тех пор как Сэйнт слился, мне не приходилось иметь дела с…

– Люк Флеминг! – голос Сэйнта прокатился по полю. – Какого хуя меня нет в сет-листе?

Надо было знать. Конечно, он появится. Конечно, будет ждать, что выступит.

– Ты сказал, что не приедешь, – заметил я.

– Это просто профессиональный треп. Где Одиль?

– Готовится. Слушай, дело в том, Сэйнт…

Дальше я не успел, потому что раздались новые крики. Двое других живых участников Rancid Sputum топали через поле к нам; Рик Джизм в этот момент орал что-то весьма непечатное охраннику, который пытался его не пустить.

– Я же вам говорил, – рявкнул Сэйнт на бывших коллег по группе, – что вам здесь не рады.

МэджиМикс вытащил свой старый – судя по посадке, очень старый – панк-рокерский наряд и теперь надвигался на нас в рваных джинсах и комбинации «кожаная-куртка-на-голое-тело», что было достаточно сложно провернуть, будучи завучем начальной школы.

– Думаешь, мы будем приходить и уходить, когда ты скажешь?

– Думаю, у вас был шанс, – ответил Сэйнт, – и вы его, блядь, упустили.

Я тихо объяснил охраннику, что Рик и Микс – если очень сильно натянуть сову на глобус – со мной, что позволило Джизму освободиться и примкнуть к честно́й компании. В конце концов, какой вечеринке не помешало бы больше Джизма? По случаю он тоже обпанкился: волосы торчали иголками, пирсинг – которого было в избытке – вернулся на свое место. К счастью, рубашка на нем все же была.

– Мы, блядь, упустили? Это ты, блядь, упустил, приятель.

– Нихуя подобного.

Я встретил воссоединение Rancid Sputum с лицом, которое, как я надеялся, выражало «я здесь главный», а не «да пошли вы».

– Последний раз спрашиваю: что вы все здесь делаете?

– Они, – немедленно ответил Сэйнт, – пытаются примазаться к моему звездному часу.

– И что это за звездный час? – спросил я, хотя у Сэйнта был иммунитет к сарказму.

Он просто уставился на меня.

– Разогрев у Одиль.

– С чего ты взял, что выступаешь на разогреве у Одиль? – Было странно называть ее так, а не мамой. – В прошлый раз, когда мы разговаривали, ты велел мне закрыть весь фестиваль, а я послал тебя нахуй.

Рик Джизм переводил взгляд с одного на другого, как белка на теннисном матче.

– Погодите. Мне он сказал, что Одиль выступает на фестивале говножуков и сама попросила его сыграть у нее на разогреве – а он собирался сделать это без нас.

– Откуда моя мать вообще могла о тебе слышать?! – взорвался я в тот самый момент, когда Сэйнт развел руками в раздражающем жесте «упс» и протянул:

– На самом деле я сказал, что она захочет, чтобы мы сыграли у нее на разогреве.

– Нет, не захочет. – Я пресек это больше энтузиазмом, чем грамматикой.

Сэйнт по-прежнему отказывался принять реальность. Но МэджиМикс не стал бы завучем начальной школы Селвестун, будь он тугодумом или упрямцем.

– О, ну конечно, блядь. Надо было, блядь, догадаться.

Пока МэджиМикс берег свой гнев для Сэйнта, Рик Джизм был куда менее избирателен. Он подошел ко мне вплотную и ткнул пальцем в грудь.

– Значит, концерта не будет?

Я сделал крошечный шаг назад, выйдя из зоны досягаемости тычков.

– Не будет. Ты и сам не хотел концерта.

– Я не хотел концерта, когда мне с него ничего не перепадало, – поправил меня Рик Джизм. – Разогрев у Одиль – это уже кое-что.

– Но, судя по всему, – добавил МэджиМикс, который, как я заметил, по-прежнему был в очках, что делало образ рокера олдскульного стиля еще менее убедительным, – нам это не светит. Жаль, потому что я очень рассчитывал вставить это в школьный бюллетень.

– Ты хочешь включить в бюллетень начальной школы панк-концерт, на котором играл с голым торсом рядом с парнем по имени Джизм? – спросил я.

МэджиМикс покосился на свой голый торс.

– Наверное, стоит что-нибудь надеть.

Сэйнт обернулся и положил руку ему на грудь.

– Притормози. Микс не будет ничего надевать.

– Насколько я помню, десять секунд назад Микс вообще не должен был играть на этом концерте, – заметил Рик Джизм. – Как и я.

– К тому же никакого концерта нет, – добавил я.

Иногда я задавался вопросом, не зарабатывает ли Сэйнт травму от того, насколько стремительно меняет курс.

– Эй, мы здесь, – сказал он, – и мы, блядь, Rancid Sputum. Если уж делать – делать жестко.

– Не слишком жестко, – уточнил МэджиМикс. – Мне в понедельник в школу.

Рик Джизм закатил глаза.

– Ебать-колотить, когда ты стал таким тряпкой?

– Когда устроился в отрасль, которая не работает на кокаине и сексуальных домогательствах.

– Эй, я тоже ушел из музыкального бизнеса, – возразил Рик Джизм.

– Я не про музыкальный бизнес. Я знаю, как обстоят дела в этих крупных городских конторах.

Похоже, Рик Джизм собирался возразить, но в итоге произнес:

– Знаешь что? Справедливо.

– Никто ничего не будет делать, – попытался объяснить я. – Ни жестко, ни как-то иначе…

– Очевидно, – Сэйнт с головой нырнул в озеро иллюзий, увлекая за собой коллег по группе, – мы откроем концерт «Нахуй Власть, Нахуй Систему».

– Вообще-то, – сказал МэджиМикс, – это может попасть в интернет, и родители из моей школы увидят. Я бы хотел по возможности ограничить количество мата.

Рик Джизм кашлянул в кулак.

– Можем переделать? Например, «К черту Власть, К черту Систему», – предложил МэджиМикс.

Я мысленно поспорил сам с собой, что Сэйнт скажет ему, что радиоверсии – для продажных шкур.

– Радиоверсии – для продажных шкур, – ответил Сэйнт.

Рик Джизм хлопнул его по спине.

– Сэйнт, дружище, это не продажность, если тебе не платят.

– Как насчет «Насри в рот Тэтчер»? – предложил Сэйнт.

– Не супер актуально, – заметил Рик Джизм. – И если у Мальчика-Учителя проблемы с «нахуй», то с «насри» их, вероятно, не меньше.

– «Дрочу на Пикассо»?

МэджиМикс задумчиво кивнул.

– Да, с «Дрочу» можно.

Сэйнт улыбнулся.

– «Рай в пизде у монашки»?

– У нас довольно много верующих учеников. – МэджиМикс явно испытывал угрызения совести. – Сложно будет объяснить.

– «Come on Eileen».

– Нет! – На этот раз «нет» грянуло от Рика и Микса одновременно.

Мне не стоило вмешиваться – особенно потому, что речь шла о гипотетическом сет-листе для концерта, которого не будет. Но я не сдержался.

– А что не так с «Come on Eileen»? Это же классика диско, нет?

– Ты думаешь о другой «Come on Eileen», – в голосе Рика Джизма прозвучало предупреждение.

– Гребаные Dexys украли у нас название, – объяснил Сэйнт.

МэджиМикс скрестил руки в кожаной куртке поверх голых сосков.

– На машине времени, – добавил он, – потому что только так они могли выпустить свою песню в 1982 году, когда ты написал версию Sputum лишь в 1987-м.

Сэйнт усмехнулся.

– Этот Кевин Роуланд – хитрый ублюдок.

Пока они не погрузились в ностальгию еще глубже, я их прервал.

– Говорю в последний раз. Никакого концерта не будет. Вы не выступаете. Rancid Sputum не будет на разогреве у Одиль или у кого бы то ни было.

Сэйнт наконец-то меня услышал. И ему не понравилось услышанное.

– Погоди. Это мой ебаный фестиваль.

Я очень надеялся, что послать его нахуй один раз будет достаточно. Впрочем, Рик Джизм и МэджиМикс надеялись на то же самое.

– Это фестиваль НАВОЗЖ. Деньги на его организацию дал твой отец и другие спонсоры; деньги, которые он приносит, принадлежат благотворительному фонду, а не тебе. У тебя здесь нет никакой власти, Сэйнт.

– Эй, – запротестовал Сэйнт, – я не сторонник институциональной власти.

Я попытался принять напористую позу. Потом понял, что выгляжу как идиот, и не стал ее принимать.

– Отлично. Тогда это не должно стать для тебя проблемой. – Донеся свою мысль, я взглянул на Джизма и МэджиМикса. – Ричард, Майкл, извините, но вы зря приехали.

– Мог бы сказать до того, как мы дошли до сет-листа, – пожаловался Рик Джизм.

– Думаю, он вроде как говорил, – ответил МэджиМикс.

Рик Джизм, который для бухгалтера обладал пугающе слабым вниманием к деталям, обдумал это.

– Ладно, да, пожалуй. К тому же, – он свирепо уставился на Сэйнта, – это был бы не первый раз, когда он втягивал нас во что-то, что так и не случилось.

– О боже мой, – произнес Сэйнт оскорбленным тоном человека, который определенно был неправ, но никогда бы в этом не признался. – Ты не можешь до сих пор злиться из-за этого.

– Я ехал автостопом, – сказал Рик Джизм, – из Кеттеринга в ебаную Прагу.

– Произошла путаница, – запротестовал Сэйнт. – К тому же это было в 1992 году. Смирись уже.

МэджиМикс бросил на меня извиняющийся взгляд.

– Как видишь, – сказал он, – с Rancid Sputum такое случается нередко. – Он задумчиво погладил подбородок. – Из этого, пожалуй, можно извлечь материал для школьной линейки.

– И каков будет урок? – Раздражало, что мой мозг решил над этим поразмыслить. – «Цыплят по осени считают, а панк-рок-концерты – после выступления»?

– Думаю, я остановлюсь на: «Иногда друзья будут пытаться втянуть вас во что-то, что вы сами считаете плохой идеей. Прислушивайтесь к своим инстинктам и/или родителям».

Сэйнт тяжело застонал.

– Блядь, Микс. Когда ты стал таким ебаным занудой?

– Ровно в тот момент, – МэджиМикс выпрямился с удивительным достоинством для мужчины за шестьдесят, выставляющего напоказ свои соски, – когда стал достаточно уверен в себе, чтобы перестать беспокоиться о том, что обо мне думают другие. – Его взгляд упал на что-то за моим левым плечом. – Ооо, это веганская палатка?

Когда МэджиМикс направился к палатке Бронвин, Рик Джизм секунду поколебался, а затем последовал за ним – оставив меня, Сэйнта и нечто, вероятно являющееся усилителем, стоять по щиколотку в грязи посреди поля.

– Они вернутся, – сказал Сэйнт. – Они всегда возвращаются.

– Может, и вернутся, – сказал я. – Но давай проясним: мне все равно. Мне все равно, что они делают. Мне все равно, что делаешь ты. Хочешь – оставайся, хочешь – уходи. Без разницы. Но мне нужно руководить фестивалем. – Я посмотрел через поле, где первые посетители уже покупали еду и занимали хорошие места. – Фестивалем, смею добавить, который идет чертовски хорошо и…

– Джонс Боуэн-один – О’Доннеллу. – Голос Риса запыхавшись затрещал в рации. – Джонс Боуэн-один – О’Доннеллу.

Ох, блядь.

– Да?

– Ты меня принимаешь?

Мне говорили, что рации – действительно полезная вещь при организации крупного мероприятия. Вероятно, это правда – если только тебе не приходится работать с людьми, которые в момент получения рации убеждены, что их посвящают во Французское Сопротивление.

– Очевидно, принимаю.

– Слава богу. Тебе нужно немедленно подойти. Возникла серьезная проблема.

– Какая? – спросил я, ощущая, как на меня опускается предчувствие катастрофы – словно вышедшая из моды куртка-дождевик.

– Ну, это немного сложно объяснить, – сказал Рис Джонс Боуэн. – Но это связано с двумя мужскими хорами, цепями и устрашающим количеством биотуалетов.

Глава 44

Я-то считал, что вопрос с туалетами продумал отлично.

Количество заказанных мной биотуалетов – очень даже приличных биотуалетов, между прочим; таких, которыми не побрезговал бы воспользоваться даже человек, жертвующий деньги чрезвычайно консервативным благотворительным организациям среднего класса, – вполне соответствовало ожидаемому числу посетителей. Даже с учетом наплыва публики после объявления о возвращении Одиль О’Доннелл на сцену.

По крайней мере, соответствовало бы, если бы не тот факт, что не меньше двух дюжин кабинок оказались обмотаны цепями, а изнутри доносились прекрасные, богатые, но в данный момент крайне разгневанные голоса мужского валлийского хора.

– Алан Боуэн, – говорил высокий худощавый мужчина возле центрального туалета, – ты не выйдешь оттуда, пока ты и твоя шайка мятежников и отступников не откажетесь от любых притязаний на название Мужской хор Скенфрита.

– Не откажусь, Билл Томас, – ответил дядя Алан, слегка приглушенный стенками своей кабинки. – Ты предатель, и я никогда не позволю такому человеку, как ты, запятнать доброе имя Мужского хора Скенфрита. Между прочим, мы выступали на Songs of Praise.

– Ах да, ваши бесконечные Songs of Praise. – Билл Томас вскинул руки. – Ты только об этом и говорил. Неудивительно, что в итоге мы все тебя возненавидели.

Мы изо всех сил старались не допустить, чтобы политика Мужского хора Скенфрита вышла из-под контроля. Мы даже пригласили обе стороны, чтобы никто не воспринял это как оскорбление. Как оказалось, это было ошибкой.

– Привет! – Я резко затормозил рядом с крайне взволнованным Рисом Джонсом Боуэном. – Чем-нибудь могу помочь?

Билл Томас повернулся ко мне с видом оскорбленного достоинства, а я невольно подумал: человек, который только что загнал целый мужской хор в ряд туалетных кабинок и запер там, все-таки не в том положении, чтобы смотреть на других сверху вниз.

– Можете, – заявил он. – Можете вычеркнуть этих самозванцев из программы.

– Можете вычеркнуть этих узурпаторов из программы, – парировал дядя Алан.

– Видите тупик, в который вы меня загнали? – спросил я обоих.

– Нет, – одновременно ответили оба.

– Уже само их присутствие здесь достаточно плохо, – продолжал Билл Томас. – Но у них еще хватает наглости выступать под названием Оригинальный мужской хор Скенфрита, хотя совершенно очевидно, что оригинальным является хор под руководством законно избранного директора, а не раскольническая группировка во главе с недовольным бывшим должностным лицом.

Дядя Алан не собирался это проглатывать. Отчасти потому, что был заперт в туалете и деваться ему было некуда.

– Оригинальный мужской хор Скенфрита – это коллектив, состоящий из его первоначальных участников под руководством первоначально избранного директора. Настоящая нелепость заключается в том, что ты позволяешь этой компании выступать под названием Настоящий мужской хор Скенфрита.

– Настоящий мужской хор Скенфрита, – немедленно огрызнулся Билл Томас, – это коллектив под руководством настоящего директора, избранного согласно настоящему уставу, и уже сорок лет собирающийся каждую неделю в настоящем церковном зале.

– Мы собираемся в том же церковном зале! – крикнул дядя Алан.

– Но по вторникам. Настоящий мужской хор Скенфрита никогда не собирался по вторникам и никогда не будет.

Я перевел взгляд на Риса Джонса Боуэна.

– Спасай ситуацию.

Он выглядел немного удивленным. Вероятно, потому что, несмотря на все мои старания за последние годы, во многом я все еще оставался тем самым придурком, которого он всегда знал.

– Ты уверен? – спросил он. – Ты вообще-то главный организатор фестиваля.

– Уверен, – сказал я. – Мне кажется, это гораздо больше твоя специализация, чем моя.

Тогда Рис шагнул вперед к Настоящему мужскому хору Скенфрита.

– Ну и ну. Какая неприятная ситуация.

Билл Томас скрестил руки.

– Это все вина твоего дяди. Ему следовало достойно принять поражение.

– Достойно? – донеслось из кабинки. – Насколько достойным может быть человек, когда его заперли в биотуалете?

– Ты не хуже меня знаешь, – ответил Билл Томас, – что ты на этот биотуалет давно напрашивался.

Рис Джонс Боуэн покачал головой.

– Господа, – произнес он тоном глубочайшего разочарования. – Неужели так должны вести себя уважающие себя хористы? По моему мнению, вы позорите всю традицию валлийского мужского хорового пения. А это, уверяю вас, не те слова, которыми я бросаюсь направо и налево.

Ответ дяди Алана прозвучал довольно обиженно.

– Не понимаю, что я такого сделал.

– Ну же, дядя Алан. – Выяснилось, что голосом «я не сержусь, я разочарован» Рис владел даже лучше меня. – Мы все знаем, что ты годами изводил Билла Томаса. Стоит ли удивляться, что он в конце концов сорвался?

Билл Томас ничего не сказал, но вид у него стал до опасного торжествующий.

– А что касается вас… – Рис перевел на него холодный взгляд. – Запирать других хористов в туалетах? Да я за всю жизнь ничего подобного не видел. Немедленно выпустите всех, а потом мы обсудим это как разумные люди.

Несколько присмирев, Настоящий мужской хор Скенфрита нехотя освободил Оригинальный мужской хор Скенфрита из их туалетного заключения.

Когда все закончилось, дядя Алан и Билл Томас встали рядом, а Рис Джонс Боуэн смотрел на них с таким суровым неодобрением, что я невольно начал чувствовать себя виноватым просто за компанию.

– Вы только посмотрите на себя, – заявил он. – Подумайте-ка… – Тут он вперил взгляд в дядю Алана. – Что бы сказала тетя Мейбл?

Дядя Алан опустил глаза.

– Мейбл не понимает хоровой политики.

– Можете так говорить, Алан Боуэн, – заметил Билл Томас, – но у вашей жены голова работает куда лучше, чем когда-либо будет работать ваша.

– А я полагаю… – Рис перевел тот же полный разочарования взгляд на Билла Томаса, – что ваша Берил чрезвычайно гордилась бы тем, как вы сегодня себя вели?

Тени их жен наконец-то немного остудили пыл враждующих хормейстеров, но не настолько, чтобы они окончательно спустились с небес на землю.

– Я не выйду первым, если выходит он, – заявил дядя Алан.

– И я тоже, – сказал Билл Томас. – Только, знаешь, наоборот. И я не выйду на малую сцену, если он выступает на большой.

– И я не выйду с ним на большую сцену, – добавил дядя Алан. – Хотя, опять же, по противоположной причине.

Я закрыл глаза на пару секунд, надеясь, что ничего не упускаю.

– Так. Значит, вы отказываетесь выступать на разных сценах?

Билл Томас и дядя Алан дружно кивнули.

– Да.

– И вы также отказываетесь выступать на одной сцене, если другая группа выступает раньше вас?

– Именно так, – подтвердили они в унисон.

– Вы ужасно сложные люди, – заметил Рис Джонс Боуэн.

– Хорошо, – осторожно начал я. – Если вы не хотите выступать ни на разных сценах, ни на одной сцене в разное время, что если вы выступите на одной сцене одновременно?

– Это не сработает, – возразил Билл Томас.

– Не сработает, – согласился дядя Алан. – У нас совершенно разные программы.

Если повезет, это был типичный бред НАВОЗЖ. С типичным бредом НАВОЗЖ я умел справляться.

– И что же это за программы?

– Ну, – сказал Билл Томас, – мы начнем с You Raise Me Up, потом споем Men of Harlech, Myfanwy и Cwm Rhondda, а закончим Hen Wlad Fy Nhadau.

Дядя Алан нахмурился.

– А мы начнем с Men of Harlech, потом споем Myfanwy, затем Cwm Rhondda и закончим You Raise Me Up, плавно переходящей в Hen Wlad Fy Nhadau.

– Простите, – осторожно сказал я, – но разве это не в точности одни и те же песни?

– Ну да, – признал дядя Алан. – Но в другом порядке.

Я посмотрел на Риса в поисках поддержки, на случай если собирался совершить чудовищную оплошность.

– А нельзя просто изменить порядок?

– Допустим, можно, – сказал Билл Томас. – И что тогда? Наверное, дальше ты предложишь нам всем вместе выйти на сцену и одновременно петь одни и те же песни. Двум разным хорам. Никто никогда такого не делал. Как это вообще должно звучать?

– Как один большой хор? – с надеждой предположил я.

Наступила долгая пауза.

– Знаешь, – наконец сказал Билл Томас, – этот придурок, возможно, в чем-то прав.

– Если подумать, – подхватил Рис Джонс Боуэн, – получится что-то вроде супергруппы.

Дядя Алан явно прокручивал эту идею в голове.

– То есть Настоящий мужской хор Скенфрита и Оригинальный мужской хор Скенфрита выступают вместе? Одним концертом?

Он повернулся к Биллу Томасу.

– Что скажешь?

– Думаю, – ответил Билл Томас, и по его лицу начала расползаться улыбка, – мы бы захватили весь чертов мир.

Он на секунду задумался.

– Ну, по крайней мере, северо-восток Монмутшира. Для начала вполне неплохо.

– Но как мы тогда будем называться? – спросил дядя Алан.

Рис Джонс Боуэн кивнул.

– Забавно, что ты спросил. Как насчет Настоящего Оригинального мужского хора Скенфрита?

Разрешив с помощью Риса Великую Вражду Мужских Хоров, я получил драгоценные тридцать пять секунд покоя, прежде чем Алекс вызвал меня по рации с очередным кризисом.

– Люк, Люк, – затараторил он. – Возле зоны с едой ошивается какой-то странный мужик. Почти уверен, что он бездомный, и совершенно точно уверен, что у него нож.

Он помолчал.

– Прием.

Мой жизненный опыт подсказывал, что чем увереннее Алекс в чем-либо, тем меньше вероятность, что это правда. Поэтому я был почти уверен, что расследование этого загадочного вторжения не закончится поножовщиной. И действительно. Когда я добрался до места, оказалось, что зона была совершенно свободна от ножей.

От Алекса, кстати, тоже. Но затем я обнаружил, что он прячется за колонкой, словно персонаж мультфильма-шпионского боевика.

– Видишь?!

Он ткнул пальцем в сгорбленную фигуру в кожаной куртке, сидевшую на бревне возле одного из фудкортов.

Как Алекс решил, что бездомный может позволить себе такую одежду и такое количество средств для укладки волос, я не знал. С другой стороны, вполне возможно, что Алекс считал: быть бездомным означает всего лишь иметь слишком много особняков. – Это, – сообщил я Алексу, – граф Спиталхэмстедский.

У Алекса отвисла челюсть.

– Но он выглядит как такой…

Я не дал ему договорить.

– Все в порядке, Сэйнт? – крикнул я.

К моему удивлению, тот ничего не ответил. Просто сидел, опустив голову и сцепив руки. Я подошел к нему так, как подходят к обычно агрессивной собаке, которую неожиданно нашли блюющей в углу собственного сада.

– Все нормально? – попробовал я снова.

– Ребята ушли есть хот-доги из джекфрута, – сказал он. – Ты был прав. Они меня ненавидят.

Да, вели они себя с ним довольно-таки грубо.

– Ненавидят – сильное слово…

– Ладно, но я им правда-преправда не нравлюсь.

На его лице мелькнула улыбка с проблеском надежды.

– Слушай, как думаешь, тут может получиться песня?

– Уже получилась.

Он нахмурился так, словно мир окончательно его предал.

– Блядь. Почему это всегда происходит именно со мной?

– Ты никогда не думал, – начал я очень осторожно, – что, возможно, создание оригинальной музыки все-таки не самая сильная твоя сторона?

Несмотря на свое подавленное состояние, Сэйнт наградил меня вызывающим взглядом.

– А какая тогда моя самая сильная сторона?

– Ты… очень увлеченный человек?

Он отвел взгляд и произнес, обращаясь наполовину ко мне, наполовину к самой судьбе:

– То есть ты хочешь сказать, что я бездарный кусок дерьма, который всю жизнь прожил на папочкины миллионы и никогда ничего не создал, не сделал и ничего не добился?

В целом это довольно точно подводило итог. Но говорить такое вслух все равно было бы слишком жестоко.

– Это… очень негативная формулировка.

Он медленно повернул голову ко мне.

– И как бы ты это сформулировал?

– Ну… думаю, каждому в жизни достается своя раздача карт. И тебе, скажем так, досталась…

– Очень хорошая? – закончил Сэйнт. – Такая, с которой я мог сделать что угодно, а в итоге только и занимался тем, что шатался вокруг да около, изображая музыканта и надеясь, что однажды, хоть в один сраный день, мой старик хотя бы на пять секунд отложит своих сраных жуков и…

– Обратит на тебя внимание?

Я не люблю перебивать людей. Особенно когда это перебивание в стиле «сейчас я сам вложу тебе слова в рот». С Джас я бы так не поступил никогда. Она была моим ребенком – приемным ребенком, – и мне нужно было дать ей возможность вырасти и стать собой.

Но Сэйнту было под семьдесят. Он уже вырос настолько, насколько вообще собирался. К тому же я оказался прав.

– Ага, – сказал он. – Дерьмово, да? Дерьмово, банально и ни капли не рок-н-ролльно.

Я пожал плечами.

– Не знаю. Мне кажется, значительная часть рок-н-ролла – это люди, которые пытаются добиться внимания своих отцов. Или матерей. Или какого-нибудь мальчика или девочки, которые нравились им в школе. В конце концов, не думаю, что кто-то всю жизнь стоит на большой сцене и орет: «Заметьте меня!», если нет конкретного человека, который должен его заметить.

На мой скромный взгляд, справился я с этим довольно неплохо. Хотя по Сэйнту этого было не заметно. Он полностью меня игнорировал. И имел на это полное право. Цветочек наш распустившийся, блядь.

– Хоть раз, – сказал он куда-то мимо меня, – хоть раз я хотел услышать от него: «Знаешь что, Хилари, меня оскорбила та песня про мошонку Нормана Теббита, но я уважаю тебя за то, что ты все равно осмелился ее спеть».

– Да, – снова пожал плечами я. – Думаю, все сыновья в глубине души хотят хоть раз услышать что-то подобное от своих отцов. – Это было почти наверняка неправдой – я знал массу мужчин с самыми разными отношениями с отцами, – но Сэйнт явно не был человеком, с которым стоило пускаться в рассуждения о современной маскулинности. Он был из тех, кто считает, что настоящий мужик о таком не разговаривает. – Хотя не совсем, – уточнил я. – История с мошонкой Нормана Теббита все-таки довольно специфическая.

– Даже не обязательно про музыку, – продолжал Сэйнт, не прекращая меня игнорировать. – «Отличная работа над тем тетеревом, Хилари». Или вообще не про то, что я сделал. Мог бы просто сказать: «Эй, Хилари, давно тебя не видел. Как дела?»

И вот это уже казалось гораздо более понятным. Я знал людей, которым было совершенно наплевать, что другие думают об их достижениях. Но быть брошенным – это паршиво. Хотя оставался открытым вопрос, что хуже: когда тебя бросает человек, который ушел, или человек, который все еще рядом.

– А теперь, – он тяжело и трагически вздохнул, – этот ублюдок, мать его, умер. И никогда уже не скажет: «Кстати, если тебе интересно, ты не полный позор для своих предков». Господи, он даже: «Передай сахар» больше не скажет. У него даже сахара больше не будет. Потому что он, блядь, умер.

И вдруг, совершенно неожиданно, Сэйнт завалился мне на плечо и разрыдался.

– Он, блядь, умер, Люк. Мой гребаный отец умер.

Вот уж не так я представлял себе развитие этого дня.

Неохотно похлопав его по плечу, я выдал:

– Зато ужины у него были хорошие.

– Он, блядь, умер, – повторил Сэйнт так, будто только сейчас по-настоящему это осознал. – Ты вообще понимаешь, как трудно злиться на человека, когда он, блядь, умер?

Когда-нибудь узнаю, когда уйдет мой собственный отец. Хотя нет. Не узнаю. Потому что я уже давно не злился на Джона Флеминга.

– Ну, – сказал я, – выглядит так, будто ты очень стараешься.

Сэйнт шумно шмыгнул носом.

– Почти год я пытался… не знаю… со всей этой благотворительной историей про жуков и вообще… Блядь, как же я ненавидел эту благотворительность про жуков.

– НАВОЗЖ, – напомнил я. – Между прочим, я там работаю.

– Блядь, – сказал он уже в черт-знает-который раз. – И все это…

Он обвел взглядом «НАВОЗЖ-Фест».

– Ты сделал ради меня?

– Если честно, – признался я, – я сделал это в тщетной надежде убедить тебя, будто интересы твоего отца хоть немного пересекались с твоими. Теперь я так уже не думаю.

Сэйнт оторвал свое зареванное и сопливое лицо от моего зареванного и сопливого плеча.

– Но все равно сделал.

Он посмотрел на меня так, как, подозреваю, всегда хотел, чтобы на него смотрел отец.

– Ты человек, который делает дела, Люк Флеминг.

– О’Доннелл, – напомнил я. – Меня зовут О’Доннелл. Как мою мать.

– Моя мать была хорошей женщиной, – сказал Сэйнт. – Ее бы ужаснуло то, каким я стал.

– Нет, не ужаснуло бы, – ответил я.

И сам удивился собственной уверенности.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что… потому что хорошие люди никогда не испытывают отвращения к человеку просто за то, что он остается собой. Ты не сделал ничего настолько ужасного, Сэйнт.

Ладно, это была ложь. Он сделал немало ужасного. И если бы не был пэром королевства, наверняка нашлись бы полицейские протоколы, подтверждающие этот факт.

– Ты прожил жизнь немного… своеобразно. Но своеобразно – это не обязательно плохо.

Рассеянно кивнув, Сэйнт поднялся на ноги.

– Спасибо, – сказал он. И, похоже, действительно это имел в виду. – Ты… ты дал мне много пищи для размышлений.

– Не за что.

– И еще…

Я понятия не имел, чего ожидать после этого «и еще». Но получил настоящий гребаный подарок судьбы.

– Знаешь что? – продолжил Сэйнт. – Думаю, я все-таки оставлю эту благотворительность про жуков. По крайней мере, пока не разберусь… ну, не разберусь со всем своим дерьмом.

– Это очень благородно, – сказал я, лишь отчасти неискренне. – Думаю, твоя мать гордилась бы тобой.

На секунду показалось, что Сэйнт не знает, что с этим делать. Но в конце концов решил поверить.

– Ты хороший человек, Люк Фл… Люк О’Доннелл.

Улыбнувшись мне, он в последний раз показал козу.

И ушел.

Семь часов спустя «НАВОЗЖ-Фест» был уже в самом разгаре, и, если честно, я нервничал сильнее, чем когда-либо за все время подготовки. Раньше меня больше всего пугала мысль, что все это вообще не состоится. Теперь же главной проблемой было то, что посреди поля находилось десять тысяч человек, каждый из которых заплатил вполне приличные деньги за билет, каждый хотел есть, развлекаться и, желательно, не быть затоптанным насмерть из-за того, что я что-нибудь пропустил на инструктаже по технике безопасности.

Но, помимо этого, атмосфера была отличной.

Пока Настоящий Оригинальный мужской хор Скенфрита выходил на сцену под куда более теплый прием, чем я ожидал от публики, которая в большинстве своем последние полдесятка лет не следила за мероприятиями НАВОЗЖ, я улизнул за кулисы – ладно, скорее за сцену – и позволил себе перевести дух.

Я уселся на один из тех квадратных ящиков с кучей ручек и переключателей, которые, как я начинал подозревать, на самом деле могли даже не быть усилителями, и строго напомнил себе дышать. С напоминаниями у меня все было отлично, а вот с самим дыханием не очень, когда из-за другого огромного ящика с еще большим количеством загадочных ручек появился Оливер.

– Вот ты где, – сказал он, успокаивающе положив ладонь мне на спину.

– Блядь. Что еще случилось?

– Ничего. Я просто искал тебя, потому что ты мой парень и мне хотелось тебя увидеть.

– А. – Это было логично. – А где Джас?

– С нашей собакой и друзьями. У нее все хорошо.

– А Мейзи?

– Уехала некоторое время назад. И у нее тоже все хорошо.

– А.

Честно говоря, когда у меня не было повода для паники, у меня не оставалось вообще ничего.

Пару минут я честно разбирался со своим ничем, а потом Оливер сел рядом. Было тесновато, но ради близости оно того стоило.

– Ты хорошо справился, Люсьен.

– Спасибо. Пожалуй, да. И, возможно, Сэйнт даже позволит нам продолжить работу.

– Рад это слышать. Но ты ведь понимаешь, что спасение НАВОЗЖ никогда не было твоей обязанностью?

– Отлично. Жаль, что ты не сказал этого несколько месяцев назад, до того как я все это устроил.

Он рассмеялся.

– Если помнишь, я настоятельно рекомендовал тебе обратить внимание на стремительно развивающуюся сферу догстаграмминга.

– Не искушай меня. Спад еще не застрахован от матросского костюмчика.

– Если Джас сможет что-то с этим сделать, то вполне застрахован.

На секунду мы замолчали. Настолько, насколько вообще можно молчать, когда где-то позади валлийский мужской хор во всю мощь выводит Men of Harlech.

Потом Оливер сказал:

– Ты ведь знаешь, что я очень тобой горжусь?

– За то, что сделал работу, которая вообще не была моей?

– Есть множество вещей, которые не входят ни в чьи обязанности, но все равно должны быть сделаны. И если бы больше людей брали на себя ответственность, мир был бы гораздо лучше.

– Вроде переработки мусора, приемных детей и прочего дерьма?

– Особенно переработки мусора. На днях ты выбросил бумажный пакет, полный апельсиновой кожуры, в общий мусор.

– Я был занят, – возмутился я. – Я был занят тем, что менял мир к лучшему и всякое такое.

– Компостируемые отходы внутри перерабатываемой упаковки. Настоящее оскорбление поверх оскорбления.

– Потом меня накажешь.

– Даже не мечтай. К вечеру ты наверняка будешь без сил.

– Тогда можешь наказывать меня медленно и нежно.

Его глаза стали того самого мягкого серого цвета.

– Договорились.

Он наклонился и поцеловал меня своим фирменным оливеровским поцелуем, который мне никогда не надоедал. Словно во всем мире не существовало ничего важнее меня, его и нас.

А потом моя задница соскользнула с усилителя, и я рухнул прямо в грязь, утянув Оливера за собой.

И, честно говоря, это почти ничего не изменило.

Мы просто продолжили целоваться.

Потому что иногда не имело значения, сколько тебе лет и сколько взрослых проблем нужно решать. Иногда нужно было просто быть рядом с человеком, которого любишь.

Некоторое время спустя, слегка потрепанные жизнью, мы присоединились к друзьям.

– Господи боже, вы двое, – сказала Джас. – Чем вы вообще занимались… хотя нет, не отвечайте. Я и так уже достаточно травмирована.

– Это было очень романтично, – заявил я.

Джас зажала руками уши.

– Бля-ля-ля-ля-ля-ля-ля, ничего не слышу!

– Прелесть, правда? – заметила Прия. – Джеймс, я рассчитываю, что Малыш Джей научится материться как минимум не хуже нее к девяти годам.

Джеймс Ройс-Ройс, который присматривал за Малышом Джеем, пока другой Джеймс Ройс-Ройс руководил своим гастрономическим фестивалем уличной еды, выглядел скептически.

– Не уверен, что Джеймсу это понравится.

– Понравится, – ухмыльнулась Прия. – Если сказать ему, что большинство детей начинает сыпать словом на букву «б» только годам к одиннадцати.

По компании прокатился слегка нервный смешок.

Мы уже почти дошли до той стадии, когда навязчивая привычка Джеймса воспринимать детей как коллекционные карточки стала внутренней шуткой, но до полного принятия было еще далеко.

Софи полулежала на пледе для пикника в темных очках, белом летнем платье и обуви, которая была слишком дорогой для земли, погоды и вообще всей концепции фестиваля.

– Если кому-нибудь нужны ужасные дети, пожалуйста, заберите близнецов. Они мне уже смертельно надоели.

Бен мрачно вздохнул.

– Не думаю, что мы можем просто взять и отдать их. Наверняка существуют какие-нибудь законы против этого.

– Где тут адвокат? – спросила Софи, приподняв бровь. – Уверена, где-нибудь найдется лазейка.

Бридж, которая почему-то решила, что музыкальный фестиваль обязывает ее выглядеть как воплощение Вудстока, в кафтане и с цветами в волосах, принесла Отэм и усадила ее рядом с Софи.

– Тетя Софи только притворяется злой, – сообщила Бридж Отэм тем универсальным голосом, которым разговаривают с младенцами. – А на самом деле внутри она сделана из шоколада и маршмеллоу. Правда ведь?

– Ни хрена подобного, – заявил Том.

В отличие от жены, он решил одеться как нормальный человек.

– Он прав, – согласился Оливер. – Софи всегда была воплощением зла и навсегда им останется.

С другого конца поля к нам возвращались Брайан и Аманда, нагруженные добычей из зоны Ройсов-Ройсов.

– Только Джеймсу не говорите, – крикнул Брайан с расстояния, которое было чуть дальше комфортного для разговора, – но эти пирожки просто охуенные.

– Вообще-то, – заметил Джеймс Ройс-Ройс, наблюдая, как его сын методично опустошает пакет Аманды с сосисками в тесте, – нельзя ли немного сбавить количество «охуенных» при детях? Малыш Джей сейчас все повторяет.

– Блядь, – сказала Аманда. – Извини.

– Блядь, – повторил малыш Джей.

– Гав, – сказал Спад.

– Эй. – Прия подняла руки. – Я художник. Мне необходима свобода самовыражения.

– Ты визуальный художник, – напомнил Оливер. – Не думаю, что мат при детях сильно помогает лепить скульптуры.

Она пожала плечами.

– Искусство загадочно.

Осознав, что не ел весь день, я набросился на сэндвич со свининой медленного запекания и принялся запихивать его в себя с легким оттенком стыда.

– Все хорошо проводят время? – сумел я спросить между укусами.

– Близнецов здесь нет, – сказала Софи. – Так что да.

– И еще, – добавил Брайан, – ты раздобыл охренительную трибьют-группу Bolt Thrower. Понятия не имею, как тебе это удалось.

Честно говоря, я тоже.

В основном я приглашал всех, кто оказался свободным.

– Я загадочный человек, – объяснил я. – Ну и, кажется, они были дешевыми.

– Недооцененными, – поправил Брайан.

Я посмотрел через компанию на Джас.

Она уже спрятала аккуратно завернутый мясной пирог в карман куртки и почти ничего не ела.

– Слушай, – осторожно начал я, потому что разговор заходил на территорию ее матери, а там все еще приходилось ступать очень аккуратно, – Одиль все еще кажется тебе странной? Просто она скоро выйдет на сцену, и если ты захочешь посмотреть из-за кулис, думаю, ей бы это понравилось…

Джас вздрогнула так театрально, что я почти не поверил.

– Она ведь не вытащит меня на сцену и не заставит петь с ней дуэтом?

Тут я мог ответить с абсолютной уверенностью.

– Нет. Она слишком добрая. И слишком тщеславная.

Убедившись, что за Спадом кто-то присматривает, Джас пошла вместе с нами к сцене.

– Мне жаль, что твоя мама не смогла остаться, – тихо сказал я ей, когда последние аккорды исполнения Hen Wlad Fy Nhadau Настоящим Оригинальным мужским хором Скенфрита начали затихать.

Я старался проявить сочувствие и боялся, что мог промахнуться мимо цели. Но Джас выглядела довольно спокойной.

– Зато ей бы понравилась музыка. А толпа – не особо.

Мы с Джас и Оливером поднялись на сцену и устроились за кулисами, вне поля зрения всех, кроме техников и бэк-вокалистов.

На противоположной стороне я увидел Джуди. У ее ног лежали собаки, вероятно совершенно вымотанные после прогулки.

А потом перед нами появилась моя мама. Моя настоящая мама.

Она выглядела моложе, живее и – в том смысле, о котором я предпочитал не задумываться слишком долго, – больше похожей на саму себя, чем я вообще когда-либо ее помнил.

Она вышла к фестивальной толпе, которая приветствовала ее так, как умеют приветствовать только десять тысяч искренне счастливых и вполне неплохо накормленных людей.

– Привет, «НАВОЗЖ-Фест»! – крикнула она с той непринужденной уверенностью, которая бывает только у легенд рок-н-ролла. – Меня зовут Одиль О’Доннелл. Я собиралась сказать, что рада вернуться, но, если честно… – Она прижала ладонь к сердцу. – Я никуда не уходила. Я здесь. Я здесь ради вас. И я никуда не уйду.

В тот момент я бы поставил хорошие деньги на то, что каждый человек в этой толпе решил, будто она говорит именно с ним. Лично.

Но для меня эти слова звучали иначе. Потому что я прожил их. И знал, что они правдивы до последнего слова. И больше всего на свете хотел услышать их от людей, которых любил. Я положил руку на плечо Джас, а Оливер обнял меня за талию.

И заиграла музыка.

Эпилог

Джас было шестнадцать, когда она ушла от нас.

Экзамены GCSE она сдала… нормально, кажется. С тех пор как оценки стали обозначаться цифрами вместо букв, я окончательно перестал понимать, что они значат, но по музыке она получила восьмерку, чем мама была невероятно довольна. Оливер больше радовался тому, что по математике у нее вышла шестерка, потому что с математикой она мучилась все это время, а чтобы позволить ему помочь ей разобраться, потребовались целые годы.

В то утро, когда за Джас должна была приехать ее мать, я встал рано.

В последнее время это происходило все чаще. Жаворонком мне не стать никогда, но между собакой и ребенком я как-то незаметно привык, что до десяти утра уже есть чем заняться, и хотя мне это по-прежнему не нравилось, мозг постепенно смирился с тем, что теперь это моя нормальная жизнь.

– Кофе? – предложил Оливер, пока я сонно таращился в тостер.

– М-м?

– Хочешь кофе?

Ответить сил у меня почти не было, но Оливер все равно сделал мне чашку.

Это был один из тех поступков, которые ощущались как любовь.

Обняв меня, он легонько поцеловал меня в шею.

– Мы готовились к этому.

– Мы это обсуждали, – возразил я. – Но не готовились. К такому невозможно подготовиться.

– Да, – согласился Оливер.

И некоторое время мы просто стояли так: он обнимал меня, а я прислонялся к нему, словно во всем мире существовали только мы двое.

Я старался не думать о том, что через час с небольшим это станет немного ближе к правде.

В доме действительно останемся только мы вдвоем. Ну, мы и Спад.

Нас прервал звук глубочайшего отвращения со стороны Джас. Того самого подросткового отвращения к взрослым, с которыми приходится жить и которые позволяют себе проявлять чувства. Не гомофобного. Просто подросткового.

– Вы двое уже закончили быть отвратительными?

Оливер едва повернул голову в ее сторону.

– Нет.

Я высвободился из его объятий и постарался не расплакаться.

– И никогда не закончим.

Протиснувшись мимо нас, Джас схватила пару ломтиков хлеба и отправила их в тостер. От привычки стащить еду и немедленно исчезнуть она избавилась уже больше года назад. Когда тосты были готовы, она намазала их маслом, достала из шкафчика пакетик морской соли и художественно посыпала сверху несколькими кристаллами.

– Так, – начала она. – В ее голосе прозвучала нотка, которой, как мне казалось, я никогда прежде не слышал. – Это все как-то странно, да?

Я вдруг совершенно перестал понимать, куда девать руки.

– Я стараюсь, чтобы не было.

– Мы очень рады, что Мейзи может забрать тебя домой, – сказал Оливер чуть бодрее. – Но это не значит, что мы не будем по тебе скучать.

Джас пристально уставилась на свой тост.

– Да. Ну. Вы уже говорили это. Вчера. И позавчера тоже.

– И сегодня это по-прежнему правда, – ответил Оливер.

Я промолчал. Говорить становилось все труднее.

Пошаркав носком по полу, Джас погрузилась в одно из своих фирменных молчаний.

– Да, – наконец повторила она. – Ну…

После этого мы почти не разговаривали до самого звонка в дверь.

Спад с лаем помчался открывать, а я успел подумать, как сильно он тоже будет скучать по Джас. В каком-то смысле он был ближе к ней, чем любой из нас.

Цепляясь за слабую и отчаянную надежду, что это окажутся родители Соседского Мальчишки с какой-нибудь срочной новой жалобой, я на секунду задержал руку на дверной ручке.

Оливер и Джас выстроились позади меня, а Спад носился кругами у наших ног, совершенно не понимая, что происходит.

А потом я больше не смог тянуть время и открыл дверь. Это были не родители Соседского Мальчишки. Это была Мейзи. А значит, все закончилось.

– Привет, – сказала она тем особенным голосом, которым люди разговаривают, когда знают, что рады чему-то, от чего другим грустно.

Мы с Оливером тоже поздоровались, а Джас – и я вовсе не думаю, что она специально старалась показать, как отчаянно хочет от нас избавиться, – начала собирать сумки, которые заранее приготовила.

Чемодан, который брала на школьную поездку по географии в одиннадцатом классе. Сумку для ноутбука, которую мы купили ей для ноутбука, который купили ей взамен того, что она привезла из Беллфилда и который рано или поздно неизбежно сломался. Гитару, которую моя мама спиздила у Брайана Мэя. Спортивную сумку, которая больше никогда не понадобится для школьной формы, потому что каким-то образом Джас уже начинала учебу на A-levels и обязательного футбола в ее жизни больше не будет.

Поразительно, сколько воспоминаний успело накопиться всего за пару лет.

– Спасибо, – сказала Мейзи чуть неловко. – Ну, за то, что заботились о ней.

– Все нормально. – Это был самый близкий к спокойствию тон, на который я оказался способен. – Буквально входило в наши обязанности.

– Для нас это было удовольствием, – добавил Оливер.

Джас повернулась к нему и наградила таким взглядом, который без слов говорил: «Да ну нахрен».

– Ага, конечно.

– Джасмин, – предупредила Мейзи. – Мне понадобилось время, чтобы привыкнуть к тому, что Мейзи всегда называла дочь полным именем, а Джас, похоже, совсем не возражала. Но если задуматься, это имело смысл. – Не выпендривайся.

К счастью, Оливер, всегда готовый ответить на что угодно слегка чрезмерно официально, лишь улыбнулся.

– Все в порядке. – Он посмотрел на Джас. – Надеюсь, это не прозвучит слишком сентиментально, но могу честно сказать: последние два года были одними из самых важных и счастливых в моей жизни.

– И для него это, типа, прям очень серьезное заявление, – бесполезно вставил я.

Переступив через порог, Мейзи обняла меня и тихо сказала:

– Я знаю, как тебе сейчас тяжело.

Потом она обняла Оливера, а он обнял ее в ответ.

– Просто чтобы ты знала, у Джас всегда будет здесь дом, если он ей понадобится или если ей захочется…

– Или если она просто захочет зайти в гости, – добавил я, стараясь не говорит слишком уж отчаянно. – Ты ведь будешь приходить, правда?

Джас издала самый уклончивый звук из всех уклончивых звуков, которые мне доводилось слышать от нее за два года. Что, в сущности, было максимально близко к согласию, на которое она вообще была способна.

– Конечно, будет, – заверила Мейзи. Будучи взрослым человеком, она оказалась чуть более расположена к тому, чтобы успокаивать окружающих.

После этого все снова погрузились в ужасное молчание.

– Мы понимаем, что все к лучшему, – сказал Оливер своим фирменным тоном человека, для которого главное – поступить правильно. И, честно говоря, именно это нам сейчас и было нужно услышать. – И мы понимаем, что Джас не наша. Но…

– Но мы ее, – закончил я за него. – Всегда. Или до тех пор, пока мы ей нужны.

Судя по выражению лица Джас, ее потребность в нас закончилась примерно восемь минут назад. Но ее лицо иногда бывало обманчивым. Особенно когда дело касалось чувств.

В этом мы были удивительно похожи. Или, возможно, это был еще один из множества признаков того, что я до сих пор подозрительно напоминал подростка.

Мейзи подняла последнюю сумку.

– Ну.

– Ну, – эхом откликнулся я.

И одновременно получилось так, что я начал:

– Думаю, тебе пора…

А Мейзи в тот же самый момент сказала:

– Думаю, нам пора…

– Не будем вас задерживать, – твердо вмешался Оливер.

Что, к сожалению, было правдой. На многих уровнях.

Мы уже закрыли дверь и начали отступать в гостиную с тем самым безоговорочно разбитым сердцем, когда в дверь снова постучали.

Спад, мать его, потерял голову.

– Полагаю, – сказала Джас, когда мы с Оливером снова открыли дверь, – что, если смотреть на вещи в целом и учитывать все обстоятельства, вы были не совсем дерьмовыми приемными родителями.

Оливер прижал руку к груди.

– Спасибо. Для меня это много значит.

– Для ясности, – добавил я, – он сейчас изображает сарказм, но мы оба действительно это ценим.

У меня возникло ощущение, что Джас уже на треть пожалела о сказанном.

– И еще, – добавила она, – возможно, иногда я даже буду по вам скучать.

Она присела на корточки и взъерошила шерсть Спада.

– И я точно буду скучать по тебе, потому что ты лучший мальчик на свете, правда?

– Мы мешаем? – спросил я.

Джас подняла взгляд и криво усмехнулась.

– Если честно, немного.

– Для ясности, – сказал Оливер с той строгостью, которую Джас уже давно перестала воспринимать всерьез, – нашу собаку ты забрать не можешь.

– Ага, – продолжила Джас, сочувственно гладя Спада. – Несправедливо, правда, дружок?

– Арооууу, – согласился Спад, маленький пушистый предатель.

Когда наша приемная дочь – бывшая приемная дочь – наконец закончила демонстративно игнорировать нас ради собаки, она выпрямилась.

И затем, с выражением лица, ясно предупреждавшим: «Не сметь говорить ни слова», обняла меня. Потом обняла Оливера. Потом снова присела погладить Спада.

– Ну все, – сказала она. – Я ушла. Но еще вернусь проверить, как тут Спад, так что ведите себя прилично.

Мы пообещали, что будем. Закрыли за ней дверь. И тогда она действительно ушла.

– Арооуу? – тревожно спросил Спад, пока мы шли обратно по дому, который внезапно стал гораздо пустее и гораздо тише.

Я пошел за Оливером в гостиную. Он оглядывался по сторонам так, словно не узнавал ее.

– Знаешь, – сказал он, – я не могу вспомнить, когда мы в последний раз пылесосили за диваном. Наверное, стоит его отодвинуть и…

Тут он прикрыл глаза ладонью и расплакался.

И это даже принесло некоторое облегчение, потому что дало мне занятие, отличное от того, чтобы самому расплакаться. Я осторожно усадил его на диван, за которым мы этим вечером совершенно точно не собирались пылесосить.

Он предпринял безнадежную попытку вытереть глаза.

– П-прости.

– Ага, – сказал я. – Как ты смеешь проявлять эмоции.

– Это выглядит немного недостойно.

– Да к черту достоинство, Оливер. Наш ребенок только что ушел.

– К своей матери. И для нее это правильно.

Я знал, что у Оливера обязательно есть носовой платок, даже если он временно забыл об этом. Я вытащил его из кармана и протянул ему.

– Что-то может быть правильным и при этом все равно причинять боль.

– Знаю. Просто все особенно запутанно, когда правильная и болезненная вещь – это именно та правильная и болезненная вещь, к которой ты два года стремился. А потом она наконец происходит и оказывается гораздо болезненнее, чем должна была бы.

– А может быть, – спросил я, – мы просто оба грустим и пытаемся все слишком усложнить?

Оливер посмотрел на меня сквозь слезы.

– А ты не… Я знаю, какой ты. Ты ведь не думаешь, что это моя вина? Что она ушла?

– Что? Нет. Откуда ты это вообще взял?

– Наверное, я просто понимаю, что если бы оставил все как есть, она, скорее всего, осталась бы до восемнадцати.

– А может, и нет. Могло случиться что угодно.

– Но я все равно мог ускорить…

– Оливер.

Я поцеловал его тем поцелуем, который означал: я тебя люблю, но заткнись.

– Перестань. Все участники этой истории взрослые люди. Ну, почти все. Кроме Джас. Хотя нет, кроме Джас и Спада.

– Руф, – согласился Спад, сидевший у ног Оливера и оказывавший моральную поддержку по-собачьи.

– Мейзи хотела вернуть свою дочь. Джас хотела вернуть маму. И ты помог этому случиться. И я люблю тебя за то, что ты помог этому случиться. Даже если… – Я тяжело вздохнул. – Даже если нам обоим сейчас от этого больно.

Оливер на мгновение закрыл глаза.

– Прости, – снова сказал он. – Не за эмоции. За то… что веду себя глупо.

– Эй. – Я отмахнулся. – Мне нравится, когда ты ведешь себя глупо. Так я чувствую себя полезным.

Он сумел выдавить сквозь слезы улыбку.

– В отношениях есть вещи куда важнее, чем быть полезным. Ты меня этому научил.

– Да, но с ними у меня и так все отлично.

– Это правда, – согласился он, явно имея в виду нечто совершенно другое и гораздо более лестное. Он слегка повернулся ко мне. – Не знаю, что бы я без тебя делал, Люсьен.

– Наверное, больше пылесосил?

– Вообще-то нам еще стоит протереть верх телевизора.

– Оливер, ты все еще плачешь. Почему мы обсуждаем уборку?

Он тихо рассмеялся сквозь слезы – смущенно и немного жалобно.

– Потому что я… кажется, просто не знаю, что делать.

– Я тоже. Давай какое-то время просто не будем знать? А потом, может, выведем Спада погулять.

– Руф, – сказал Спад, – а потом, словно вспомнив, что Джас больше нет дома, добавил, – арооуу.

– Не уверен, что этого… – Оливер запнулся. Потом попробовал снова. – Достаточно?

– А что сейчас вообще может быть достаточно?

– Хочется надеяться, что когда-нибудь что-нибудь будет.

– Ладно, – сказал я. – Но это «когда-нибудь» еще черт знает где. А я пытаюсь пережить «сейчас».

Оливер притянул меня ближе – наполовину защищая, наполовину сам нуждаясь в защите.

– Все будет хорошо.

– Конечно будет.

– Просто… трудно думать. О чем угодно.

– Это нормально.

– Или представлять, что будет дальше.

Я молчал, пока секунды и минуты утекали прочь, а я все глубже устраивался в его объятиях.

– Знаешь, – сказал я наконец, – может, нам и не нужно?

– Это не слишком нигилистично?

– По-моему, нет. По-моему, это скорее противоположность нигилизму.

– Ты ведь не совсем понимаешь, что такое нигилизм, да?

– Ну, то есть… кто вообще понимает? Там что-то про бездну, что-то про чудовищ, что-то про то, что Бог умер.

Оливер открыл рот, потом снова его закрыл.

– Вообще-то это довольно близко.

– Я просто хочу сказать, – продолжил я, оставляя мертвого Бога в компании бездны и чудовищ, – что неважно, если мы сегодня не знаем, что делать. Потому что у нас всегда будет завтра.

– Ты, – пробормотал Оливер, – единственный человек, которого я знаю, кто способен превратить прокрастинацию в романтику.

Я пожал плечами.

– Может, потому что я не могу представить ничего романтичнее.

– Чем прокрастинация?

– Чем быть настолько уверенным в человеке, настолько сильно его любить, что можно перестать тревожиться о будущем, потому что самое важное в нем уже решено.

Оливер моргнул и снова тихо заплакал.

– Ах, Люсьен…

И когда он поцеловал меня – там, посреди нашей гостиной, где ковер давно пора было как следует пропылесосить, а телевизор – наконец вытереть от пыли, – его губы отдавали чуть-чуть кофе, чуть-чуть слезами… но больше всего – вечностью.

Нашей вечностью. Какой бы она ни оказалась.