Ксения трижды обошла вокруг главного корпуса, прежде чем решилась войти в университет. Ноги сами несли её к знакомому крыльцу – там, где когда-то курила перед семинарами, прячась за углом от входа. Тогда оттуда тянуло запахом кофе из автомата и табаком, теперь же – гарью и пылью. Теперь от колонн остались бетонные культяпки, торчащие, как сломанные зубы.

В вестибюле пахло извёсткой и мокрым гипсокартоном. На месте выбитых окон – полиэтилен, хлопающий на ветру. В холле сидела её бывшая заведующая кафедрой Ирина Викторовна. Когда-то она выглядела безупречно – строгие костюмы, аккуратная причёска. Теперь волосы были собраны в небрежный хвост, в тёмных прядях проступала седина – будто кто-то провёл мелом по чёрной бумаге. Перед ней лежал журнал, куда она что-то аккуратно записывала. На столе рядом с ней стояла табличка, сделанная из мятой картонки: «Приёмная комиссия».

– Документы… принимаете? – Ксения сглотнула ком в горле.

Ирина Викторовна подняла глаза. В уголках – всё те же лучики морщин, но теперь они казались глубже.

– Принимаем, солнышко, – сказала она устало, но твёрдо. – Только вот аудиторный фонд…

Она кивнула в сторону коридора, где дверь в знакомую до боли библиотеку зияла чёрным провалом.

– Я теперь тут и.о. проректора. Мало нас пока. Но ничего, справимся. Ты же восстанавливаться будешь? Куда?

– Обратно, на кафедру. Она же осталась?

– Она – да. Людей только пока нет. – Ирина Викторовна прикрыла журнал ладонью. На костяшках – ссадины и засохшая извёстка. – Но учебный год начнём, каждый день кто-то приходит. Правда, чтобы всё получилось, придётся потрудиться. Поможешь нам третью аудиторию к сентябрю привести в порядок?

Аудитория 3-12 пахла гарью и свежей краской. Шторы в мелкий горошек – те самые, под которыми Ксения прятала зевоту на лекциях по теории СМИ, – теперь висели лохмотьями, пропуская полосы солнечного света. В этом контрасте было что-то символическое: новое пыталось пробиться сквозь остатки старого.

– Эти – долой, – Ирина Викторовна дёрнула за ткань. Сверху посыпалась штукатурная крошка.

Ксения подняла с пола папку с обгоревшим уголком.

На титуле было выведено: «Журналистика в эпоху конфликтов». Курсовая Алины Семёновой. Декабрь 2021-го.

– Как в воду Алина глядела… – пробормотала она.

За окном бульдозер рычал, разгребая завалы.

– Ирина Викторовна… А как мы будем?..

– Учиться? – Женщина вытерла руки о брюки, оставив белые разводы. – Так же, как и всегда. Слова, запятые, правда.

И вдруг она улыбнулась – той самой улыбкой, от которой у первокурсников когда-то проходил страх перед сессией:

– Только теперь у нас будет уникальная практика.

Когда они выносили мусор, Ксения заметила плакат на дверях: «Приёмная комиссия работает в штатном режиме».

Фраза, которая ещё недавно казалась бы смешной, теперь выглядела как вызов.

Вернувшись, она подошла к доске и написала мелом: «Когда история становится твоим семинаром, ты либо сдаёшь экзамен, либо становишься сноской».

На следующий день Ксения стояла перед зияющим провалом библиотеки. Сквозь разбитые окна лился солнечный свет, приоткрывая из полумрака пустые почерневшие стеллажи, слой пепла на полу, перемешанный с осколками стекла, и обугленный карточный каталог, застывший как памятник самому себе.

– Сожгли в первые же недели, – сказал старый сторож дядя Саша, появившийся за её спиной.

Он щурился на свет, держа в руках ведро с извёсткой. Голос звучал глухо, как у человека, слишком много курившего.

– Говорили – чтобы не было убежища для диверсантов.

Ксения ступила внутрь. Хруст пепла под ногами звучал неестественно громко.

– А подвал? – спросила она, не оборачиваясь.

Дядя Саша помолчал. Потом достал из кармана связку ключей.

Спускались по узкой лестнице, ступени которой были усыпаны гильзами.

Фонарик выхватывал из темноты ржавые кольца, вмурованные в бетонный пол. Ящики из-под патронов – когда-то сложенные штабелями, теперь валялись в беспорядке. На стенах темнели пятна – размазанные, въевшиеся, и сердце Ксении болезненно сжалось: она знала, что это.

– Это был их штаб, – неожиданно сказал дядя Саша. Голос его звучал хрипло. – «Азовцев». Два месяца без малого тут сидели.

Он пнул ногой пустую банку из-под тушёнки. Она загремела, покатилась, ударилась о металлическую дверь в конце коридора.

Ксения подошла ближе. На двери – царапины. Глубокие, как от когтей зверя, но это были не звери.

– Там… что?

Дядя Саша достал бутылку, сделал глоток и, не глядя на неё, ответил:

– Камера. Где… – он махнул рукой. – Допрашивали.

Фонарик дрогнул в руке Ксении. Луч скользнул по полу, выхватив клочок ткани.

Она наклонилась.

Трусы. Женские. Со следами…

– Не трогай! – дядя Саша резко дёрнул её за руку. – Тут всё… Всё надо сжечь. Всё.

Он закашлялся, согнулся и выплюнул в угол что-то тёмное.

– Пойдём. Тут дышать нечем.

На обратном пути Ксения заметила надпись на стене, сделанную губной помадой: «Мама, я жива. 13.04.2022».

Дядя Саша увидел её взгляд.

– Замажем, – пробормотал он. – Всё замажем.

А потом неожиданно для Ксении в сердцах сказал:

– Думаешь, я бутылку с собой ношу, потому что выпить тянет? Нет, конечно, после того, что видишь… как без этого?! Но, прежде всего, чтобы было, чем руки помыть после уборки. А после – и душу.

– Нет, нельзя замазывать! Сначала – сделать фото, снять фильм, все зафиксировать, запечатлеть, – неожиданно твёрдым голосом сказала Ксения. – И… не сжечь, а – в музей. Освобождения Мариуполя. И обо всем этом надо рассказывать. И… я буду это делать, – добавила она, приняв для себя, пожалуй, одно из самых главных решений в жизни.

Третье в её личном списке.

После переезда из Донецка в Мариуполь, чтобы учиться в вузе.

И после того, как она отказалась сбежать из города в феврале.

Библиотека. За три месяца до этого.

«Чёрный Ангел» – азовец с татуировкой на шее – ударил топором по шкафу с русскими классиками.

– Толстой, сука! – лезвие вонзилось прямо в портрет на корешке.

Книги падали на пол.

– Гори, москальская мова! – Девица с татуировками, «военкорша» при этом нацистском батальоне, плюнула в пламя. В центре комнаты полыхал костёр – страницы извивались в огне, как живые. Запах горящей бумаги вперемешку с бензином вызывал тошноту, дым ел глаза.

Тем временем Ангел нашёл первый том «Тихого Дона»:

– О! Шолохов, ещё один херой! Грёбаный казачок!

Он медленно, со вкусом оторвал обложку, вырвал пачку страниц… после чего вставил их себе в ширинку и… начал мочиться на объятые пламенем листы «погребального огня» живой русской литературы.

Весенний ветер гудел в выбитых окнах библиотеки, швыряя пепел сожжённых книг в лицо профессору Семёнову. Его привязали к батарее проводами от компьютеров, а перед ним на обгоревшей парте аккуратно разложили три книги.

– Выбирай меню, академик, – Чёрный Ангел провёл лезвием по корешку «Войны и мира». – Хочешь с гарниром из Достоевского?

За его спиной хрипела библиотекарша Мария Петровна. Её щёка была испещрена ожогами от сигарет – узор, повторяющий тиснение переплёта «Евгения Онегина».

В углу валялся потрёпанный томик «Ромашки в январе. Сказки: Михаил Пляцковский».

– Ну что же вы делаете?! – плакала Мария Петровна. – Пляцковский же вообще наш, донецкий, в Енакиево родился…

– Ваш?! – аж взвизгнула татуированная девица. – Из Бомбасса? Который мы разнесём к херам! И… подожди… ты сказала «Енакиево»? Родина Януковича?!

И с этими словами взбесившаяся нацистка выхватила пистолет и разрядила обойму в несчастную книгу.

– С каждым из вас, «донецких», будет так же. Но – по порядку. То есть в порядке живой очереди.

И захохотала – хрипло, надсадно.

Студентка Лена с розовыми волосами и проколотым носом зарыдала в углу. Она прижимала к груди изуродованный том «Тихого Дона», как ребёнка.

– Итак, гастрономическая часть! – Ангел торжественно разложил страницы «Преступления и наказания» на столе. – Главный герой кто?

– Ра…скольников, – прошептал декан.

– Молодец! – фашист обмакнул лист в банку с бензином. – Награда – фирменное блюдо Достоевского. Съешь – отпустим твоего аспиранта.

Декан жевал бумагу. Типографская краска липла к языку, давила в горле. Кровь из разбитых дёсен смешивалась с чернилами, окрашивая зубы чёрным.

В углу аспирант Витя, с перебитыми пальцами, улыбался безумной, поломанной улыбкой. Он уже не чувствовал боли. Только смотрел, как учитель жрёт (сказать «ест» в такой ситуации было бы странно) страницы.

Снаружи завыло небо – рвались снаряды.

Ангел выхватил горящую страницу и засунул её Лене в рот:

– Держи диплом, выпускница!

Огонь лизнул её губы. Она не закричала – видимо, уже не было сил. Только смотрела, как пламя превращает её розовые волосы в чёрные змеи. Запах палёной плоти смешался с дымом книг.

Профессор Семёнов дёрнулся. Провода впивались в запястья. Его руки – руки, через которые прошли тысячи книг – теперь были бессильны.

– Леночка, – прошептал он, когда Ангел отвернулся. – Наклонись, будто тебя тошнит.

Девушка с розовыми (но теперь уже опалёнными) волосами согнулась, делая вид, что давится гарью.

– Они думают, что убивают слова… – неожиданно твердо сказал профессор. – Но сжигают лишь бумагу.

Ангел резко развернулся с паяльником:

– О чём шепчетесь, академики?

– О вечном, – Семёнов выпрямился, насколько позволяли провода. – А вы его не понимаете. Вы горите, как эти книги – ярко. Но быстро.

Паяльник ударил его в висок. Профессор обмяк и повис на своих путах. Кровь медленно растекалась по страницам «Мёртвых душ», превращая буквы в багровое месиво.

– Теперь ты, литературная мразь, – Чёрный ангел провёл окровавленным ножом по щеке Лены…

«Азовцы» не просто раздели её. Её вспороли.

Лёгонькая куртка заскрипела под бритвой, обнажая живот, грудь. Руки с вывернутыми суставами притянули ремнями к ножкам стола – кожа на запястьях тут же вздулась синими жгутами. Её крик, первый, животный, разорвавший горло, был мгновенно упрятан в глотку обрывками страниц. Бумага налилась слюной, порвалась зубами, но следующий звук стал лишь хриплым бульканьем. Кто-то с силой плюнул ей в лицо. А после – вылили содержимое чернильницы между ног, сказав со смехом: «Это теперь твои новые правила орфографии!»

Детали, которые Лена запомнит навсегда:

запах – смесь пота, спермы и горелой бумаги;

звук – хруст корешков книг под ногами того, кто был третьим;

вид – профессор Семёнов, чьи мёртвые пальцы всё ещё сжимали обрывок её розового локона.

Нацист с татуировкой «1488» заставил её читать вслух «Я помню чудное мгновенье», пока другие по очереди насиловали. За каждую оговорку – удар наотмашь.

– Передо мной явилась ты… – Лена скрипела зубами, чувствуя, как рвётся плоть. – Как мимолётное виденье…

Слёзы, смешиваясь с чернилами и кровью, текли по щекам солёными ручьями. Потом – провал. Чёрная, бездонная яма.

Очнулась она от новой, невыносимой боли. От жара. От того, что по её щеке, векам, губам ползёт огонь. Кто-то тыкал в её лицо горящей, свёрнутой в трубочку страницей:

– Вот твой диплом, шлюха!

Кожа шипела, пузырилась. Запах палёного мяса ударил в нос. И снова – чернота.

Через сутки её нашли среди трупов. Лена притворилась мёртвой. В кулаке она всё ещё сжимала клочок книги.

У неё не осталось волос – сгорели дотла или были вырваны.

Не осталось голоса – дым и крики сожгли связки.

И… не осталось страха.

…До Нового года оставалось еще несколько недель.

– Тужься! – кричала Лене акушерка Лида. Её собственные пальцы были когда-то переломаны (и примерно понятно, кем и при каких обстоятельствах), но сейчас они крепко держали Ленину руку.

Лена впилась взглядом в потолок, и ей на минуту показалась, что там отслаивается фреска с ангелами.

Она плакала и вспоминала, как Ангел прижигал ей грудь сигаретой… «азовец» с тату «1488» заставлял читать Пушкина… а профессор шептал: «Нет величия там…»

Добавить «…где нет простоты, добра и правды» он тогда не успел. Но эти слова автора «Войны и мира» Лена запомнила навсегда.

Но сейчас… она кричала так, будто рожала не ребёнка, а всё то, что носила в себе месяцы: ненависть (она весила почти 4 кг), стыд (он бился в конвульсиях) и память (она не хотела выходить).

– Ещё раз! – Лида вытирала лоб окровавленным халатом.

Когда раздался первый крик, Лена зажмурилась. Она боялась открыть глаза, боялась увидеть в этом комке плоти ЕГО – серые глаза, оскал, ненависть.

Но девочка (3 кг 600 г) оказалась точной копией матери – те же зелёные глаза, те же ямочки на щеках. Ничего от них. Только… схватила её палец так же, как когда-то профессор Семёнов сжал Ленину руку перед смертью.

– Как запишем? – спросила Лида, заворачивая малышку в чистую простыню.

Лена посмотрела в окно. Там был снег – редкий, хрупкий, почти прозрачный, будто сам воздух пытался стать чище.

Она вспоминала, как профессор говорил: «Запомни: они сожгли бумагу, но не слова».

Она видела, как его кровь смешивалась с типографской краской на страницах любимых книг.

Она знала: выжила именно ради этого момента. Чтобы подарить жизнь ещё одному мариупольцу.

Потому что город будет жив, пока в нём рождаются дети. Даже такие крохи, как её новорождённая дочь.

– Анна, – прошептала Лена. – В честь Ахматовой.

Профессор как-то сказал, что настоящая литература начинается с «Реквиема».

– Отчество запишите «Семёновна», – добавила она. Потому что память должна жить.

Не прошло и года, как Мариупольский государственный университет (теперь – имени Архипа Куинджи) принимал студентов и абитуриентов учебного года 2023–2024 в своём главном корпусе – отремонтированном и нарядном, ставшем ещё краше прежнего.

Восстановили и библиотеку. В читальном зале распахнули окна, впуская свежий воздух. Ветер снова шелестел страницами новых книг.

Но иногда, в тишине, кто-то клялся, что слышит другое: как скрипели зубы, перемалывая бумагу. Как тихо шептал профессор: «Слова не горят…»

И этот шёпот становился частью стен – как память, которую уже нельзя вырвать.