Гетману после этого оставалось идти прямо на Москву: она была беззащитна, и невозможно было Василию устоять против поляков, но Жолкевский расчел, что можно взять ее вовсе без боя. Так советовали ему Валуев и другие русские, на челе которых был Михайло Глебович Салтыков. По их совету Жолкевский послал из передавшихся русских в Москву агентов, чтобы расположить московских жителей свергнуть Шуйского и избрать Владислава. В числе таких был Федор Суселин с товарищами. Он отправился к находившимся тогда на службе в столице смольнянам и брянчанам, дворянам и детям боярским склонять их на сторону королевича[864]. Другие[865] повезли письма к разным лицам. Жолкевский писал, что Московское государство страдает под правлением Шуйского, дела идут дурно, кровь беспрестанно льется, и обещал тишину и благоденствие под правлением Владислава, если Москва примет его к себе в цари. Такие возбудительные грамоты переписывались, ходили по рукам и разбрасывались по улицам. Царь Василий не в силах был останавливать волнения. Никто уже не боялся его. Смоленские дворяне беспрепятственно собрали свою братью дворян и детей боярских разных городов на сходку. Там открыто читалась грамота Жолкевского и толковалось о принятии в цари королевича Владислава. Все на сходке сказали, что это дело хорошее, но в записи не написано, что Владислав крестится в православную веру. Выбрали одиннадцать человек, из которых десять было смольнян, и отправили к Жолкевскому. Это число смольнян показывает, что дело это велось одною партиею, настроенною поляками; смольняне хлопотали о воцарении Владислава потому, что думали этим освободить свой город от осады и свой край от военного разорения. Посольство это прибыло в Можайск 5 июля, и на другой день Жолкевский послал в Москву двух смольнян с новою грамотою ко всем московским служилым людям, которые захотят служить Владиславу, величал их приятелями, но о важном вопросе крещения будущего царя отделался такою уверткою: «Крещение есть дело духовное; вольно патриарху со всем Освященным собором совещаться с наияснейшим королем». Московские жители подумали, что действительно теперь об этом спорить много нечего, дело состоится впоследствии, и притом Жолкевский не подавал им опасения, чтобы оно не состоялось; а между тем новые несчастные для царя Василия обстоятельства располагали их к скорейшей уступке польскому военачальнику.
Весть о поражении под Клушином дошла до Калуги, и там нашли, что будет кстати двинуться к Москве; таким образом, Москва с двух сторон увидит подле себя неприятелей, и Шуйский, как рассчитывали, не в состоянии будет удержаться и полетит с престола. Делами царика руководил Сапега, и ему стала входить мысль самому сделаться царем во всеобщей суматохе. Полчище калужское двинулось к Серпухову.
На царя Василия отовсюду находили беды, а помощи не было ниоткуда. Ратные люди, бывшие с Димитрием Шуйским, разъехались самовольно по домам. Если кое-какое войско и оставалось в Москве, то было ненадежно. Клушинская битва отнимала возможность биться с поляками; притом нужно было разделить рать: одну половину посылать на поляков, другую – на калужского вора. Делагарди из Торжка писал к Димитрию Шуйскому письмо: обвинял московских людей, что они были причиною клушинского поражения, но вместе утешал, уверял, что дело поправимо, и обещал свежие силы из Швеции, если только будет немедленно отдана Корела с уездом. В ответ на это письмо Шуйский послал к нему гонца с переводчиком и умолял поспешить на выручку Москвы от калужского вора; но гонец не застал его в Торжке. Делагарди считал опасным долго оставаться так близко к Жолкевскому, которому дал обещание не помогать Шуйскому. Он двинулся к Новгороду. Новгородцы, так недавно принимавшие его, как будто он к ним с неба спал, по выражению современного шведского историка, теперь затворили перед ним ворота и отказали ему в продовольствии. Тут-то ему привезли грамоту от Шуйского, но в то же время, как говорят, Шуйский писал в Новгород и ко всем пограничным воеводам, чтобы они не сдавали городов Делагарди. Впрочем, Делагарди, если бы и хотел, не в состоянии был помочь делу Шуйского; царь Василий никак не мог удержаться на престоле.
Все еще собирая последние силы, царь Василий, однако, отправил из Москвы войско; начальниками были царский свояк Иван Михайлович Воротынский, князь Борис Михайлович Лыков и окольничий Артемий Васильевич Измайлов. Они сошлись с крымцами, которые стояли в Серпуховском уезде: хан прислал их по просьбе московского государя на помощь. Но московские воеводы, вместо того чтоб идти против вора, сами остались в Серпуховском уезде, а выслали на войну союзных крымцев. Последние побились немного с калужским войском, воротились и перешли Оку назад. «Нельзя больше биться, нас голод одолевает», – говорили они. После этого высланные воеводы отправились себе в Москву[866].
Вор напал по следам их на монастырь Пафнутия Боровского. Там укрепления были хороши; но двое воевод, Яков Змеев и Афанасий Челищев, изменили царю Василию и впустили врагов. Третий воевода, Михайло Волконский, не был с ними в совете. Воры нежданно вошли в отворенные для них ворота, начали бить людей, столпившихся в осаде, погнались за ними в церковь. Волконский оборонял церковные двери, был ранен, в изнеможении побежал к клиросу, и там изрубили его воры. Кровь его брызнула на камень, и после сколько ни скребли, сколько ни смывали эту кровь, не могли уничтожить кровавых пятен на камне. Воры ограбили монастырь и пошли далее к Москве. Об этом событии осталось такое предание: когда тела убитых сложили в могилу и стали петь над ними панихиду, из могилы наверх выступила кровь, и потом долго, сколько раз ни служили над могилою панихиды, только что запоют «Вечную память», кровь и выступит на могиле[867].
Воровское войско дошло до монастыря Николы на Угреше. Города сдавались ему. Коломна прельстилась и целовала Димитрию крест: не послушали коломенцы своего владыки Иосифа, который их останавливал, а еще послали в Каширу и Зарайск грамоты с убеждением целовать крест царю Димитрию Ивановичу. Кашира повиновалась. Тамошний воевода, князь Григорий Петрович Ромодановский, сначала уговаривал жителей не делать этого, но его чуть не убили, и он покорился общей воле. В Зарайске воевода князь Димитрий Михайлович Пожарский не поддался целому посаду; его хотели убить; он заперся в каменном городе с немногими людьми, которые, как и он, не хотели сотворить худого дела; протопоп зарайский Димитрий благословил и укрепил его стоять и умирать за правду. В городе с Пожарским были имущества тех, которые отложились от царя Василия и хотели принудить Пожарского признать Димитрия; они поэтому поневоле должны были предложить мировую. Согласились целовать крест тому, кто на Москве будет царем: будет Москва верна Василию – ему служить, а поставят в Москве иного – и тот будет всем царем. По примеру Зарайска, Коломна отложилась от вора, так недавно ею признанного, и постановила целовать крест тому, кого Москва царем признает[868].
Вор оставил жену свою в монастыре Николы на Угреше, а сам с войском стал 11 июля под Москвою в селе Коломенском. Москва всполошилась. Москве памятно было ее положение, когда под тем же знаменем полчище стояло в Тушине. Тогда с большим трудом избавились от него, и то с помощью иноземцев, да тогда Скопин был у Московского государства. Теперь в Москве могло быть хуже. Тут вор наступает, а там поляки. Трудно защищаться против двух; было опасение, как бы оба заодно не стали. Одно средство оставалось – свести Шуйского и поладить с какою-нибудь стороною.
В это время Прокопий Ляпунов от имени покорной ему Рязанской земли послал Алексея Пешкова в Москву к брату своему Захару и также написал к боярину Василию Васильевичу Голицыну о необходимости скорее свести Шуйского. При его содействии Захар Ляпунов 17 июля собрал дворян и детей боярских за Арбатскими воротами на совещание. Там говорилось:
«Московское государство доходит до конечного разорения и расхищения. Тут пришли на него поляки и литва, а там калужский вор: с обеих сторон стало тесно. Украинских городов люди не любят давно царя Василия и не служат ему; льется христианская кровь; отец восстал на сына, сын на отца. Василий Иванович не по правде сел на царство и несчастен на царстве. Будем бить ему челом, чтоб оставил престол, и к калужским людям пошлем: пусть они своего вора оставят, и мы сообща выберем всею землею нового царя и станем тогда единомысленно на всякого врага».
Послали в Коломенское, к русским, находившимся при воре. «Сведите Шуйского, – сказали калужане, – а мы своего Димитрия тотчас свяжем и приведем в Москву».
После такого ответа толпа дворян и детей боярских отправилась в Кремль просить царя Василия, чтоб он оставил престол. Выступил вперед Захар Ляпунов, дюжий, плечистый детина, и стал говорить царю Василию:
– Долго ли за тебя кровь христианская литься будет? Ничего доброго в царстве твоем не делается. Земля наша через тебя разделилась, разорена и опустошена; ты воцарился не по выбору всей земли, ты погубил многих невинных; братья твои государя нашего, оборонителя и заступника, окормили отравою. Сжалься над умалением нашим. Положи посох свой! Сойди с царства, а мы посоветуем о себе иными мерами.
Василий вышел из себя, выхватил большой нож, который по тогдашнему обычаю носил при себе, бросился на Ляпунова и закричал: «Как ты (тут он ввернул крепкое московское слово) смеешь мне это говорить, когда бояре мне этого не говорят!»
Ляпунов погрозил ему своею мускулистою рукою и сказал:
– Василий Иванович! Не бросайся на меня, а не то – я как возьму тебя в руки, так вот тут и изотру!
– Пойдем, пойдем, – сказали бывшие в толпе Иван Никитич Салтыков и дворянин Хомутов, – объявим народу!
Они вышли из Кремля на Красную площадь. Ударили в колокола. Захар Ляпунов с Салтыковым и Хомутовым взошли на высокое Лобное место и стали приглашать бояр, патриарха, духовных, дворян, детей боярских и весь православный народ на всенародное собрание за Серпуховскими воротами. Хоть Красная площадь была не мала, но полагали, что народа будет так много, что он на ней не поместится; хотели, чтобы как можно поболее русского народа приняло участие в этом важном деле, и потому выбрали место для народного сборища за городом в поле.
Народ отовсюду повалил за Серпуховские ворота. Съехались туда бояре. Прибыл и патриарх. Там говорили:
«Наше Московское государство дошло до конечного разорения. Мы – словно овчарня, когда на нее волки нападут! Бедных православных христиан душат без милости, и никто не обороняет нас, никто не хочет помочь нам! Вот три года четвертый на царстве сидит Василий Шуйский; неправдой он на царство сел, не по выбору всей земли, и оттого нет на нем Божия благословения, нет счастья на земле. Сотни тысяч душ погибло напрасно! Как только братья его пойдут на войну, так и понесут поражение; сами прячутся в осаде, а ратные люди разбегаются. Православные христиане! Те наши земляки, что в Коломенском с вором, согласны своего вора оставить и быть с нами в соединении, если мы Шуйского отставим. Собирайтесь на совет, как бы нам Шуйского отставить, а вместо него выбрать всею землею государем того, кого Бог нам укажет!»
Тогда было так мало охотников стоять за Шуйского, что в собрании не произошло смятения и большого разногласия. Об избрании Владислава, кажется, в то время и не заикнулись, во-первых, потому, что простой народ боялся поляков; во-вторых, потому, что тогда еще, уничтоживши вора, можно будет соединить Русскую землю и дать полякам отпор. Потачка польским замыслам только тогда стала неизбежна, когда со сторонниками вора сойтись было нельзя. Патриарх, вообще не любивший Шуйского, удерживал несколько толпу: его призвание, как первопрестольника Русской церкви, побуждало его сохранять существующую власть, но и он не слишком настаивал. Порешили идти к царю и бить ему челом от всего мира, чтобы оставил царство. Патриарх уехал из собрания. Бояре отправились к царю. Вперед выступил свояк царя Василия, Иван Воротынский, и говорил:
«Вся земля бьет тебе челом, царь Василий Иванович, оставь свое государство ради междоусобной брани, чтобы те, которые тебя, государь, не любят и служить тебе не хотят и боятся твоей опалы, не отстали от Московского государства, а были бы с нами в соединении и стояли бы за православную веру все заодно».
Царю Василию теперь ничего не оставалось, как повиноваться. Та же сила, которая его возвела на царство, теперь объявляет ему, что не хочет видеть его на царстве. Он положил свой посох и переехал из царских палат в свой княжеский дом. Венец, бармы, скипетр, все принадлежности царского чина взяли в казну. Временное правительство поручено, по обычному порядку, Боярской думе, где председательствовал князь Федор Иванович Мстиславский, старший по роду между боярами[869].
На другой день, 18 июля утром, москвичи толпою вышли к Данилову монастырю и отправили посольство в коломенский стан. «Мы своего Шуйского свели с престола, – говорили послы, – мы клятвенное слово свое совершили; теперь ведите к нам в Москву своего вора».
Русские сторонники вора расхохотались и сказали: «Дурно, что вы не помните крестного целования вашему государю, а мы за своего помереть рады».
Москва заволновалась, когда принесли туда такой ответ. Москвичам стало стыдно, что их так одурачили и посрамили. Многие стали жалеть о Шуйском. Прежде надеялись, что если его не будет, то и вора не будет, а теперь вышло, что царя в Москве нет, а вор продолжает с прежними силами стоять под столицею. Дошло это до сверженного царя. Он тотчас послал денег раздавать стрельцам, которых в Москве было тысяч до восьми, чтобы с их помощью захватить престол.
Тогда ясно показалось, что, за невозможностью уничтожить вора, приходится склониться к полякам; а чтоб Шуйский не мешал и не творил смуты, надобно было с ним разделаться.
19 июля Захар Ляпунов подобрал себе товарищей; в числе их были Иван Никитич Салтыков, Петр Засекин, князь Туренин, князь Василий Тюфякин, князь Федор Мерин-Волконский; подговорили иеромонахов из Чудова монастыря, пришли в дом Шуйского, разлучили его с женой, ее увезли в Вознесенский монастырь, а ему объявили, что следует постричься. «Люди московские! – говорил он. – Что я вам такое сделал, какую обиду учинил? Разве за то, что воздал месть тем, которые содеявали возмущение на святую нашу православную веру и тщились разорить дом Божий, разве за то, что мы не покорились Гришке-расстриге и его богомерзким советникам?» Речь его не разжалобила никого. Ему повторили, что он должен постричься. Василий наотрез сказал, что не хочет. Тогда приказано было иеромонахам совершать обряд пострижения. Когда по обряду спрашивали постригаемого, желает ли он, Василий громко кричал, что не хочет, а стоявший близ него боярин (по одним известиям, князь Тюфякин, а по другим – князь Туренин) произносил за него обещание, Ляпунов же крепко держал Василия Шуйского за руки, чтоб он не отмахивался. Его насильно одели в иноческое платье и отвезли в Чудов монастырь в закрытом каптане. В то же время в Вознесенском монастыре постригли супругу его, царицу Марью Петровну.
Патриарх не признавал Василия в иноческом звании: он говорил, что теперь иноком стал тот, кто за царя Василия отрекался от мира и изъявил желание принять иночество.
Так окончилось царствование Василия[870].
Тогда вспомнили московские люди о видении, которое несколько месяцев назад было, как говорили, в Архангельском соборе. В полночь с четверга на пятницу, в той церкви, где покоились московские князья и цари, слышан был плач великий, слышалось чтение 118-го псалма и пение вечной памяти. Плачем началось, с плачем затихло. Этот плач в царской усыпальнице предвещал низвержение Шуйского и грядущие затем бедствия, постигшие Русскую землю в эпоху, которую русский народ удачно прозвал «московским разорением».