Март 2022 года. Подвал на улице Греческой.

Катя прижимала к груди двух спящих детей – четырёхлетнюю Алину и шестилетнего Ваню. Подвал был сырым, как могила, с плесенью, ползущей по стенам, и эхом взрывов, которые трясли землю. В углу стояла ржавая банка с тушёнкой – последняя, – и три сухаря, твёрдых, как камень. Ваня всхлипывал во сне:

– Мама, я хочу есть…

Его маленькое тело дрожало от голода. Алина просто молчала, её глазки впали, а волосы слиплись от пота и грязи.

Катя знала, куда идти. Она слышала от других женщин в подвалах – о штабе в бывшем детском саду «Солнышко», где бойцы с жёлтыми повязками раздают еду. «Но за цену!» – предупреждали они, отводя глаза. Цену, которую никто не произносил вслух.

Катя не спала ночами, представляя, как это будет.

Её муж погиб в первые дни, разорванный осколком на улице, – она видела его тело, размазанное по асфальту, как мясо на бойне. Теперь только она и дети. «Я сделаю что угодно, – шептала она себе, гладя Ванину голову. – Что угодно, чтобы они выжили».

Она оставила детей с соседкой – старой бабкой, которая сама еле дышала, – и вышла в неизвестность.

Город предстал перед ней руинами: обгорелые машины, провода, свисающие как кишки, и запах горелой резины вперемешку с трупами.

Штаб был окружён баррикадами из мешков с песком и колючей проволоки. Бойцы у ворот осклабились, увидев её – худую, в рваном пальто, с волосами, спутанными от недель без мытья.

– О! Наша молочница пришла! – заорал один, с автоматом на плече, и остальные заржали, как гиены.

Подвал детсада, где раньше хранились игрушки, теперь был их логовом: на стенах похабные рисунки мелом и надписи вроде «Русские шлюхи сосут бесплатно». В углу бочка с самогоном, воняющим сивухой, а на полу матрасы, заляпанные кровью, спермой и бог знает чем ещё. Воздух был тяжёлым, пропитанным потом и страхом.

Ангел – их командир, азовец с татуировкой на шее, – сидел на ящике, чистя нож.

– Ты будешь сосать ствол, а твои дети будут есть хлеб, – сказал он спокойно, как будто предлагал чай. – Это называется… семейные ценности.

Катя стояла, глядя в пол, сердце колотилось, как пойманная птица. Она кивнула. Что ещё оставалось? Они раздели её быстро, грубо, толкая на матрас.

Первым был Ангел – он вонял перегаром, хватал за волосы, бил по бёдрам.

– Соси, сука, как будто от этого зависит твоя жизнь, – шипел азовец сквозь зубы.

И она выполняла указания, давясь, слёзы текли по щекам, а в голове крутилось: «Для Вани. Для Алины».

Когда всё кончилось, они швырнули ей буханку чёрного хлеба и пару сухарей.

– За «тихий режим» – плюс два, – усмехнулся Ангел.

Катя оделась дрожащими руками, схватила еду и побежала назад в подвал. Дети кинулись к ней:

– Мама, мама, ты нашла еду! – в голос закричали Алина и Ваня.

Она резала хлеб тонкими ломтиками, чтобы хватило надолго, и улыбалась сквозь слёзы: «Да, цветочки мои. Мама всегда найдёт».

Это был первый раз. Но не последний.

Апрель 2022 года. Штаб на базе детсада «Солнышко».

Катя стояла перед самодельным «прейскурантом», нацарапанным чёрным маркером на доске для объявлений. На краю доски всё ещё висела довоенная фотография утренника: дети в бумажных коронах, улыбающаяся воспитательница, шарики. Теперь поверх этой идиллии – надпись: «Для гражданских сук».

Строчки жгли глаза: «базовый пакет» – одна буханка чёрного хлеба за одного бойца, 5–7 минут, плюс два сухаря за «тихий режим», чтобы не кричала; «премиум» – банка тушёнки за двух бойцов одновременно или одного VIP, который бил по рёбрам и требовал смотреть ему в глаза; эксклюзив – шоколадка «Свиточ» за особую услугу – «глубокая глотка», где Катя должна была держать во рту заряженный пистолет, пока бойцы «обслуживаются».

Условие: каждые пять минут засовывать его глубже в горло, за рвотный рефлекс – Ангел угрожает спустить курок.

Штрафы: два сухаря за слёзы, банка тушёнки за сопротивление, удар прикладом за «неуважение». Катя читала это, и её пальцы дрожали, сжимая подол рваного пальто. Она уже не плакала – слёзы кончились ещё в марте. Осталась только пустота, которая жгла изнутри, как кислота.

Катя уже знала ритуал наизусть.

Раздеться. Не смотреть в глаза. Глядеть в стену, где всё ещё виднелся детский рисунок – солнце, травка, кривые буквы «АБВ». Она раздевалась быстро, механически, как будто это не её тело, а чужое. Запах в подвале был невыносимый – табак, самогон, детский крем, которым они мазали руки после «процедур».

Самое страшное – это была не боль. Не удары. Не их руки, впивающиеся в её кожу. Самое страшное – их разговоры.

– Сегодня опять этих русских свиней на мясокомбинате хоронили, – хохотал один, пока другой застегивал ремень.

Они обсуждали это при ней, как будто она не человек, а мебель. Младший из них, пацан лет девятнадцати, был «добрее» других. Он всегда накрывал её лицо своей вонючей футболкой.

– Чтобы не видеть твоих глаз, – бормотал он, и Катя не знала, что хуже: его «забота» или откровенная жестокость остальных.

12 апреля Ваня стал совсем плох. Его рёбра торчали, как у скелета, кожа пожелтела, а глаза смотрели куда-то в пустоту.

– Мама, я не хочу умирать, – шептал он, и это разорвало её сердце на куски.

Катя пошла в штаб с одной мыслью: ей нужны две банки тушёнки. Две, чтобы Ваня продержался.

Ангел выслушал её, ухмыляясь, и предложил «бонус».

– Дашь сразу пятерым – получишь ещё плитку шоколада, – сказал он, поигрывая ножом.

Катя кивнула, хотя внутри всё кричало: «Умри, но не делай этого». Но она не могла умереть. Пока Ваня и Алина ждут её в подвале.

Её повели в дальний угол, где на полу лежал матрас, пропитанный мочой и кровью. Страница из книги Чуковского, разорванная и мятая, прилипла к её коленям, пока она стояла на четвереньках. Боец с татуировкой «88» на ключице сунул ей в руки потрёпанный сборник детских стихов.

– Читай, сука! – рявкнул он, тыча стволом пистолета ей в висок.

Катя открыла книгу, голос дрожал:

– У меня зазвонил телефон…

– Громче! – удар прикладом по спине сбил дыхание, но она продолжила.

На пятой странице он засунул ствол ей в рот. На двенадцатой пришёл второй боец, чтобы «послушать». На восемнадцатой она заметила карандашную пометку: «Алёша, 5 лет, выучил наизусть!» Это было как нож в сердце – где-то там, в другой жизни, дети читали эти стихи на утренниках. А теперь она, голая, избитая, с пистолетом у виска, читает про доброго доктора Айболита, пока они ржут и заставляют её стонать, как больное животное.

Когда всё закончилось, младший боец – тот самый, с футболкой – сунул ей в руку половину шоколадки «Свиточ».

– Это… за стихи, – пробормотал он, отводя взгляд.

На обёртке были пятна крови. Катя не хотела думать, чья она. Она засунула шоколадку в карман, схватила «призовой шоколад», тушёнку и хлеб и побежала к детям. В подвале она мылась ледяной водой из ведра, пока кожа не покраснела, но запах табака и пота все равно не уходил. А в голове эхом отзывался тихий голос Ангела – того, кто только что командовал ею, как марионеткой, и кто ждал её возвращения, чтобы продолжить свою извращённую игру.

И вновь Катя бежала по пустынным улицам, зажав в кармане три банки тушёнки. Плата за «работу». Цена – её тело, её достоинство, всё, что ещё оставалось от неё прежней. Она несла еду детям, которые ждали её в подвале их разбитой пятиэтажки. И… снова шла туда, где её ждал он. Ангел.

Его прозвище было самой чёрной иронией в этом аду. Высокий, сутулый, с тихим голосом и спокойными, пустыми глазами. Он не кричал, не требовал – он приказывал, и его приказы выполнялись беспрекословно.

Его власть была абсолютной в двух местах: в бывшем детском саду «Солнышко», где был обустроен полевой штаб с казармами, и в главном командном пункте – том самом подвале университетской библиотеки. С камерами для задержанных.

Катя часто думала, как одному человеку удаётся быть одновременно в двух местах, управляя хаосом. Ответ пришёл позже, от одного из бойцов, более разговорчивого, чем остальные.

Ангел использовал систему связных и строгую субординацию. Утром он обычно был в «Солнышке» – ближе к людям, к своим бойцам – и к таким, как Катя. Здесь он раздавал приказы, принимал «добровольных помощников». «Заряжался» – от Кати и таких же жертв, как она. Детский сад был его передовой резиденцией, местом сиюминутной власти и быстрого доступа к ресурсам – будь то провизия, оружие или женщины.

После полудня на бронированном «Крузере» его отвозили в университет. Подвал библиотеки был его мозговым центром. Сюда стекались сводки, здесь планировались операции, отсюда он связывался с высшим командованием. Здесь была его личная каморка, отгороженная от общего помещения книжными стеллажами, на которых когда-то стояли труды по философии и истории. Два мира, два логова, соединённые им в одну систему террора.

Для Кати эти два места были разными кругами ада. В «Солнышке» её насиловали прилюдно, унижали, показывая, кто здесь хозяин. Это была физическая, грубая расправа.

В университетском подвале, если он вызывал её туда, всё было иначе. Тихо, почти интеллигентно. Он мог заставить её мыть пол, пока он работал с картами. Мог молча смотреть на неё, заставляя ждать своего часа в страхе. А потом, так же молча и спокойно, совершать своё. Это было психологическое растление, более изощрённое и потому – более страшное.

Однажды, перевозя её из «Солнышка» в университет, его водитель, боец по кличке Молчун, пробормотал, глядя в лобовое стекло:

– Он как паук. В одной паутине сидит, а трясти может всё сразу.

Катя смотрела в окно на проплывающие руины своего города и понимала: он не просто насильник и палач. Он – инженер чужого страдания. И его паутина опутала всё, что когда-то было её жизнью.

Позже, когда война ушла из города, а кошмары остались, она мысленно составила «чек» – список того, что она пережила ради Вани и Алины.

Семнадцать посещений штаба, где каждый шаг в подвал был как спуск в преисподнюю. Двадцать три «клиента» – двадцать три пары рук, которые рвали её тело, двадцать три пары глаз, которые смотрели на неё, как на вещь. Среди них был тот, кого она запомнила навсегда: боец с татуировкой трезубца на груди, который после «сеанса» вырезал ножом на её бедре букву «Ш» – «чтобы помнила, кто ты теперь». Он смеялся, пока она стонала от боли, а потом бросил ей лишний сухарь, «за послушность».

Трижды её заставляли улыбаться – не просто кривить губы, а изображать радость, шептать «спасибо», чтобы получить щепотку сахара для детей. Каждый раз, когда её губы растягивались в этой лживой гримасе, она чувствовала, как внутри что-то умирает. Но она улыбалась. Ради Алины, которая любила сладкое. Ради Вани, который уже не мог бегать. Этот «чек» она носила в себе, как яд, и каждый пункт был ножом, который она вонзала в себя снова и снова, вспоминая.

Весна 2023 года. Школьный буфет

Война ушла, оставив после себя тишину, которая иногда звенела в ушах громче взрывов. Катя теперь снова работала в школьном буфете – в той же школе, где училась Алина. Район постепенно оживал: стены домов заштукатурили, улицы подмели, и даже запах гари практически выветрился. Она резала хлеб, разливала компот, улыбалась детям, которые хватали бутерброды и убегали играть, будто ничего не было. Её руки, двигаясь по привычке, больше не делили буханку на множество маленьких кусочков – теперь она просто радовалась, что еды хватает всем. Отметина «Ш» на бедре всё ещё была спрятана под длинными юбками, но со временем она стала просто шрамом, напоминанием о силе, которую Катя нашла в себе, чтобы выжить.

Алина, теперь семилетняя, с тонкими косичками и глазами, которые видели слишком много, но уже начинали светлеть, сидела за столиком в углу буфета. Она грызла бутерброд, который Катя сделала утром, и вдруг подняла голову:

– Мама, а почему ты всегда оставляешь три кусочка хлеба в сумке?

Катя замерла. Нож в её руке дрогнул, крошка упала на потёртый прилавок. Три кусочка. Она не замечала, как это стало ритуалом – откладывать три ломтика, как будто всё ещё нужно платить за «тихий режим», за право не кричать, не плакать, не сломаться. Но теперь, глядя на дочь, она почувствовала, как что-то внутри отпускает.

– Просто так, солнышко, – прошептала она, отводя взгляд. – Ешь, тебе надо расти. А эти кусочки… отнесём вечером Ване, он любит с вареньем.

Алина кивнула, её взгляд, острый, как у взрослого, смягчился, и она улыбнулась – настоящей, детской улыбкой. Катя отвернулась к прилавку, сжимая нож, но на этот раз с облегчением. За окном буфета ветер гнал пыль по улицам Мариуполя, но в его вое она услышала шум возвращающейся жизни: смех детей на перемене, гудок школьного автобуса, шелест листьев на молодых деревьях, посаженных заново.

Тот подвал был в прошлом, и, хотя шрамы остались, Катя знала: она выстояла. Ради детей, ради себя. Жизнь в Мариуполе шла дальше, и она шла вместе с ней – шаг за шагом, к свету.