Много мифических образов создалось народными поверьями, однако все они, несмотря на свой антропоморфизм, более или менее сливаются с различными частями природы неодушевленной, со стихиями огня, света, воды; все они более или менее удалены от человека. Не так представляет себе народ ведуна и ведьму. И тот и другая не являются в недоступной таинственности, напротив, простолюдин их близко знает и входит с ними в частые столкновения; он даже укажет на известные лица своей деревни как на ведуна и ведьму и посоветует их остерегаться. И ведун, и ведьма живут между людьми и ничем не отличаются от обыкновенных людей, кроме небольшого хвостика. Всякое село имеет своего ведуна; на Украине верят, что нет деревни, в которой не было б ведьмы[1]. К ним прибегают в беде и просят помощи и советов. Если им и приписывают часто злые, враждебные действия, то во многих случаях ведун и ведьма для крестьянина необходимы: помощь их вполне удовлетворяет пониманию и требованиям простого человека. Рассматривая ближе народные верования, нельзя не заметить, что в данном случае враждебный характер есть также результат позднейшего влияния, как это замечается и относительно других поверий. В язычестве ведун и ведьма имели благое чистое значение, которое прекрасно раскрывается и филологическими данными, и многими остатками древнейших верований в народном быту.

Слова ведун и ведьма, вместе со словами ведовство, ветьство, ведомый, происходят от глагола ведать, точно так, как синонимические им слова знахаря и знахарки происходят от глагола знать. От одного корня с словом ведать происходит и слово вещать, что особенно видно из сложных по-ведать и по-вещать (по-вестить), имеющих тождественное значение. Если станем рассматривать значение тех слов, которые происходят у славян от корня вед, вет (вит), вящ, то увидим, что все эти слова имеют близкую связь и что объяснение их кроется в языческих преданиях народа. Слова эти создались в эпоху языческого развития и послужили первоначально для выражения религиозных представлений. В словах ведать, вещать (вечать), вече (народное собрание, суд), вещба, вещун (вещунья), ветия (вития), весть, вещий, предвещать (предсказывать), предвозвещать – заключаются понятия[2]: предвидения и прорицаний, сверхъестественного знания, свободной поучительной речи и суда. Слова вещий, вещун, означающие в современном языке умного, говорливого и проницательного, в древнем языке имели преимущественно значение религиозное, сверхъестественное. У Всеслава, рожденного от волхования и обращавшегося в различных животных, – вещая душа была в теле[3]. Летописец, рассказывая, что В. Князь Олег был прозван вещим, прибавляет: «бяху бо людие погани и невеголоси»[4]. Оба эпитета и поганый, и невеглас старинными памятниками употреблялись для означения всего языческого, не просвещенного христианством. Ясно, что слово вещий имело религиозный смысл. Этим эпитетом наделен в «Слове о полку» Боян; персты его также названы вещими[5]. Ведуна народ считает тождественным колдуну; ведовство и ветьство – значат волшебство, колдовство; колдуньи в летописи и старинных памятниках называются вещими женками, бабами кудесницами и женами чаровницами[6]. Таким образом, понятия ведун и ведьма (ведунья) имеют несколько синонимических выражений. Кудесник[7], по объяснению Памвы Берынды – чаровник, происходит от слова кудеса (чудеса – чудо, чудный и чудесный, т. е. таинственный, непостижимый). Кудеса теперь означают святочные гаданья, игры и особенный обряд, представляющий остаток древнего жертвоприношения очагу. Чаровник[8] – чара, чаровать, чарующий, очаровательный: все эти слова указывают на смысл религиозный. Чарами в народных поверьях обозначаются особые таинственные обряды, совершаемые для отогнания нечистой силы, излечения болезней, напущения на врага бедствий и т. п. Колдовством теперь называют совершение чар и произнесение заговоров (зa-говорить то же, что за-вещать), следовательно, все то, что составляло принадлежность древнего богослужения, ибо чары и заговоры представляют остатки языческих жертвоприношений, очищений, мольбы, гаданий, врачевания и предсказаний. Ко(а)лдун, колдовство[9] происходят от славянского корня колд, калд, клуд, куд и означают сожжение (жертвоприношение), очищение и того, кто совершает жертву и очищение[10]: филология здесь вполне подтверждает то народное понятие, какое составилось о колдовстве. Наконец, остается еще один важный синоним словам ведун и кудесник, это – волхв, слово, часто встречающееся во «Временнике» Нестора[11], упоминаемое до сих пор в лубочных сказках и уцелевшее в некоторых провинциальных наречиях[12]. Волхв – völho от снкр. валг – светить, блистать, как слово жрец от жреть, гореть. Отсюда видно, что слово волхв синоним слову жрец; но последнее представляет славянскую форму, а первое есть имя индоевропейское, следовательно, древнейшее. Слово волхв указывает, следовательно, на поклонение свету и на жертвоприношения[13]. Таким образом, из рассмотрения слов, синонимических ведуну и ведьме, находим, что в словах этих лежат понятия сродственные, которые в язычестве имели смысл чисто религиозный, именно понятия: таинственного, сверхъестественного знания, предвидения, предвещаний, гаданий, хитрости или ума, красной и мудрой речи, чарований, жертвоприношений, очищений, суда и правды и, наконец, врачевания, которое сливалось в язычестве с очищениями. В Вологодской губ. вещетинье значит лекарство; в одной старинной песне жена, притворясь больной, посылает своего мужа: «Ты поди дохтуров добывай – Волхви-то спрашивати»[14]. Все приведенные нами названия самым значением своим указывают на служителей божества; названия эти составились как обозначение тех или других особенно наглядных признаков языческого богослужения: кудесник и чаровник указывают на таинственность, сверхъестественную силу, творчество; колдун, волхв и жрец – на служение божествам света, жертвоприношения и очищения; наконец, ведун и знахарь обнимают собой более широкий круг понятий, потому что в корне этих названий лежит ведение, знание. В языческую эпоху народного развития ведение понималось как чудесный дар божества; весь объем понятий сосредоточивался в умении понимать таинственный язык обожествленной природы, наблюдать и истолковывать ее явления и приметы. Ведение это было высшей премудростью: оно тесно соединяло человека со священными стихиями воды, огня, света, над которыми гадали и предсказывали, которым молились и приносили жертвы, и силой которых раскрывали правду (судили) и совершали очищения. Под понятие ведения подходили все религиозные обряды: это было полное знание языческого богослужения и его значения в разных случаях жизни.

Филологические указания не только вполне подтверждаются поверьями и преданиями народными, но в них получают еще более определительности и ясности. Поверья и предания предоставляют нам в данном случае такие интересные подробности, которые живо воссоздают эпоху давнопрошедшую, старину незапамятную. «Волсви и бабы кудесницы богомерзкая и множайщая волшебствуют», – говорит одна старинная рукопись[15]. Колдуны, ведьмы, знахари и знахарки до сих пор еще занимаются в разных местах обширной Руси очищениями и врачеваниями, что одно и то же. Болезнь народом рассматривается как нечистая сила, которая после очищения водой и огнем, как стихиями священными, светлыми, спешит удалиться. Народное лечение основывается главным образом на окуривании, сбрызгивании или умывании и дуновении, причем произносятся на болезнь заклятия[16]. Колдуны и колдуньи только и могут прогонять нечистую силу; а потому их призывают для унятия кикимор, чужого домового и разных враждебных духов, поселившихся в какой-либо избе. Они обмывают притолки от лихорадок, они объезжают с различными обрядами поля, чтобы очистить их от всяких гад и насекомых[17]. Колдуны и знахари необходимы при свадебных обрядах; они защищают молодых и весь свадебный поезд от нечистой силы и чар. Нечистая сила, враждебная жизни, особенно гибельно действует на молодую чету, ибо брак есть источник для развития новой жизни. Оттого-то молодых более всего надобно беречь от нечистой силы; воротясь от венца, они переезжают через куль зажженной соломы и таким образом очищаются от всего злого, враждебного; спальню молодых объезжает конюший с обнаженным мечом во всю первую ночь. Но этого мало. При всякой свадьбе необходим колдун, который бы сберегал молодых от всякой порчи. В Пермской губернии при невесте всегда находится знахарка, а при женихе – знахарь. Знахарь едет впереди свадебного поезда, сопровождающего молодых к венцу, – с озабоченным лицом, озираясь по сторонам и нашептывая: это значит, что он борется с нечистой силой, которая строит молодой чете козни[18]. К волхвам даже приносили детей, и они давали им языческие имена и навязывали ладанки, амулеты (наузы), которые служили предохранительным средством против всякого сглаза, чар и влияния нечистой силы. В окружной Царской грамоте 1648 года сказано:

«а иные люди тех чародеев и волхвов, и богомерзких баб в дом к себе призывают и к малым детям, и те волхвы над больными и над младенцами чинят всякое бесовское волхование».

В Слове св. Кирилла о злых духах проповедник восстает против того же обычая:

«а мы ныне (говорит он) хотя мало поболим, или жена, или дитя, то оставльше Бога, ищем проклятых баб чародейц, наузов и слов прелестных слушаем», баба «начнет на дети наузы класти, смеривати, плююще на землю, рекше беса проклинает… творится дети врачующе»[19].

Вообще, во всех трудных случаях жизни, когда приключится беда, нападет на сердце кручина, случится дома пропажа (например, украдут корову или отгуляет лошадь и т. п.), угрожает ли ненавистный враг, – во всех этих случаях крестьянин просит совета у колдуна и ведьмы и прибегает к их помощи[20]. Колдун и ведьма, по народному убеждению, тотчас отгадывают вора и открывают потерянную вещь. И колдун, и ведьма занимаются гаданиями и предсказаниями. Краледворская рукопись говорит, что Кублай сбирал чародеев и знахарей, и те ему гадали: достанется ль его войскам победа или нет? В. Кн. Олег спрашивал у волхвов, от чего он умрет? Один волхв отвечал ему: «Князь, ты умрешь от любимого коня». Рассказавши о том, как сбылось это предсказание, летописец прибавляет: «сe же дивно есть, яко от волхования сбывается чародейством». Тот же дар предвещания имели и все другие волхвы, о которых упоминает летописец: все они предсказывали будущее[21]. Заговоры, эти обломки языческих молений, главным образом произносятся знахарями и знахарками. В заговорах делается обращение к божествам света; тот, кто произносит их, умывается росой и становится на восток солнца красного[22]. Силой заговоров знахари и знахарки уничтожают кручину, прогоняют болезнь, изменяют злобу на любовь, умиряют несчастную любовь, ревность и гнев, вызывают сочувствие и проч.[23] Колдуны и ведьмы собирают таинственные чудодейные травы и коренья, приготовляют целебные мази и снадобья; в сказках они являются владетелями живой и мертвой воды, ковра-самолета, чудесных коней[24]. Все рассказанные нами предания и поверья очень ясно указывают, что некогда колдуны и ведьмы, и именно в язычестве, имели значение не только благотворное, но и богослужебное, т. е. по преданиям и поверьям – они являются служителями богов светлых, чистых.

Выше мы указали связь имен ведуна и ведьмы со словами вещать, предвещать, заговаривать. Такая связь основанием своим имеет языческие религиозные убеждения, некогда жившие в славянине. Богослужение его главным образом выражалось в мольбе и предвещаниях, которые сопровождали собой и жертвоприношения, и гадания, и очищения, и игрища[25]. Остатки этих старинных молений и предвещаний уцелели в заговорах, заклятиях, загадках и некоторых народных обрядовых песнях. Священное значение речи, обращенной к божеству или поведающей волю божества, требовало выражения торжественного, стройного; с другой стороны, все народы, на первоначальных, младенческих ступенях своего развития, любят песенный склад речи, который звучнее, приятнее говорит слуху и скорее напечатлевается в памяти. Первая молитва у всякого народа была и первым песнопением; в заговорах и заклятиях до сих пор замечается метр и народная рифма; то же должно сказать о загадках и некоторых старинных пословицах и поговорках[26]. Вот почему песни получили для народа священный характер; происхождение их приписано божественной силе. По мнению украинцев, песни не слагаются народом; но когда заиграет море, из его вод выходят морские духи и поют песни; люди приходят к берегам и учатся у них. Словаки поют:

Зпеванкы, где сте са вы взалы,

Чи сте з неба подлы, чи сте раслы в гаи?

В чешской старинной песне Славой говорит брату:

Добраго певца и боги любят,

Пой – от них поешь ты песни[27].

Иоакимовская летопись говорит о жреце Богомиле, что он сладкоречия ради наречен Соловей[28]. То же название соловья «Слово о полку Игореве» дает певцу Бояну[29]: «о Бояне, соловию старого времени!». Боян налагал на струны свои вещие персты: «они же сами князем славу рокотаху»[30]. Боян был вместе и певец, и музыкант: в это отдаленное время песня и музыка сливались; и та и другая взаимно дополняли себя и равно были необходимы при языческом богослужении. Боян был народный певец – музыкант, слагатель песней, подобно теперешним бандуристам, кобзарям (у малороссиян) и слепцам-музыкантам (у сербов), которые ходят по селениям и на играх, торжищах и многолюдных собраниях распевают народные думы, наигрывая в то же время на бандуре, кобзе и гуслях[31]. О таком же певце говорит «Слово о полку», воспоминая о Святославовом песнотворце старого времени, а Краледворская рукопись – рассказывая о Забое. Забой был и певец, и музыкант, и защитник богов, и жертвоприноситель; песнь Забоя говорит о богах. С песней соединялась не одна музыка, но и пляска. Хоровод (коло), и теперь напоминающий своей формой, местом и временем совершения отдаленную языческую старину, соединяет в себе и пляску, и пение в одно и то же время. Славяне издавна слыли народом, любящим песни и пляски – и недаром. Они все воспевают: и рождение, и свадьбу, и похороны; все игры их непременно сопровождаются песнями и пляской, так что составилось выражение: играть песни[32]. Связь песни с обрядами и играми прямо свидетельствует за их религиозно-богослужебное начало и значение. Песни и пляска тем более были необходимы для языческого богослужения, что это последнее требовало пиров, на которых вкушали от жертвенных яств и напитков, требовало игрищ, которыми выражалось торжество светлой силы жизни. Вот почему в старинных песнях заключилось так много языческих преданий, почему в них вся природа является одушевленной, грустит и радуется: месяц, солнце и звезды, орлы, соколы и вороны, деревья и пр. – все живет полной жизнью[33]. Песня, как и заговор, получила у славянина чудесную, чародейную силу, которой боги вызываются на помощь и покровительство. В Ипатьевской летописи рассказывается об одном гудце, песни которого имели такую же силу, как зелье. Славяне приписывали песням целебное свойство от всех болезней и душевных недугов[34]. Музыка у всех народов, в их первоначальном быту, считалась даром светлых божеств: они-то научают этому сладостному искусству. Лужицкое gusslowasch – колдовать, gusslowar – колдун и польское gusla – колдовство сродни с нашим словом гусли[35]. Певцы, скоморохи воссылали мольбы, произносили заклятия и заговоры, делали предсказания. Оттого-то Боян, внук Велесов, назван вещим, смысленным[36]. Такое значение песни, музыки и пляски объясняет, почему христианство посмотрело на них так неприязненно, назвало их бесовским делом. В песнях, музыке и пляске оно справедливо видело остатки язычества[37]. В стихе о Страшном суде поется, что грешникам, осужденным на вечную муку, будет сказано: «вы в гусли-свирели играли, скакали, плясали, все ради дьявола». На лубочной картине, изображающей скомороха, встречаем знаменательную надпись: «Бог создал – иерея, а дьявол – скомороха». Сопоставление скомороха с иереем прямо указывает на богослужебное значение первого во время язычества[38].

Все рассмотренные нами данные приводят к тому заключению, что у славян были свои служители богов – и мужчины, и женщины, и ведуны, и ведуньи. Но какое они имели значение среди славянских общин? Составляли ль особенный класс или нет? Какое занимали место в совершении религиозных обрядов? К какой эпохе, наконец, надо отнести появление этих лиц – в истории славянского язычества?

Отправление богослужения и приношение жертв первоначально принадлежало главе рода или семьи, следов., старшим, будут ли это мужчины или женщины – все равно[39]. С перенесением верховного значения родоначальника на князей отправление богослужения перешло к этим последним, разумея богослужение общинное, публичное. Родоначальники отдельных родов и даже отцы семейств удерживали по-прежнему свое священное значение, но только в кругу своего отдельного рода и семьи. Но верховным жрецом, священнослужителем для целой общины, соединившей в себе многие племена и роды, был князь, хотя он и обязан был решать все религиозные вопросы сообща со стариками.

Отсюда объясняются слова Нестора о совещании Владимира Великого со старцами и боярами относительно изменения веры, о приговоре старцев бросить жребий на отрока и девицу – для принесения богам в жертву. Вместе с постепенным развитием общинного быта у славян, вместе с утверждением княжеского управления необходимо начинает развиваться и публичный характер их богослужения, празднеств и игрищ религиозных. На игрища и празднества роды начинают сходиться «межи селы» и совершают их вместе; божества, воплотившиеся в образы человеческие, изображаются в истуканах (кумирах), которые поставляются на открытых для народного поклонения местах. В это время становится необходимым, чтобы выделились из общей массы народа люди, которым можно бы было вверить надзор за чистотой священных мест и охранение кумиров от внешних физических влияний. Сверх того, к той эпохе языческого развития, когда богослужение начинает принимать характер общественности, публичности, относится начало затемнения мифов и образование таинственного религиозного языка. Прежде и миф был общедоступен, и язык, которым выражался его смысл и его соотношения с другими мифами, – для всякого понятен. И когда божества из простых явлений природы облекаются в человеческие формы, получают субъективность и все человеческие страсти и побуждения, тогда миф затемняется и те выражения, которые понятны в приложении к простому явлению природы, делаются загадочными в отношении к его персонификации. Язык религиозный принимает характер таинственный: является заговор и загадка. Знать смысл мифов язычества, понимать язык заговоров и загадок уже не могут все, а только некоторые избранные, посвятившие себя этому священному ведению, знанию. Мало-помалу, путем чисто фактическим, начинают выделяться из народа люди, одаренные большими способностями и пользующиеся потому бо́льшим влиянием. Действуя более или менее под религиозным увлечением, они являются народными учителями и предвещателями: им понятен смысл древних мифов и религиозного языка, они в силах разгадывать и объяснять всякие приметы и гадания, они знают таинственную силу трав и очищений, они могут совершать все чародейной силой заговора. Это ведуны и ведуньи, волхвы или кудесники и кудесницы. В народе рождается убеждение, что они, как близкие к божествам и понимающие их знамения, одарены даром предвидения, знают волю богов и могут открывать правду. Ведун, следовательно, есть тот, кто более знает религиозные тайны, кто дарованиями своими (умом, речью, поэтическим даром) возвышается над всеми другими. К подобным вещим людям и начинает прибегать народ в нужде для испрошения помощи и совета. Помощь ведуна и ведуньи состояла в том, что они возносили богам молитвы и приносили жертвы, ибо им известна была могучая сила мольбы (впоследствии – заговоров, нашептываний и заклятий), жертвы (впоследствии – чар) и связанных с ними очищений. Ведуны нисколько не мешали религиозно-богослужебному значению родоначальников; те и другие не исключают взаимно себя и одинаково пользуются народным уважением, тем более, что первоначально ведуны выделяются из числа тех же стариков, начальников родов и семей и особенного класса не составляют. За такое положение говорят даже современные представления колдуна и ведьмы и все предания и поверья, имеющие соотношения с древним языческим богослужением. В народе даже существует убеждение, что тайная наука волшебства хранится в семействах, передаваясь из рода в род, от отца к сыну[40]. Первое известие о волхвах-кудесниках находим в летописи, в рассказе о княжении Олега; следовательно, появление волхвов совпадает с известием о кумирах. Впоследствии из волхвов должно было образоваться сословие жрецов, в том смысле, как мы теперь понимаем это слово. В старинном нашем языке слово жрец было известно. Кирилл Туровский говорит в одном «Слове»: «не окропиша его завистивии жьрци», Иоакимовская летопись также упоминает о жрецах[41]; но как понимать эти места? Жрец здесь – особенное название волхва, и ему принадлежало то же значение, что и волхву. Приписывать нашим славянам отдельное сословие (класс) жрецов, как это было у других народов, имевших вполне развитую мифологию, не позволяют все достоверные известия о их быте. Филологически слова жрец и волхв – тождественны; оба они указывают только на одну сторону языческого богослужения, на служение огню и сожжение жертв[42], как другие синонимические названия указывают на другие стороны богослужения. Впрочем, колдун также означает жертвоприносителя; а кудесами называются: а) коляда, праздник, в который совершалось заклание свиньи, и б) жертва домовому. С большим развитием публичного характера в языческом богослужении славян волхвы могли бы усвоить себе религиозное значение исключительно и образовать отдельное сословие (класс); но такой переворот в религии требовал медленного, долгого процесса, который далеко не успел совершиться, когда появилось на Руси христианство. Вообще, надо заметить, что конечное развитие язычества у нас представляется в тех неустановившихся формах, которые прямо говорят об его переходном состоянии из религии отдельных родов и племен в религию публичную, общинную.

Колдуны до сих пор пользуются в народе большим уважением; на пирах им принадлежит первое место; их более других стараются угостить и употчивать[43]; народ охотно прибегает к их помощи и совету. Тем не менее поверья о колдунах и колдуньях в течение многих столетий должны были во многом измениться, утратить свою прежнюю доступность и слиться с многими поверьями позднейшего образования, искусственность которых обличает их недавность. Таково, например, различие ведьм на природных и ученых[44]. Все приведенные выше названия в народе часто заменяются одно другим, но иногда и различаются; так, уверяют, что ведьма не то, что ворожея и чаровница. Причина такого различения заключается в том, что самое название ведьмы, а равно и колдуна, потеряло прежнюю ясность; с этим именем для народа соединились все остатки языческих поверий и тот враждебный характер, который придан им в христианскую эпоху; между тем бабы-ворожейки, бабы-лечейки удержали за собой только общедоступное благотворное значение ведьмы: они врачуют болезни и отгадывают скрытое. Поэтому самые загадочные предания и поверья соединены с представлениями ведьмы и колдуна (ведуна); все эти предания и поверья имеют чисто мифическое значение, и, рассматривая их, мы еще более убедимся в сделанных уже нами выводах.

Народные поверья приписывают ведьмам и колдунам: 1) полеты на Лысую гору, 2) скрадывание светил и доение коров и 3) превращения. Прежде, нежели станем рассматривать эти поверья, укажем на то, как представляет себе народ ведунов и ведьм. Ведуны представляются стариками, ведьмы – и старухами, и молодыми. Старых женщин часто в брань называют ведьмами; но в народе ходит также сказание о трех сестрах – девицах, которые поведмились (сделались ведьмами) и стали творить чудные дела. Вообще, о ведьме говорят, что она или старуха незапамятных лет, или молодая красавица[45]. Такое представление сделается совершенно понятным, если вспомним, что языческое богослужение и жертвоприношения совершались старшими в роде, стариками и старухами и что во всех религиозных обрядах девы принимали живое и непременное участие. Священно служебное значение старейших вполне объясняется родовым, патриархальным бытом славян, а священно служебное значение дев – самим характером язычества, которое выше всего поставляло творческую силу молодости, красоты и плодородия и которое обожало красную девицу зорю и самое Солнце первоначально представляло в образе юной и прекрасной женщины. Полнота девственных сил, обещающих развитие новой, юной жизни, не могла не вызвать особенного уважения и сочувствия. У западных славян были жрицы – старые женщины и девы[46]. Что у нас девы имели религиозное освящение и участвовали в богослужении, это свидетельствуется всеми игрищами и старинными обрядами: так, на Красную горку девицы встречают солнце с хлебом и песнями[47]. Песни народные приписывают девицам чародейную силу: они могут оборачиваться и составлять таинственные зелья. Особенно любопытна песня о том, как девица составляла зелье; песня эта сохранилась во многих вариантах и подробно передает этот волшебный обряд:

В Краледворской рукописи рассказывается: когда явилась княжна Любуша в белой одежде и села на отчем столе, среди собранного веча —

В подлиннике: «две вегласны деве, выучене вестьбам»[49]; вегласный[50] и вестьбы (от вещать, вещий) – слова, имевшие чисто религиозное значение. Ясно, что здесь говорится о девах-ведуньях. Суд в эпоху языческую имел значение религиозное и совершался в священных местах; суд водой и огнем, о котором говорит и приведенное сейчас место Краледворской рукописи, был суд Божий: огонь и вода – стихии священные, обоготворенные. Жребий и рота, употреблявшиеся в древнем суде, были также обряды религиозные. Служители божества, которым была ведома сила священных стихий, которые гадали и предсказывали[51], также открывали и правду, и кривду. В наших памятниках также есть следы, что в старину суд совершался в местах, освященных присутствием божества[52]. Самая княжна Любуша соединяла в руках своих власть судебную и религиозную; белая одежда ее указывает на священное значение[53]. Ведьмы, по нашим преданиям, ночью появляются в белых распущенных сорочках.

По ночам ведьма обыкновенно расчесывает по плечам косы, надевает белую рубашку, садится верхом на помело (веник, ухват, лопату, кочергу, метлу), заваривает в горшке зелье и вместе с дымом очага уносится в трубу на вольный свет. Так отправляется она портить молодцов и девиц, доить чужих коров, гулять на Лысую гору. У ведьмы всегда хранится чудодейственная вода, вскипяченная вместе с пеплом от купальского костра: когда она захочет лететь по воздуху, то обрызгивает себя этой водой и тотчас уносится, куда захочет[54]. Но главные полеты ведьм бывают два раза в году, на Лысую гору (или чертово беремище). На Лысую гору летают не одни ведьмы, но и колдуны (также на помелах, метлах, лопатах), и бабы-яги[55], и нечистая сила (черти)[56]. Если схватиться за ведьму, когда она сбирается лететь, то она вынесет вместе с собой на место их сборища. Полеты колдунов и ведьм совпадают с двумя главнейшими празднествами язычества: Колядой и Купалой. Зимний праздник Коляды приурочен теперь ко времени от Рождества до Крещения, потому что праздник Овсень есть продолжение Коляды. С 26 декабря, когда начинаются бесовские потехи и нечистые духи посещают землю, ведьмы летают на Лысую гору на шабаш и сдружаются там с нечистой силой; 1 января ведьмы заводят с нечистыми духами ночные прогулки[57], а 3-го, возвращаясь с гулянья, задаивают коров; следовательно, деятельность их главным образом обнаруживается на Коляду и в ближайшее к этому празднику время. 18 января ведьмы уже теряют память от излишнего веселья: это последний день зимнего гульбища. В ночь на 24 июня колдуны и ведьмы во множестве собираются на Лысую гору; здесь они совещаются на пагубу людей и домашних животных[58]. Такая связь полетов колдунов и ведьм с двумя главными и сходными по значению праздниками яснее всего говорит за религиозно-богослужебный смысл этих полетов. Собрание колдунов и ведьм, их шабаш, есть мифическое представление древнего языческого богослужения, которое совершалось с особенным торжеством. Праздники Коляды и Купалы совпадают с поворотами солнца. На Коляду, когда месяц встречается с ясной зарей, когда петухи рано запевают, приветствуя восходящее солнце, празднуется возврат этого божественного светила[59]; на Коляду гадают о будущем урожае и будущей жизни, поют обрядовые песни; в незапамятную старину на Коляду приносили в жертву козла и свинью[60]. В Иванов день бывает тоже встреча солнца, которое, как невеста убранная и украшенная, выезжает навстречу своему жениху-месяцу; это праздник полного развития сил природы, праздник жертвоприношений и очищений. В это время собирают таинственные травы, гадают и поют эту знаменательную песню:

На Лысой горе собираются колдуны, ведьмы и бабы-яги – лица, которым предания придали все, относившееся к языческому богослужению: ворожбу, гадание, врачевание и проч. Баба-яга, по свидетельству народных сказок, знает будущее, предвещает, подает благие советы[62]. Собрание колдунов и ведьм указывает на появление общественных празднеств, на которых роды и племена соединялись вместе и сообща совершали религиозные игрища. То же подтверждается современным празднованием Коляды и Купалы, которое совершается целой деревенской общиной. Колдуны и ведьмы летают на гору, которая лежит у Киева. Киев был главный город язычества, в нем жил великий князь, в нем стояли кумиры; понятно, почему ведьме придается эпитет: старой Киевской[63]. Горы у славян-язычников были священными местами жертвоприношений и игрищ. Кумиры Перуна и других богов стояли на холму[64]; здесь приносили жертвы «и осквернися кровьми земля Руска и холм от». В Новгороде кумиры были поставлены над Волховом. Исцеленный Христом человек говорит, в Слове Кирилла Туровского, жидам: «чили на высокыя холмы хощете мя повести, идеже вы своя дети бесом закаласте?»[65]. У других славянских племен купальские и соботские огни разводятся по горам[66]. Старинные географические названия гор прекрасно подтверждают некогда священное их значение. Ходаковский приводит пятнадцать названий «Лысая гора» в славянских землях; почти у всех славян есть свои священные красные, русые, червонные, гремучие, черные и поклонные горы. Существуют городища: лысец, лысково, лысины, лысцово, гремячая гора, ясна гора, черногоры, черногорка, змеища гора и т. п.[67] Эти названия – знаменательны: красная (ясная, русая, червонная) и черная горы говорят о поклонении божествам светлым и темным; в одной песне поется:

До сих пор на красных горках встречаются у нас весна и солнце с хороводными песнями и приношением хлебов. Горы гремучие, змеища[69] свидетельствуют об особенном поклонении молнии. Труднее объяснить значение Лысой горы. Есть выражение: Лысый бес. Лысый, собственно, значит открытый, голый: лысая гора, т. е. такая, возвышенность которой открыта, на ней нет ни жилья, ни растительности; следовательно, она представляет место, удобное для религиозных игр и обрядов. Вокруг священных гор росли заповедные леса; около Киева, по известию Нестора, «бе бор велик». Воймир, в чешской песне, сожигал жертву у горы, близ темной дубровы:

Эту гору полюбили боги[70].

Но вершина горы необходимо должна быть открытой. В нашем народе существует поверье: где ведьма полюбит гору, там не скоро поселятся люди[71]. Это поверье понятно. Гора, на которой совершались религиозные игры и обряды, была священная; к ней чувствовали особенное благоговение, и она нисколько не назначалась к заселению. Даже в христианскую эпоху к такой горе, сделавшейся нечистой, приближались со страхом. Два раза в году на горах совершались особенно торжественные обряды жертвоприношений, очищений, мольбы, игрищ; о них запомнил народ и облек их в мифическую форму.

Колдуны и ведьмы летают на помеле, ухвате и проч., уносясь в трубу вместе с дымом. Верование в полеты колдунов и ведьм должно находиться в тесной связи с их превращениями. Обращаясь в сокола, лебедя и проч., колдуны и ведьмы свободно летают по поднебесью. Труба есть необходимая принадлежность домашнего очага; она дает возможность совершаться горению и служит проводником дыму. Труба – единственный путь для сообщения священного охранительного огня с небом; этим священным путем посещает избу славянина вся божественная сила: в трубу летает и огненный змей, в трубу заглядывают нечистые духи, желая повредить человеку[72]. Помело, кочерга, ухват, лопата, веник – все атрибуты очага и потому предметы священные в язычестве: помелом (веником) выметается из печи зола; когда приносят в жертву домовому петуха, то кровь его выпускается на голик, который получает таинственную силу[73]; веник употребляется при народном врачевании; кочергой разгребаются уголья, разбиваются головни; ей ударяют бадняк на Коляду, с мольбами на счастье и плодородие; лопатой сажают в печь хлебы. Все эти атрибуты очага получили в глазах язычника религиозное значение и были первыми орудиями при его жертвоприношениях (особенно очагу) и богослужении. Не одни колдуны и ведьмы ездят верхом на помеле, ухвате и проч.; подобное действие до сих пор соблюдается при совершении некоторых особенно важных обрядов, видимых остатков язычества. Так, при опахивании, когда изгоняется нечистая сила смерти, одна старая женщина едет впереди на помеле, в одной сорочке и с распущенными волосами. Ее окружают женщины и девицы с ухватами, кочергами, помелами, косами и серпами, которыми они машут по воздуху, вертясь в исступленной пляске и с диким криком проклиная смерть. Затем нагая женщина везет соху, которой проводится заветная черта круга; и ее тоже окружают женщины и девицы, одни несут зажженные лучины, другие – сильно ударяют в заслонки, сковороды, тазы и т. п.[74]. Все участвующие в этом обряде являются в одних белых сорочках, с распущенными ко́сами[75]. Таким образом, и все другие атрибуты кухни и даже некоторые земледельческие орудия употреблялись при языческом богослужении, которое еще не успело развиться до того, чтобы создать особенные жертвенные и богослужебные орудия[76]. Все представлялось еще в первобытной детской простоте. Только предметами, составлявшими достояние и принадлежность очага, можно было прогнать нечистую силу смерти; черта, проведенная помелом, была неприступная, заповедная; только помелом можно было очистить известное место. Каждый год, заклиная различных гад, знахарки объезжают луга и поля на помелах от запада на восток, махая кнутом по воздуху, ударяя им по земле и произнося заговоры[77]. Для истребления клопов и тараканов объезжают вокруг дома три раза, верхом на кочерге. Заклиная мышей, истребляющих скирды и стога, знахарь берет пучок колосьев и сена, кладет его в печь и зажигает раскаленной кочергой[78]. Кочерга, следовательно, имела то же чудесное значение, что и помело; и причина понятна. Кочерга, как видно из обрядов заклинания мышей и сожжения бадняка, была необходимым орудием при жертвоприношении очагу; великое и чародейное значение жертвы перешло на кочергу, как и на помело. Что ведуну и ведьме принадлежало и совершение жертв, это (кроме приведенного обряда заклинания мышей) подтверждается еще следующими положениями: на Семен день знахари и знахарки гасят на очаге старый огонь и возжигают новый, с особенными обрядами[79]; ведьме, для ее чар, необходимы нож; шкура и кровь, следовательно, необходимо все то, что принадлежит к жертвенному обряду[80]. Нож, которым совершалось заклание жертвы, получил то чародейственное значение, по которому он явился необходимым орудием при обращениях ведьм и при доении ими коров[81]. Шкура животных служит для оберегания от влияния нечистой силы; на ней гадают[82]. Кровь жертвенная имела великую целебную силу; ей мазали лоб, щеки и подбородок. Еще Кирилл Туровский упоминает об окроплении кровию козлию. Когда у детей прорезываются зубы, то для унятия боли мажут у них десна кровию черного петуха. Знахарь, чтобы приобрести силу исцелять зубную боль прикосновением руки, должен задушить черного крота двумя пальцами или вымазать свои пальцы его кровью[83]. Колдуны совершают кудеса (т. е. закалают домовому петуха); они умеют допрашивать вихрь о будущем урожае и состоянии погоды. Допрос этот совершается так: колдун втыкает одной рукой в кружащийся вихрь нож, а другой держит петуха[84]. Самое поверье о полетах ведьм вместе с дымом в трубу произошло из перенесения на них могущественной силы жертвы. Жертва сожигалась на очаге; дым от нее возлегал через трубу к небу, изначальному жилищу богов светлых; сила жертвы была так велика, что ради нее боги не могли отказать человеческой мольбе, ради нее боги благосклонно выслушивали и исполняли человеческие просьбы. Оттого впоследствии жертва вместе с заговором (мольбой) получила значение чародейное. Сила жертвоприношения была перенесена на самых жертвоприносителей и выразилась в особенном мифе о полете ведунов и ведьм. Это особенно ясно из того поверья, что ведьмы, желая лететь, окропляют себя водой, смешанной с пеплом от жертвенного купальского костра. Только сила жертвенных приношений могла придать мольбам ведьмы и ведуна могущество, только этой силой мольбы их достигали неба или, говоря мифическим языком: только этой силой ведуны и ведьмы могли летать. Под трубой, в которую уносятся колдуны и ведьмы, не должно разуметь только трубу, в ее обыкновенном смысле. Еще и теперь не на всех избах деревенских найдете трубы: есть избы курные (курить – дымом); тем более такое явление было обыкновенным в отдаленной древности, среди населения бедного и малоразвитого. Под трубой в данном случае надо понимать всякое отверстие, в которое мог бы выходить дым; для этого служит во многих избах дверь и окно волоковое. В простонародном языке трубу называют дымовник, а волоковое окно в курных избах – дымоволок (дым – волочить)[85]. В одном заговоре рассказан такой религиозный обряд:

«встану я не благословясь, пойду не перекрестясь, ни дверьми, ни воротами, а дымным окном да подвальным бревном… побегу в темный лес, на большое озерищо»[86].

Отсюда видно, что для бо́льшей силы мольбы, отправляясь в священные леса и к священным водам, выходили из дому иногда в «дымное окно», следовательно, тем путем, который окурен дымом и потому свободен от всякого влияния нечистой силы и злых чар.

Ведьма уносится в трубу в белой сорочке и с распущенными косами; так же в одних белых сорочках и распустив косы совершают женщины опахивание. Белая одежда и раскиданные по плечам волосы были необходимы для тех, которые участвовали в служении божествам света. Белый цвет – цвет светлых божеств, потому священный и благотворный. Распущенная коса – символ девственных, полных сил. В христианскую эпоху простоволосие (непокрытая и распущенная коса) стало рассматриваться как грех[87].

Что же делают, по народным поверьям, колдуны и ведьмы на Лысой горе? – Они собираются туда для совещаний[88] и общего веселья, пиршества. И совещанья, и пиршества были необходимыми условиями языческого богослужения и игрищ. Из преданий народных видно, что колдуны и ведьмы на Лысых горах веселятся (гуляют) до беспамятства и сдружаются с нечистой силой. Это как нельзя более соответствует характеру языческих празднеств, которые сопровождались песнями, музыкой, плясками, публичным совершением браков и очищений, требовавших полного обнажения (например, очищение купаньем в реках); сверх того, празднества эти соединялись с общественными пирами, на которых ели жертвенные яствы и пили жертвенные напитки (мед) – до излишества. Поклонение оплодотворяющей силе солнца и молнии родило нецеломудренный праздник Ярилы. Летописцы, проникнутые духом христианского учения, смотрели на эти празднества как на крайнее явление разврата и безнравственности. Нестор, описывая религиозные игры некоторых славянских племен, на которых совершалось обрядовое похищение жен, замечает, что брака у этих племен не было. Неизвестный летописатель передает это сказание Нестора в более подробных, но тем не менее верных чертах:

«А радимичи и вятичи, и севера… живуще в лесех, и срамословие и нестыдение взлюбиша и пред отци и снохами, и матерми, и браци не возлюбиша; но игрища межи сел и ту слегахуся, рищюще на плясаниа, и от плясаниа позноваху, котороа жена или девица до младых похотение имать, и от очного воззрения, и от обнажениа мышца… таж потом целования с лобзанием и плоти с сердцем ражегшися слагахуся»[89].

Остатки подобных празднеств и игр жили в народе до позднейшего времени, о чем свидетельствует Стоглав, грамота царская 1648 г., послание Памфила, игумена Елеазарова монастыря, псковским властям и патриарший указ Иоакима (1684 г.). По указаниям этих памятников на Коляду и Купалу, а в некоторых местах и на Троицын день и на Всесвятское заговенье, по городам и селам сходились

«мужи и жены, и девицы на ночное плещеванье (плескание – обряд, совершавшийся над водой и заменявший бракосочетание[90]) и на безчинной говор, и на плясание, и на скакание, и на богомерская дела, и егда нощь мимо ходит, тогда отходят к реце с великим кричанием, аки беснии умываются водою» – «возбесятся в бубны и в сопели и гудением струнным… и главами киванием… и хребтом их вихляния, и ногам их скакание и топтание» – «и ходя по водам (на Купалу) шумы творят всякими играми и всякими скомрашествы, и песни…» [91], [92].

По болгарскому поверью, ведьмы ходят ночью по рекам, раздеваясь донага, и собирают от духов советы, как отвращать человеческие беды и несчастья[93]; поверье это имеет тождественное значение со свидетельствами о праздниках Коляды и Купалы. Такое «срамословие и бесстыдство» в эпоху христианства представлялось до того нечистым, греховным, что родилось поверье об участии в этих празднествах темных, злых духов и о связях их с ведьмами[94]. Мы выше говорили о священном значении песен, музыки и плясок в язычестве; теперь показали, что празднества непременно требовали и песен, и музыки, и плясок, которыми сопровождались и все другие богослужебные обряды; так, например, обряд опахивания. В глубокой древности у народа грубого музыкальные инструменты могли быть самые простые, несовершенные, и даже вместо них употреблялись сковороды и заслонки, в которые били и звонили. Мы имеем предания о песнях и плясках ведьм на Лысой горе. Здесь они пляшут вокруг чертова требища (т. е. вокруг жертвенника), с неистовым торжеством и совершая разные таинственные обряды[95]. Пляска – обыкновенное и любимое занятие ведьм. Если в летнее время поселяне заметят на лугах зеленые или желтые круги, появляющиеся вследствие естественных физических влияний, то они заключают, что хозяин этого поля, если он старик, сам поверстался в колдуны на этих кругах или старшая женщина в его семье покумилась с ведьмами, которые сбираются на эти круги плясать каждую ночь[96]. Стало быть, ведьмы и колдуны плясали в кругу или водили хоровод (коло). Круговая линия была священная, через которую не могла переступить нечистая сила[97]. Принося жертвы на острове св. Григория, русы проводили стрелами круг; жертвенные хлебы приготовлялись круглые[98]; ведьмы плясали вокруг требища. Круг – образ небесных светил и символ солнечного оборота. Покумиться с ведьмами[99] значит то же, что поверстаться с колдунами, т. е. сделаться ведьмой или колдуном, приняв на себя их таинственное звание. Такое вступление в колдуны и ведьмы совершается при религиозных круговых плясках ведунов и ведьм: указание на то, что постепенно из этих вещих лиц могло образоваться и образовалось бы сословие жреческое.

Г-н Сахаров напечатал четыре песни, приписываемые ведьмам: одну они поют при полете на Лысую гору, другую – на самой Лысой горе, две – на шабаше, из них одну – на роковом (?) шабаше. Об этих песнях существует такое поверье, что они известны только одним ведьмам и знахарям[100]. Песня, которую поют на роковом шабаше, может обогатить того, кто ее пропоет; а слово «абракадабра», наполняющее собой одну из ведовских песен, имеет силу исцелять от лихорадки (прогонять эту болезнь)[101]. Отправляясь на игрища и при самом их совершении, ведьмы пели таинственные песни, силой которых ниспосылалось на человека здоровье и богатство. Песни, подобно заговорам, представляли в язычестве моления и потому получили чудесное свойство вызывать божества к дарованию всяких благ. К сожалению, язык этих ведовских песен непонятен[102]; между прочим, в них часто слышатся звуки: «аа! уу! оо! ее! згинь! мяу!». Подобные восклицания раздаются и при совершении обряда опахивания. Что песни эти понятны и знакомы только колдунам и ведьмам, это поверье знаменательно. Знахарям главным образом известны и заговоры, и шептанья, составляющие их тайну[103]. Они хранят старинные мольбы и заклинания. Ведьмы даже имеют свой таинственный счет[104].

Травы в язычестве, вместе с кореньями и цветами, пользовались особенным уважением; им приписывалась целебная и чудодейственная сила, а потому они были необходимы при религиозных очищениях и врачеваниях; венками гадали. Травы и цветы – символ весны и лета, знак юности и полноты жизни. Такое значение трав и цветов родило религиозный обряд их собирания; обряд этот в языческую эпоху принадлежал к числу богослужебных. По народным поверьям, в травах скрывается таинственная сила, ведомая только чародеям; травы и цветы могут говорить, но понимать их умеют только знахари, которым они открывают, к чему бывают полезны, т. е. против каких болезней должно их употреблять[105]. Колдуны и ведьмы собирают травы и потом употребляют их для врачеваний, отогнания нечистой силы, открытия кладов, совершения чар, отвращения бед и даже для предвещаний. Ведьма по ночам варит в горшке таинственные снадобья и зелья, и когда они кипят – сама уносится в трубу. Для совершения чар ведьме необходимы: шалфей, рута и терлич; последняя трава обладает силой превращений. Трава прикрыш употребляется знахарями на свадьбах, для охранения молодых; плакун и папоротник смиряют нечистую силу; последняя трава служит также для добывания кладов; сон-трава, положенная под подушку, посылает вещий сон, предсказывающий будущее; все эти травы собираются и хранятся колдунами и ведьмами с большой таинственностью. Трава-одолень одолевает всякое зло и всякую чару; в одном заговоре рассказывается, что эту траву поливают девки простоволосые, бабы самокручки, т. е. ведьмы. О простоволосии мы уже сделали замечание выше; «самокручки» – слово, которое объясняется из обряда хлебного закрута, о чем скажем в своем месте. В заговорах делаются заклятия против старухи (бабы) – ведуньи и девки простоволосые[106]. Главное время собрания чародейных и таинственных трав был и есть купальский праздник, когда растительность достигает полного своего развития, когда папоротник расцветает огненным цветом, когда сила жизни, юности, здоровья вполне переходит в травы и цветы. В ивановскую ночь, в которую совершались самые торжественные языческие игрища, ведьмы собирают чудесные травы на Лысой горе; в то же время и на той же горе знахари срывают траву терлич[107]. В Петрозаводском уезде существует поверье, что в Ивановскую ночь ведьмы прилетают из Киева на один остров Иванцов, в виде сорок, и, собравши на нем чудесные травы, уносят их с собой в Киев[108]. В зимний праздник Коляды – собирания трав не бывает, потому что зима убивает эту летнюю растительность. Существует только одно поверье, будто трава нечуй-ветер, которая прогоняет бурю, собирается 1-го января в глухую полночь[109].

С ведунами и ведьмами связываются предания о доении ими коров.

На Рождество не должно выпускать из хлевов домашнего скота, чтобы сохранить его от знахарей и нечистой силы. 3 января голодные ведьмы, возвращаясь с гулянья, задаивают коров, для охранения которых привязывают к воротам свечу; накануне Крещения с той же целью пишут мелом кресты на скотных хлевах. В день св. Власия (11 февраля) кропят хлева, лошадей, рогатый скот и овец крещенской водой; в это время (по малороссийскому поверью) вовкулаки, обратившись в собак и черных кошек[110], сосут молоко у коров, кобыл и овец, душат лошадей и наводят на рогатый скот падеж[111]. На заре Юрьева дня (23 апреля) знахари и ведьмы выходят в поле, расстилают по росе холст; потом этим холстом накрывают коров, отчего они делаются тощими и недойными. В этот же день знахари и ведьмы, превращаясь в собак, кошек и других животных, высасывают у коров молоко; в коровьих стойлах втыкают освященную вербу и страстные свечи в том убеждении, что этим изгоняются ведьмы и нечистые духи, которые портят рогатый скот. Самые стойла окропляются святой водой и окуриваются ладаном, дабы оборотни никак не могли укрыться в хлевах и загонах. В день Агриппины купальницы собирают крапиву, шиповник и другие колючие растения в кучу (чем заменяется костер); через эту кучу скачут и переводят рогатый скот, чтобы воспретить ведьмам, лешим, русалкам и злым духам доить у коров молоко, которое после их доения высыхает. На ночь разводят огни для предохранения стад от порчи, потому что в Ивановскую ночь ведьмы и вовкулаки особенно опасны для коров. Они тогда посещают скотные загоны, высасывают у коров молоко и портят телят. Осторожные хозяева втыкают по углам хлевов ветви ласточьего зелья, на дверях вешают убитую сороку или прибивают накрест кусочки сретенской восковой свечи, при входе в хлев кладут вырванную с корнем осину, а по стойлам – папоротник и жгучую крапиву[112]. Телят на эту ночь не отделяют от коров, а лошадей запирают, чтобы ведьмы не поехали на них к Лысой горе. 30 июля ведьмы обмирают, опившись коровьим молоком, потому что доят столько, что задаивают коров до смерти[113]. Из приведенных поверий видно, что колдуны и ведьмы доят коров в продолжение целого года; но главное время доения совпадает с наиболее важными народными праздниками: с Колядой, Купалой, с праздниками встречи весны и проводов лета (в апреле и в конце июля). К 11 февралю отнесено доение по связи этого поверья с другим, по которому св. Власий считается покровителем рогатого скота; то же должно заметить и относительно Юрьева дня. Итак, время языческих празднеств было в месте и временем, в которое колдуны и ведьмы доили коров: это важно. Особенно же сильно и чародейственно бывает доение на коляду и Купалу, как на главные в году праздники.

Что означает это доение? Для объяснения этого, с первого взгляда, довольно странного и загадочного поверья надобно припомнить народные рассказы о скрадывании небесных светил. По чрезвычайно знаменательному болгарскому поверью магесницы (колдуны и ведьмы) могут снимать с неба месяц, который обращается тогда в корову; магесницы доят ее и приготовляют из молока масло для врачевания неизлечимых ран и для другого чародейного употребления[114]. По нашим преданиям: если случится лунное затмение или тучи неожиданно закроют месяц – тогда, значит, ведьма украла с неба это светило. Скрадывание месяца и звезд, составляющее обычное занятие ведьм, главным образом производится ими в праздники Коляды и Купалы. 26 декабря и 1 января ведьмы непременно похищают с неба месяц и звезды; в Ивановскую ночь также непременно ведьмы скрадывают звезды и прячут их в кувшинах, на погребах[115]. Известно, что в индийской мифологии, в которой, как источнике первоначальном, заключается так много данных для объяснения верований других народов, – в индийской мифологии божества света были олицетворены в образах коров. Подобное же олицетворение встречаем и во многих других мифологиях; в греческой, например, Юпитер в образе быка похитил Европу. Основанием такому олицетворению послужило то наивное воззрение младенческого народа, по которому все небесное он представлял себе в образах простых, непосредственно его окружавших. Для народа пастушеского скот значил богатство; он доставлял человеку и пропитание, и одежду, он доставлял земле удобрение; шерсть, руно его, сохраняет ту же теплоту, какая возбуждается лучами солнца. Оттого у всех народов бог света был вместе и бог скотий[116]. Из наших преданий также видно, что божества света были воплощены в образы, покрытые руном, шерстью. Домовой, представитель очага, олицетворен маленьким косматым старичком: он весь покрыт шерстью, теплой и мягкой[117]. У болгар месяц обращается в корову, у нас его представляли лошадью. Народная загадка: «сивый конь (мерин, жеребец) через ворота смотрит (через прясла глядит)» означает – месяц. Загадки народные составляют остаток старинного мифического языка и потому необходимо обращают на себя внимание: они часто объясняют то, о чем молчат все другие предания. Рассматривая метафорический язык загадок, мы находим, что огонь представлялся быком, а ночь – черной коровой[118]. Здесь необходимо вспомнить о Type, о котором дошли до нас очень немногие предания и несколько географических названий. Песни народные повторяют это имя вместе с другими языческими именами; в одной из них поется, как красная девица поборола мо́лодца:

Песня эта соединяет имя Тура с именами Дид-Ладо, которые постоянно повторяются в песнях, при встрече солнца. Typ – мо́лодец удалой; солнце у западных славян представляется прекрасным юношей. Слово Typ часто упоминается в названиях гор, рек, селений, лесов и пр. Особенно важны следующие названия озер, собранные Ходаковским: Воло-тур, Воловье, Воловье око, Турово (Туровское), Тур-озеро; встречаются еще названия: Туров рог, Туро-бьево (от бить), красно-Турово, Буй-вол и другие; все они находятся при городищах, заменяя собой различные названия жертвенных животных: зубра, коровы, тельца и т. п.[120] Из приведенных нами названий видно, что слово тур считается в народе синонимическим слову вол, и даже слова эти сопоставляются вместе – точно так же, как и другие синонимы, например: путь-дорога, грусть-тоска и прочие любимые народные выражения. Слово буй-вол прямо соответствует слову буй-тур, как тождественное ему. Таким образом, озеро, эта светлая масса воды, заключенная в круглой форме, на мифическом языке язычника представлялось глазом Тура (быка). Но кто этот Тур? Вода обожалась язычниками, как божество светлое; ей было приписано одинаковое значение с элементом света. Оплодотворяющий дождь, падающий с неба, по языческому представлению, ниспосылался Молнией (Перуном); роса ниспадала от Зори; ключи (студенцы) получили название громовых, гремячих; им даже приносились жертвы, с просьбами о ниспослании дождя[121]. Ясно, что в приведенных названиях озер лежит языческое воплощение; некогда, в глубокой древности, подобные мифические выражения были общедоступны и многое говорили человеческому уму, как были доступны и те выражения, которые потом составили загадки. Луна представлялась коровой; солнце также должно было иметь этот образ или, с изменением пола, олицетвориться в быка. За такое положение говорит и название: буй-тур (буй-вол), или яр-тур, встречаемое в «Слове о полку Игореве» и в Краледворской рукописи[122]. Яр, яркой, жаркой, ярь, яриться, Ярило, яровое – прямо указывают на понятия о свете, огне и теплоте; яр-тур значит, по первоначальному смыслу, огненный бык; позднейший смысл – храбрый, прекрасный, сильный, в каком смысле это прозвание и придано князю Всеволоду[123]. Подобным образом явилось и название красная девица, т. е. красивая (пре-красная). По первоначальному смыслу красный – означает: светлый, огненный, жаркий, и название «красная девица» было эпитетом Зари, сестры Солнцевой. Из всего этого видно, что названия: Тур-озеро, Турово, Воловье око надо понимать так, что в язычестве озеро почиталось глазом небесного быка – солнца. Любопытно, что слово волна означает и воду, и руно (овечью шерсть)[124]. Припоминая теперь вышеприведенные загадки об огне и ночи, мы находим, что свет дневной, солнечный на метафорическом языке язычества означался светлой, рыжей, ярой коровой (или быком), а ночь, тьма – коровой черной[125].

Что действительно русские славяне имели религиозный образ Тура, это доказывается следующими указаниями: летопись свидетельствует, что в XII веке известно было место Туровой божницы, а в Львовском номоканоне XVII в. упоминаются языческие игрища Туры[126]. В Архангельске прежде на Масленицу возили по городу быка на огромных санях, за которыми следовал большой поезд; сани эти запрягались в несколько десятков лошадей[127]. Только таким представлением светлых богов в образе быка или коровы объясняются те счастливые и благотворные приметы, которые соединяются с шерстью, мехами и вывороченным тулупом. Вывороченный тулуп, овчина и соболи охраняют молодых, которых всегда сажали на шерсти и обмахивали хвостами: тогда недействительны все против них направленные действия нечистой силы и злых чар; мать невесты встречала молодых в вывороченной шубе; недавно считали необходимым класть новорожденного ребенка на тулуп; в песне поется:

Будь, зятю, добресенький,

Як кожух теплесенький;

Будь зятю богатый,

Як кожух волохатый.

Существует примета: если желаешь, чтобы наседка вывела цыплят из всех положенных под нее яиц, то надобно класть под нее яйца из чего-нибудь мохнатого[128]. Руно, следовательно, было символом счастья, богатства и плодородия. В первую ночь молодых даже клали спать в овчарне или скотной избе[129].

Зная, что божества света язычниками представлялись в образе коров, зная богослужебное значение колдунов и ведьм и припомня болгарское поверье о луне-корове, которую доят магесницы, мы приходим к тому заключению, что ведьмы и колдуны, по первоначальному представлению, доили коров небесных, мифических. Предания о доении коров обыкновенных создались из мифа о доении коров небесных гораздо позднее, при затемнении верований. Самая отрывочность преданий о Type говорит о том, что смысл мифа был рано затерян народом. Мало того, что верование от коров мифических было перенесено к обыкновенным; к числу животных, которых доят и сосут ведьмы и ведуны, отнесены и кобылы, и овцы. Доение коров небесных, совпадавшее с главными языческими празднествами, на мифическом языке означало священную силу мольбы и жертвоприношений, которой вызываются плодотворные лучи солнца и дождь, падающие с неба, как дар божеств светлых. Это положение находит себе прямое подтверждение в том, что свет небесных светил и теплота, разливаемая солнечными лучами, по старинным поверьям, представляются небесным молоком и вообще жидкостью. Магесницы доят луну и из ее молока приготовляют чудесное масло, Млечный путь самим названием своим говорит о древнем веровании, которое подтверждается доселе сохранившимся преданием: Млечный путь, по народному объяснению, есть молоко, не всосанное одним дитятей (?) и разлитое по небу. Загадка: «една чаша масла всему свету доста» означает солнце[130]. Свет и дождь, понятия, отождествленные в языческих верованиях славянина, понимались как плодотворное и священное молоко, проливавшееся из сосцов небесных коров. Связь молнии и дождя с солнечным светом, их одинаковое плодотворное значение память народная запомнила во многих приметах; роса, по выражению старинной народной загадки, проливается Зарей. И солнечные лучи, и дождь, и молния, и роса – все эти явления дают плодородие. Звезды и месяц также влияют своим ярким светом на плодородие всего, что родится и что растет на земле[131]. Язычники были убеждены, что их богослужение действительно вызывало оплодотворяющую силу небесного света и небесной влаги. Солнце ежегодно ворочалось на лето; с новой весной опять гремел гром, блестела молния, проливался дождь и ниспадала роса. В суеверном наивном представлении язычника мольба получила силу чародейную, силу заговора. По народному поверью, если заговор произнести правильно, с соблюдением всех обрядов, то он непременно сбудется[132]. Пластически сила языческих молений и их сопровождавших жертв выразилась в том, что ведуны и ведьмы сосут и доят небесных коров, которые одождяют и согревают землю и всему дают плодородие. Доение совершалось, следовательно, теми лицами, которым принадлежало в язычестве главное отправление религиозных обрядов. Но как при затемнении мифа место небесных коров заняли коровы обыкновенные и как доением этих последних главным образом заведуют женщины, то поверье, разбираемое нами, и было прикреплено преимущественно к ведьмам. Впрочем, мы видели, что некоторые предания приписывают это занятие и колдунам. Что вовкулаки сосут молоко – объяснение этого верования кроется в превращениях колдуна и ведьмы. Божественное, по языческому представлению, молоко луны имеет чародейную силу врачевания: оно дает и плодородие, и здоровье. Вспомним, что те же чародейные и вместе благотворные свойства соединены народом с росой, ключевой водой, громовой стрелкой, первым весенним дождем и с дождем на Ильин день. По народным сказкам, колдуны имеют у себя живую, мертвую и змеиную воду. Мертвая вода срощает разрозненные части тела, живая оживотворяет труп, змеиная дает богатырскую силу[133]. Эти чудесные воды выражают дивные свойства дождя и росы. Дождь, проливающийся при громе и молнии, назван преданиями змеиным, потому что самая молния олицетворялась в мифическом образе огненного змея. Из древнейшего верования в близость ведьмы к божествам света и плодородия возникло впоследствии поверье, что женщина, с которой имеет сношение огненный змей, есть ведьма[134].

В эпоху христианскую колдун и ведьма получили характер злобный, враждебный, что не могло не отразиться на мифе доения коров, тем более, что миф этот в язычестве имел глубокий смысл. Доение получило значение гибельное: от него высыхают у коров сосцы и пропадает молоко, самые коровы делаются тощими и вскоре издыхают. Ведьмы, жадные к доению или высасыванию молока, которым упиваются до беспамятства, стали представляться вечно голодными. В эту эпоху доение луны магесницами смешалось с лунным затмением, которое в древнейшее время язычества объяснялось нападением на светило нечистой силы[135]. Самое название скрадывания светил говорит о враждебном действии. Колдуны и ведьмы призывали богов сойти с поднебесья на помощь и покровительство людям; чародейная сила мольбы первых была так велика, что боги не могли не исполнить прошения: они должны были явиться на зов. Следы этого верования сохранились в заговорах, в которых читаем: «месяц ты красный, сойди в мою клеть; солнышко ты привольное, взойди на мой двор; звезды вы ясные, сойдите в чашу брачную, уймите от вина раба такого-то»; «сойди ты, месяц, сними мою зубную скорбь, унеси боль под облака; твоя сила могуча»; «опоясываюсь я частыми звездами, облекаюсь я облаком» и др.[136] Вызов богов заповедным словом впоследствии получил значение скрадывания. Подобным образом и полеты ведьм и колдунов на Лысые горы получили враждебный характер. Вместо помела и других орудий очага ведьмы стали употреблять для своих поездок на Лысую киевскую гору лошадей, которые от того худеют. Мало того, ведьмы могут отправиться на Лысую гору даже на думе спящего человека, который потому на другой день чувствует себя измученным и полумертвым[137]. В христианскую эпоху против ведьм и колдунов были придуманы разные средства, чтобы не допускать их к коровам. Средства против ведьм и колдунов стали употреблять те же, что и против нечистой силы; в них нельзя не заметить позднейшего влияния. Ладан, святая вода или крещенская, кресты, священная верба, страстная свеча – все это прогоняет колдунов и ведьм и не дает им доить и сосать у коров молоко. С этими священными предметами употребляются еще, как предохранительные средства от ведунов и ведьм: жгучие и колючие травы (крапива, шиповник и др.), которые иногда заменяют купальский костер, а этот последний служил для очищений; убитая сорока, страшная для ведьм, потому что образ сороки – любимое их обращение; папоротник и осина, как самые надежные средства против нечистой силы. Папоротник, как известно, добывается колдунами и ведьмами; осина необходима для многих обрядов (например, для прогнания смерти). Ясно, что те орудия, какие употребляются до сих пор колдунами и колдуньями против наваждений нечистой силы, были при смешении верований употреблены против них самих. Обряд собирания росы знахарями на порчу домашнего скота получил такой враждебный смысл также в эпоху христианскую, потому что роса, дар Зари, в язычестве считалась целебной и собиралась на здоровье и плодородие животных; такое значение роса сохранила в главных чертах и до сих пор.

Любопытны и важны для нас народные сказания о том, что ведьма может доить даже отдаленных коров: стоит ей только воткнуть нож в соху или столб – и молоко потечет по острию ножа[138]. Следовательно, нож, получивший таинственное значение, как орудие жертвенное, или, лучше, самая жертва низводила на землю молоко света и дождя.

Таким образом, силой молений и жертвоприношений колдуны и ведьмы управляли дождями и бурями, ведром и непогодой, плодородием и неурожаем. В язычестве действия их были направлены на добро, на урожай; в христианстве действия эти получили злой характер. Знахарь, говорит народ, может располагать дождем и градом по желанию: бывало, во время жатвы надвинется вдруг туча, все бросятся складывать снопы и сбираться домой, а знахарю и нужды нет. Не будет дождя, скажет он, – и туча пройдет мимо. Раз сделалась страшная буря, все небо почернело; но знахарь объявил, что дождя не будет. Вдруг, откуда ни взялся, летит к знахарю черный человек на черном коне: «Пусти, – говорит он». – «Не пущу, – отвечает знахарь». – «Пусти, сделай милость!» – «Не пущу; зачем было так много набирать?» – Ездок уехал; тучи посизели и побелели: все ожидали граду. Несется к знахарю другой ездок, весь белый и на белом коне. «Пусти, – просит он». – «Не пущу». – «Пусти, ради Бога!» – «Не пущу; зачем было набирать так много?» – «Эй, пусти: не выдержу». Тогда знахарь разогнулся и сказал: «Ну ступай! Только в той долине, что за нивою». Ездок исчез, и град зашумел в долине за нивой[139]. О ведьмах рассказывают, что они крадут с неба дождь и росу, унося их в завязанном горшке или мешке, и посылают град и бурю; по суеверному мнению народа, вообще все обилие и плодородие находится во власти ведьм. В народе ходит такой рассказ: жили три брата и занимались звериной охотой и рыбной ловлей; странно, но ловля и охота братьев всегда была счастливая: закинут ли сети, а они уж полны рыбой; зайцы сами бегут на выстрелы. Дело в том, что мать у них была ведьма. Раз братья решились ее испытать; взяли тайком тенета и ружья, пошли на охоту за зайцами, а матери сказали, что идут ловить рыбу. Что же? Раскинули тенета – и вместо зайцев полезли в них окуни, караси и лещи![140]

Мы показали уже, что в эпоху христианскую доение коров ведьмами получило значение враждебное, против которого надо было принимать предохранительные меры. Мало того, оно стало рассматриваться как страшный грех. В стихах народных поется, что душа грешная, обращаясь к своему телу, говорит: пойду я

В муку вечную бесконечную,

В муку вечную, в горячи огни.

– Почему ж ты, душа, себя угадываешь? —

спрашивает тело.

– Потому я, тело белое, себя угадываю:

Что как жили мы были на вольном свету,

Из чужих мы коров молоко выдаивали,

Мы из хлеба спорынью вынимывали,

Не ходили ни к обедни, ни к завтрени.

В стихе «о грешных душах» находим то же свидетельство:

Чем же души у Бога согрешили?

А первая душа согрешила —

Во ржи залому заломила,

Во хлебушке спори вынимала.

…………………………………

Четвертая душа согрешила —

В чистом поле корову закликала,

У коровки молочко отымала,

Во сырую землю выливала,

Горькую осину забивала,

Горькую осину засушивала[141].

Эти свидетельства стихов чрезвычайно знаменательны. Сопоставление рядом: отнятие у коров молока, а у хлеба – спорыньи еще более поясняет миф доения. В язычестве доение вызывало с неба плодотворные лучи и дождь; под влиянием христианства оно получило другой смысл: доению приписали стремление сокрыть плодотворное молоко и сгубить обилие, урожай; ведьмы стали скрадывать и светила, и дожди. Отнять у хлеба спорынью значит: отнять, уничтожить урожай и произвести голод. Такое действие, естественно, стало представляться самым ужасным грехом. На Украине до сих пор верят, что ведьма может задерживать дожди и производить неурожай. Какое пространство земли в силах она обнять своим взором, на такое может наслать голод и мор, на таком пространстве может отнять у коров молоко: сближение многозначительное[142].

С отнятием у хлеба спорыньи стих тесно связывает предание о заломе ржи. В южной России перед жатвой женщины с песнями отправляются в поле; одна из них, взявши горсть колосьев на корне, завивает их узлом и перегибает или заламывает их, причем другие поют песню на завивание венков. После этого уже рука лиходея и колдуна не может испортить хлеба[143]. Такой обряд называется: завиванием бороды Волосу (Велесу, скотьему богу). С божествами света, к которым принадлежал и Волос, соединялось представление всеобщего плодородия, разливаемого и на царство растительное, и на царство животное. Пред началом жатвы первые созревшие колосья необходимо было посвятить божествам, воспитавшим нивы; и, действительно, при пении обрядовых песен (говоря языком пластическим) оставляли Волосу на бороду – завитый куст ржи. К этому кусту никто не смеет прикоснуться: к нему чувствуется благоговейный страх[144]. И это благотворное в язычестве значение залома, охраняющего жатву от всякой злой порухи, в христианскую эпоху получило другой смысл – враждебный: языческие приношения не могли не представляться христианину делом самым греховным. С этой точки зрения смотрят на хлебный залом (закрут, завязку) и приведенные стихи; в некоторых местах даже образовалось поверье, что залом делается знахарем из желания причинить хозяину нивы зло, гибель. Злой знахарь берет горсть хлебных стеблей и, произнося заклятие, ломает их в правую, а закручивает – в левую сторону. В узле залома всегда находят немного золы, соль, могильную землю, распаренные зерна, уголь и яичную скорлупу[145]. Зола, соль, земля и уголь – предметы, необходимые при гаданиях и различных обрядах, представляющих остатки древних очищений и жертвоприношений. Обряд заламывания и закручивания хлебных колосьев, охранявший в глубокой древности плодородие полей, получил впоследствии значение совершенно превратное.

Указанное нами изменение в характере верований, связанных с ведуном и ведьмой, совершилось с первым утверждением христианства на Руси как вероисповедания господствующего. Разумеется, изменение это совершилось не всецело, не во всех местностях и не относительно всех древних верований и обрядов. По некоторым остаткам и теперь еще ощутителен характер языческой старины. Тем не менее позднейшее влияние не могло не произвести перемен. Еще от XI века донеслись до нас ясные летописные свидетельства о том, что верования народные значительно изменились в эту отдаленную эпоху. Такое явление тем более представляется естественным, что с течением времени народ потерял прежнюю распознаваемость мифов; язык религиозный сделался для него таинственным. Новые верования не отрицали вовсе возможности и бытия того, во что верил простодушный славянин издавна; они только приписали эти верования началу злому, демонскому. В народе продолжали еще жить прежние убеждения, но смысл их был истолкован в другую сторону. Взглянем на летописные сказания о волхвах.

В 1024 году, говорит летописец, восстали в Суздале волхвы

«избиваху старую чадь, по дьяволю наученью и бесованью, глаголюще, яко си держать гобино. Бе мятежь велик и голод по всей той стране. Слышав же Ярослав… изымав волхвы, расточи, а другыя показни и рек сице: Бог наводить по грехом на куюждо землю гладом или мором, или ведром, ли иною казнью, а человек не весть ничтоже»[146].

Под 1071 годом читаем подобное же известие:

«бывши бо единою скудости в Ростовстей области, всташа два волхва от Ярославля глаголюща, яко ве свеве (мы ведаем), кто обилье держить. И поидоста по Волзе, кде придуть в погост, туже нарицаху лучшие (добрыя) жены, глаголюща, яко си жито держать, а си мед, а си рыбы, а си скору. И привожаху к нима сестры своя, матере и жены своя: она же в мечте прорезавше за плечем выимаста любо жито, любо рыбу и убивашета многы жены, именье их отъимашета собе»[147].

Наконец, волхвы пришли на Белоозеро; за ними следовало 300 человек. В это время Ян сбирал на Белоозере княжескую дань.

«Поведоша ему Белоозерци, яко два кудесника избила уже многы жены по Волъсве и по Шексне». Ян потребовал от них выдачи волхвов; но белоозерцы «сего не послушаша». Ян стал действовать против волхвов от себя, и, когда они были схвачены, то спросил: «что ради погубиста толико человек? Онема же рекшема: яко ти держать обилье; да аще избиеве сих – будеть гобино; аще ли хощеши, то перед тобою вынимеве жито, ли рыбу, ли ино что. Ян же рече: по истине лжа «то»[148], [149].

За что и кого именно избивали волхвы? Летопись отвечает ясно: избивали старых и лучших (т. е. старших) женщин – за то, что они скрадывали гобино и обилье и производили голод. Гобино (обилье) означает – плодородие, урожай[150]. Мы видели, что старшим женщинам в родах и семьях принадлежало в язычестве совершение богослужебных обрядов и что им главным образом поверья приписывают доение, т. е. низведение дождей и света на землю. С изменением характера верований, под влиянием новой жизни ведьмы, старшие и знающие женщины, стали представляться похищающими с неба и светила, и дожди, и росу, а вместе с тем и плодородие (урожай). Верование в возможность и действительность подобных явлений была так велика в XI веке, что родичи без сожаления отдавали на побиение своих матерей, жен и дочерей. Жители не только не хотели выдавать волхвов, но следовали за ними в огромной толпе. Обвинение «старой чади» в произведении голода вполне соответствовало грубому и неразвитому взгляду тогдашнего человека на явления природы. Все внешние явления он объяснял как действия светлой или нечистой силы, вызванные мольбами или чарами. Были примеры, что народ обвинял в чисто физических явлениях духовные лица. Моление служителей божества, по старинным верованиям, силой своей могло управлять природой и ее влиянием; если это влияние становилось вредным – значит, моление было злоупотребляемо служителями божества или, ради грехов их, теряло свою обычную силу[151]. Еще недавно на Украине народ верил, что ведьмы и колдуны могут скрывать огромные запасы хлеба, денег и пр. Из вышеприведенного народного рассказа о трех братьях ясно, что ведьмам приписывается влияние и на обилие (плодородие) рыб и животных. Еще недавно ведьмам народ приписывал общественные беды: голод, засуху и неурожай. В старину, по преданиям, при всякой повальной болезни (например, при моровой язве) закапывали в землю бабу, заподозренную миром в злых умыслах. Г-н Даль уверяет, что на Украине существует сказание, взятое из судебных актов, как одна злая и пьяная баба, поссорясь со своей соседкой, обвинила ее в скрадывании росы. Обвиненную признали ведьмой и сожгли[152]. Даже самые знахари и ведьмы потеряли всякое понимание старинных обрядов и верований. Они действительно стали совершать заломы и доение коров с целью повредить своему заклятому недругу. Это видно из завивания ржи знахарем на пагубу людей и из слов стиха об обряде доения: ведьма закликает корову, доит ее, а потом молоко выливает в землю и забивает в то место осиновый кол: как засохнет осина, так высохли б у коровы сосцы[153]. Враждебная сила ведьмы распространилась на все, обещающее плод, рождение. Ведьм стали обвинять в том, что они портят беременных женщин, крадут у них из утробы детей; колдуны тоже отнимают у женщин плодородие, сушат их и напущают на людей болезни[154].

В приведенных нами летописных свидетельствах об избиении «старой чади» видно, что уже тогда был затерян смысл главнейших мифов. Кудесники, поведающие волю богов, обвиняют в неурожае женщин, которые будто бы скрывали хлеб, рыбу и зверей[155]. Обвинение это не было следствием только хитрых расчетов со стороны волхвов; они сами были убеждены в том, что говорили, и действовали под наитием фанатизма; даже перед смертью они не отрекались от своих слов и не признавали себя неправыми. В родах и семьях еще продолжали жить остатки старых верований; женщины продолжали совершать дома те же обряды, что и прежде; вспомним – опахивание. Нестор выражает общее современное воззрение на женщину в следующих словах, в которых мысль о грехопадении присоединилась к прежнему значению женщины:

«паче же женами бесовская волшванья бывают; искони бо бес жену прельсти, си же мужа; тако в си роди много волхвуют жены чародейством и отравою и инеми бесовьскыми козньми»[156], [157].

Слова эти сказаны Нестором тотчас после рассказа о волхвах, избивавших жен.

Кроме разобранных чародейных действий, народные поверья приписывают колдунам и ведьмам еще превращения. Колдуны и ведьмы могут и сами обращаться в различных животных, птиц и даже неодушевленные предметы, могут обращать в них и других людей. Вера в обращения и оборотней – весьма древняя. Что означает этот миф? Решение этого вопроса, надо признаться, затруднительно, потому что он тесно связан со множеством других верований и преданий; мы представляем только попытку объяснить этот миф.

Вместе с тем как мифические верования стали терять свою распознаваемость, все обычные выражения в языке, запечатленные языческим характером, сделались метафорическими оборотами для выражения совершенно иных представлений. В наших народных песнях и старинных памятниках письменности находим множество выражений метафорических, употребляемых с целью наделить богатыря какими-либо свойствами того или другого животного; но исследователю необходимо помнить, что выражения эти свидетельствуют о некогда существовавшем веровании в обращения. Приведем примеры.

В «Слове о полку» рассказывается о князе Всеславе, рожденном от волхования, что он рыскал волком, и так быстро, что опережал бег самого Солнца (Хорса); князь Игорь скакал горностаем в тростнике и белым гоголем у воды, бегал волком и летал соколом под мглами (под облаками), избивая на завтрак, обед и ужин гусей и лебедей; Ярославна говорила в своей жалобной песне: полечу я зегзицей (кукушкой)[158]. Только языческой верой в обращения можно объяснить и темные места о Бояне:

«Боян бо вещий, аще кому хотяше песнь творити, то растекашеся мыслию по древу, серым вълком по земли, сизым орлом под облакы».

В другом месте:

«о Бояне! абы ты сиа плъкы ущекотал, скача славию (соловьем) по мыслену древу, летая умом под облакы, рища в тропу Трояню чрез поля на горы»[159].

Глаголы: скача, летая, рища – постоянно употребляются в выражениях, указывающих на оборотней; «растекашеся мыслию по древу» – выражение, очевидно, тождественное с выражением «скача славию по мыслену древу», т. е. порхая соловьем по мысленному дереву. Мысленный употреблено здесь в значении: таинственный, священный. Сам Боян называется смысленным – вместо вещего. Подобно тому выражение «летать умом под облаками» означает: летать вследствие особенного ведения, хитрости. В старинной песне о Волхе Всеславьевиче уменье оборачиваться прямо названо премудростью. Боян – певец, кудесник, а потому с именем его предание связало верование в превращения. В Краледворской рукописи о музыканте и певце Забое говорится: «вдруг вскочил он и побежал оленем»[160]. Впрочем, в «Слове о полку» употреблено старинное выражение, но смысл ему придан позднейший; выражение это, конечно, образовалось вследствие древнейшего верования в превращения, но писатель «Слова» хотел указать на другое: песнь Бояна чародейственная; она мгновенно возносится к небу, серым волком несясь по земле и сизым орлом по поднебесью; она исполнена сладостной гармонии и может сравниться только с песней соловья. Потому и Боян назван соловьем старого времени. Точно так сказание об Игоре, бежавшем от половцев, имеет в виду указать на удивительную скорость, быстроту его бегства.

В старинных народных песнях и сказках предания о превращениях встречаются очень часто. Богатырь Волх с детства учился трем премудростям: оборачиваться ясным соколом, серым волком и гнедым туром-золотые рога; впоследствии он оборачивался и горностаем, и мурашкой. Царь Афромей перескакивал чистые поля гнедым туром, темные леса – соболем, а быстрые реки перелетывал соколом[161]. Богатырь Поток завидел на тихих заводях белую лебедушку:

Она через перо была вся золота,

А головушка у ней увивана красным золотом

И скатным жемчугом усажена.

Вынимает он, Поток,

Из налушна свой тугой лук,

Из колчана вынимал калену стрелу

– хочет стрелять по лебеди.

Провещится ему лебедь белая:

«Не стреляй ты меня лебедь белую…»

Выходила она на крутой бережок,

Обернулася душой красной девицей.

Когда отправился Поток-богатырь в Киев, красная девица (Авдотья Лиховидьевна) полетела за ним белой лебедушкой. Поток на ней женился и, когда жена его умерла, помазал ее тело головой огненного змея, после чего она тотчас ожила.

Песня о Добрыне-богатыре рассказывает: молодая Марина, любовница змея Горынчища, обернула девять богатырей быками (турами), а десятого – Добрыню – гнедым туром-золотые рога. Сама Марина похвалялась:

А и нет меня хитрее, мудрея.

Но сыскалася кумушка и похитрее, и помудренее Марины: «я не хвастаю, – сказала она, – а хочешь ли, оберну тебя сукою?». Марина поспешила обернуться касаточкой, полетела в чистое поле и оборотила Добрыню снова добрым мо́лодцем. По сказанию народной песни, чародейка Марина Мнишек обернулась сорокой и улетела из царских палат[162].

Приведенные нами свидетельства «Слова о полку» и старинных песен связывают превращения именно с теми лицами, которым в языческую эпоху принадлежало главное совершение религиозных игр и обрядов: с князьями и княгинями, певцами, чародеями и чародейками. Так, Всеслав был рожден от волхования; Волх Всеславьевич именем своим указывает на чародейный смысл его подвигов; когда он родился, то сотряслось все царство индийское; Авдотья Лиховидьевна и Марина – обе чародейки, одна – любовница огненного змея, другая силой этого змея оживает; Марина делает чары и произносит заговор на любовь.

Откуда родилась вера в обращения? Вопрос чрезвычайно важный. Народные предания и поверья ставят в близкое соотношение с обращениями появление мертвецов. По сербскому поверью, мертвецы выходят по ночам из могил и сосут кровь у живых людей во время их сна, отчего многие умирают[163]. Колдуны и ведьмы также встают из могил и бродят после смерти; они также сосут кровь из живых людей, оттого их смешивают с упырями, известными на Украине и у славян южных[164]. Некоторые уверяют, что коровья смерть есть оборотень, который принимает образ черной коровы и гуляет вместе со стадами, напуская на них порчу и мор. Наконец, существует поверье, что оборотень есть дитя, умершее некрещеным, или вероотступник, душа которого нигде на том свете не принимается. На севере России оборотня называют кикиморой; в других местах кикимора признается младенцем, похищенным нечистой силой[165]. Смерть для язычника не прекращала существования совершенно, она только изменяла это существование. Славяниня-зычник верил, что мертвецы продолжали жить, но иной жизнью, загробной. Умерший делался достоянием смерти (Морены); труп его обезображивался предсмертными страданиями и подлежал распадению. Вот почему мертвецы становятся преданиями в двоякие отношения к живым. Если они, с одной стороны, и по смерти сочувствуют интересам своей семьи, своего рода, то, с другой, вообще завидуют живым и их наслаждениям, стараются пугать людей и даже вредят им. Души умерших, по языческим представлениям, носились над могилами в образе блуждающих огоньков, летали вместе с птицами по деревьям[166], и вообще оставались в том же мире, в каком жил и человек живой; такое неопределенное состояние душ по смерти говорит о том, что у наших славян в язычестве понятия о загробной жизни не успели еще установиться. Впоследствии, в эпоху христианскую, родилось поверье, что только души младенцев, умерших без крещения или заспанных матерями, также души выкидышей[167] и вероотступников лишены по смерти пристанища и блуждают по миру. Представлять души вне определенных материальных форм славянин-язычник не мог, потому что форма для его грубого и малоразвитого созерцания была главнее всего; без формы он не в силах был ничего представить. Какие же образы должен был придать славянин умершим? Других образов он не мог дать, кроме тех, какие видел и знал в окружающей природе. Мертвецы, как достояние темной силы смерти, представляются в образах необыкновенных, пугающих все живое: при создании этих образов фантазия народная обращалась к природе внешней. Сверх того, мир мертвецов есть мир таинственный, мир темных, невидимых сил; все в нем должно было представляться неопределенным, неустановившимся. Оттого мертвецам стали придавать самые разнообразные формы; из одной формы они могли переходить в другую, из другой – в третью и так далее. Отсюда родилось верование в оборотней, принимающих образы различных животных, и в переселение душ. Оборотень, как жилец другого мира, подвластного Смерти, считается недобрым духом, предвестником бед. Он не иначе является как на бегу или на лету – мельком, с кошачьим криком или воем, а иногда подкатывается клубком, клочком сена и комом снега. Оборотень мечется человеку под ноги и перебегает ему дорогу; он изменяет вид свой во что вздумает, перекидываясь в кошку, собаку, сову, петуха, ежа, камень, копну и проч.; в лесу встречали его страшным зверем или чудовищем. Днем его редко удается видеть: он любит проказить в сумерки и ночью; тогда в глазах прохожего он нередко принимает несколько раз то тот образ, то другой[168]. Очевидно, что с явлением оборотней по ночам и в сумерки, т. е. во время владычества темных сил, смешалось представление, основанное на действительном наблюдении. Кто не знает, что в полумраке и в темноте все предметы для глаза принимают различные фантастические формы, которые с каждым шагом прохожего видоизменяются. На Украине народ думает, что человек может быть попеременно: муравьем (насекомым), птицей, зверем, рыбой и снова человеком[169]: видимый остаток от древней веры в переселение душ. Душа человека совершала круг, переходя все формы животного царства; но она могла также переходить и в растения: в тополь, явор и др.[170] Мертвецы свободно могут выходить из своих могил и вредить живым, нанося их хозяйству расстройство или высасывая у спящих кровь. Последнее поверье о высасывании крови мертвецами (упырями) родилось из представления, соединяемого со Смертью: вечно голодная, она ненавидит жизнь и стремится пожирать все живое; похищая людей и животных, Смерть оставляет одни холодные и безжизненные трупы; кровь их она высасывает и этим только насыщает себя. Такое представление было потом перенесено и на мертвецов. Чтобы отвратить гибельное влияние мертвецов, простолюдины вбивают им между лопаток в спину осиновый кол[171].

Главным образом выход из могил суеверие приписывает колдунам и ведьмам, которые и умирают не так, как обыкновенные люди. Когда умирает ведьма, то вся природа выражает свою печаль: земля трясется, звери воют, скот на двор нейдет, от ворон отбою нет, в избе все – не на месте. Душа ведьмы и колдуна (или знахаря) долго не хочет расстаться с телом; чтобы облегчить ее выход из тела – разбирают угол крыши и вынимают из потолка доску[172]. Такое поверье объясняется только тем великим жреческим значением, какое имели ведуны и ведьмы: их заклинаниям были покорны самые божества, они доили светлые божества и повелевали посредством чар нечистой силой[173]. В народе существует любопытный рассказ о том, что три молодые девицы-сестры поведмились, совершали чудные дела и что по смерти ду́ши их горят на небе яркими звездами[174]. Души колдунов и ведьм и по смерти должны были сохранить свое могущество.

Но если при смерти душа отделяется от тела навсегда, то при жизни она, по мнению народному, может отделяться от него на время: кроме смерти существует еще обмиранье. Обмираньем называют припадок, известный под именем летаргического сна. Народ думает, что в этом состоянии душа улетает из тела, странствует в другом мире, видит и рай, и ад, а потом снова возвращается в прежнее тело[175]. Обмиранье главным образом приписывает суеверие колдунам и ведьмам; их вещие души, отделяясь от тела, могут сообщаться с таинственным миром, ожидающим человека по смерти, со священными странами богов светлых и темных; там душа ведьмы или колдуна узнает все чудесное: и прошедшее, и будущее, и волю богов, и тайны языческой религии; там она получает дар ведения и предвещаний[176]. 30 июля, по народному поверью, ведьмы обмирают, опившись молоком; следовательно, обмиранье тесно связывается с доением коров. Только при совершении религиозных обрядов, силой той же мольбы, которая вызывает всеоплодотворяющую влагу, душа ведуна и ведьмы может исполниться дара предвидения и предвещаний. При языческих игрищах и жертвенных пирах ведун и ведьма впадали в состояние исступленное, в котором произносили предсказанья и заговоры. Это подтверждается самим характером языческих празднеств и тем поверьем, что заклинатель, произнося заговор, сам расслабевает, теряет силы[177].

Душа, отделившаяся от тела, могла и должна была принимать разнообразные формы. Об этом находим положительное свидетельство у Экзарха Болгарского:

«се же есть первое: тело свое хранит мертво и летает орлом и ястребом, и вороном, и дятлем, рыщут лютым зверем и вепрем диким, волком, летают змием, рыщут рысию и медведем»[178].

Таким образом, душа колдуна и ведьмы могла принимать разнообразные формы. При дальнейшем развитии верований, при их затемнении, не только душа колдуна могла принимать различные образы, но колдун и ведьма могли по произволу изменять свой вид и оборачиваться в различных животных и различные предметы, не отделяя своей души от тела. Крестьяне уверяют, что нередко случалось, снимая шкуру с убитой волчицы или медведицы, находить под ней бабу в сарафане[179].

Мало того, не только колдуны и ведьмы сами могут оборачиваться; они присвоили силу оборачивать и других: явились оборотни невольные, вследствие злобы ведуна или ведьмы. Такие поверья, очевидно, позднейшего образования. Народ верит, что колдун, зная имя человека, может сделать его оборотнем, а потому имя, данное при крещении, надо скрывать, называясь другим. Часто по злобе колдуны оборачивали своих знакомых в разных животных; на Украине таких оборотней называют вовкулаками, т. е. обращенными в волка, потому что всего чаще ведьмы и колдуны обращают в это животное. Одна ведьма обратила волком своего соседа, который впоследствии, когда возвратился в прежнее состояние, рассказывал, что подружился с одним волком и ходил с ним на добычу, что, хотя и чувствовал себя человеком, но выл по-волчьи. Человек, обращенный колдуном или ведьмой в волка, приближаясь к людям, жалостливо смотрит на них; мяса, которое ему дают, не ест, а кусок хлеба пожирает с жадностью[180].

Теперь необходимо обратить внимание на две стороны данного вопроса: 1) какими средствами совершается обращение и 2) какие образы преимущественно избирают колдуны и ведьмы при своих обращениях?

Для того, чтобы оборотиться, ведьмы употребляют чародейные мази, приготовляемые из сока трав. Силой превращений главным образом обладает трава тирлич, которая достается в удел одним ведьмам и колдунам; из этой травы они выжимают сок, и когда пожелают оборотиться, то натирают этим соком у себя подмышками. Вместо мазей и сока тирлича колдуны и ведьмы, желая оборотиться, ударяются о землю или кувыркаются через голову и через двенадцать ножей[181]. Мать-сыра-земля подает силу всякому, кто о нее ударится; нож – орудие жертвенное. Отсюда видно, что превращения совершались силой тех таинственных чар, которые, по характеру своему, принадлежали к древним языческим обрядам и имели значение символическое. В народных сказках сохранилось даже свидетельство, что при обращении произносился заговор:

«схватила Марина Добрыню за белы руки, бросала его от полу до печи, от стены до большого угла и нашептывала заклинанье великое и оборачивала его туром»[182].

Главные образы, в которые обращаются и колдуны и ведьмы: тур и корова, соболь, собака, кошка, волк и волчица, медведь и медведица, вепрь и свинья, сова, змей, копна сена, клубок ниток, ком снега и камень; кроме того, колдуны обращаются еще: соколом, соловьем, петухом, орлом, ястребом, дятлом, вороном, оленем, горностаем, рысью и др., а ведьма – лебедью, ласточкой, кукушкой, сорокой и др.[183] Песни, сказки и древнейшие памятники, говоря о превращениях, прибавляют чрезвычайно знаменательные эпитеты; так, например, колдун оборачивается: в гнедого тура (или оленя) – золотые рога, в серого волка, ясного сокола (в песнях: «свет ясен сокол»), золотогривого коня; ведьма оборачивается в сороку-белобоку, в лебедь белую с золотыми перьями[184]. Все эти эпитеты указывают на тесную связь обращающихся лиц со служением божествам светлым, чистым. То же подтверждается и старинными преданиями о других животных, в образы которых обращаются колдуны и ведьмы. Так, петух – птица, посвященная солнцу и очагу; вместе с лебедем петух составлял необходимое свадебное кушанье; вещий ворон – приносит живую и мертвую воду; сова видит ночью; рысь имеет быстрое зрение, а орел может смотреть на самое солнце; ласточка – птица, предвещающая весну; кукушка – птица вещая, предсказывающая будущее; змей[185], бык и корова – образы, в которых народная фантазия олицетворяла языческие божества; в свадебных песнях о невесте говорится, что она «взошла соболем, осветила всех солнцем»[186]. С обращением в ястреба, сокола и волка соединяется понятие быстроты и силы, а с обращением в рысь, сову, орла и кукушку – понятие предвидения и предвещаний. Эта сила и быстрота принадлежала языческой чародейственной мольбе, которая быстро возносилась к божествам и вызывала их на ниспослание даров; это предвидение и эти предвещания составляли одно из главнейших знаний, принадлежащих ведунам и ведьмам. Припомним, в каких образах «Слово о полку» выражает чародейное значение Бояновых песен.

После рассмотрения преданий о превращениях ведьм и колдунов становится понятным, почему народ представляет ведьму с хвостом, а колдуна – с рогами[187]: эти признаки, усвоенные ведьме и колдуну, как признаки отличительные, заимствованы народной фантазией от главных обращений. Особенно важное обращение в образы тура и коровы оставило эти предикаты колдунам и ведьмам как служителям языческих богов.

В христианскую эпоху и колдуны, и ведьмы подверглись сильному стеснению; известно несколько примеров о сожжении «вещих женок» и кудесников. Противодействие колдунам и ведьмам тем более было необходимо, что они сами стали во враждебные отношения к новому учению, открыто хулили христианство и возбуждали народ против духовенства[188]. Под влиянием этих обстоятельств создалось в народе убеждение о враждебном и греховном значении ведунов и ведьм, о связи их с нечистой силой, а вместе с тем создались и новые обряды, направленные против их зловредного влияния. В заговорах стали испрашивать защиты от

«бабьих зазор, от хитрого чернокнижника, от заговорного кудесника, от ярого волхва, от слепого знахаря, от старухи ведуньи, от ведьмы Киевской и злой сестры ее Муромской»[189].