Начиная с 1960-х до конца 1990-х годов студентов институтов, университетов и техникумов отправляли в сельскую местность для помощи со сбором урожая. Обычно это происходило осенью и длилось месяц или чуть больше. Одновременно с этим те курсы, которые уже там побывали, обычно отправлялись лишь с однодневными выездами.

«Откосить» от месячной поездки на картошку можно было лишь имея соответствующую медицинскую справку с противопоказаниями к поездке. Иначе грозило исключение из учебного заведения.

Жилье-былье на картошке было простое, руководили отрядами обычно свои же преподаватели и аспиранты. Их задачами было: чтобы все не отлынивали от работы, не пили алкоголь и не буянили, мальчики вечерами и ночами не ходили в гости (спальни) к девочкам, а девочки – к мальчикам. Ну, и чтобы не было еще скандалов и драк между приезжими студентами и сельской молодежью… Да и вообще лучше, чтобы они совсем не встречались. По крайней мере, в пьяном виде и в присутствии девушек.

Часто студенты и студентки обитали на территории опустевших после лета пионерских лагерей, естественно, мужские и женские спальни были в разных корпусах.

Во время поездок на картошку возникали и гасли романы, сводились счеты и заводились дружбы, особенно между представителями старших и более младших курсов, которые в учебном заведении обычно друг друга просто не замечали.

Ну конечно, во время таких поездок сочинялись и пересказывались различные страшилки и загадочные истории про эти места и странных знаменитостей.

Эдуард Утукин (поэт, музыкант, инженер-технолог) – специально для этой книги:

Сейчас многие скучают по советской школьной форме, пионерским галстукам и комсомольским значкам, линейкам с выносом флагов, гонгами и барабанами, но, поверьте, школа была цветочками, по сравнению с тем, что происходило в дальнейшей жизни.

Да, я успел побыть комсомольцем. В день, когда нас туда принимали, у Саши П. (моего хорошего приятеля) из раздевалки райкома украли единственную на весь город зимнюю фирменную куртку-аляску. Очень трогательно, но ее нашли три дня спустя на парнишке, вступавшем в комсомол в тот же день. Не знаю как у вас, но в моем дворе особо не воровали, просто «случайно» ломали новенькие игрушки наивных малышей, выпросивших родителей поиграть с ними во дворе. А вот в школе воровство процветало. Ничего ценного никогда нельзя было оставить в раздевалках, особенно в спортзальной. Кто-то ловкий обязательно выворачивал карманы и портфели. Воровали всё – мелочь на обед, любые виды еды, ручки, стиралки – всё-всё-всё. Если вы знаете о дужках с замков дипломатов – их воровали тоже. Славилась не только школа – за пределами ее тебя могли «ошакалить» в соседнем дворе, куда ты ходил в ДК на кружок судомоделизма. «Откуда? Кого знаешь? Подпрыгни!» Серьезно курить табак начинали тоже в последних классах школы.

И вот, по окончании восьмого класса, я, неожиданно для себя и родителей, поступил в местный строительный техникум на автомеханическое отделение. Учился я хорошо, с экзаменами проблем не было, и вот учащегося 1-го курса Эдуарда У. ожидает поездка на полтора месяца в колхоз на сбор картофеля для родины. Завезли нашу группу за 70 км от родного города и поселили в двухэтажном плохо отапливаемом здании бывшего сельского клуба на втором этаже.

Первая же ночь принесла приятные сюрпризы. Второкурсники тихонечко вывели нас на свалку старых комбайнов за клубом и стали посвящать в студенты – кого оплеухой, кого «дуплением» под дых и прочими издевательствами. Меня, слава богу, пронесло.

Далее, в течение 45 дней, происходило следующее. Днем нас сажали в кузов грузовика и везли на бескрайние поля, где делили на две группы. Первая шла, отбивая земные поклоны разрытым бороздам, собирая картофель в цинковые ведра. Набитое ведро опустошалось в ЗИЛ, неторопливо скользящий вслед за студентами, циклы повторялись до обеда и после него. Вторая часть нашей группы в жуткой пыли перемещалась в картофелеуборочном комбайне – отвратительном скрежещущем монстре. Он вырывал пласт земли с картошкой, тряс эту смесь в попытке отделить клубни от чернозема. Задача бригады состояла в финализации процесса отделения овнов от козлищ, т. е. каждый должен был бойко выхватывать картофелинки и бросать их на отдельную ленту, ведущую в камеру картофеленакопления. К обеду каждый участник имел настолько грязную рожу, что под слоем чернозема на ней светились лишь глаза и зубы. Вот, собственно, и всё о работе.

Теперь о досуге. После старшекурснического ритуала принятия в студенты внутри нашей группы как-то быстро произошло расслоение на быковато-хамоватых и обычных. Откуда брался этот стереотип тюремного поведения в головах юных советских, только что окончивших школу, молодых людей? Вопрос не то чтобы открытый, но… Власть быковато-хамоватые взяли как-то сразу. Заселились в небольшую комнату. Стали вешать «погонялова», себе и нормальным. Выделывались и искали тех, кого будут унижать среди однокурсников. Клички выходили разными. По внешности – Мустафа, Саид (восточной внешности), Еж, Кочан (прическа), Маленький Мук (рост). По поведению – Агент (парень однажды во сне нес долгую лютую неразборчивую чушь). Черт знает почему – Батя, Прохор, Шофер, Гусар, Стефан… Большей половины этих людей уже нет в живых, да простятся им все грехи – прошлые и будущие.

Основным развлечением этой мутной тусовки были ночные карательные вылазки к нормальным соседям. Пионерское «намазать зубной пастой» быстро сменилось более утонченными развлечениями – «балалайка», «велосипед», «барабан». Рассмотрим на примере «велосипеда». Берем стопу безмятежно спящего, умотанного дневной работой парнишки, освобождаем от одеяла. (Забыл сказать, что группа студентов содержала 30 гавриков, девочек не было – это же будущие автомеханики.) Меж пальцев ноги вставляется спичка, зажигается. Притаившиеся в темных углах негодяи ожидают, пока пламя не доберется до беззащитной кожи, и наслаждаются воплями объекта издевательств и, главное, рефлекторным дерганьем обожженной ноги, которое так напоминает движение ноги велосипедиста. Все это приправляется глумливым смехом издевающихся. В «балалайке» использовалась рука, в «барабане» нагревалась монетка, бросалась на грудь спящего и накрывалась тазом. «Барабан» использовался редко, так как спать с голой грудью было дико холодно.

Поначалу было жестко, позже все немного смягчилось, быковатые стали определяться с внутренней иерархией и с привычными жертвами, среди которых я не оказался.

Еда была почти не отвратительная. Походы в лабаз и на почту помогали коротать время. Скучища была дикая. Студент по кличке Батя прокомментировал ее так: «Приеду домой, включу телевизор и буду смотреть. Даже если балет будет – все равно буду смотреть».

Все наши бытие происходило под совершенно небдительным оком преподавателей, которых студенты именовали меж собой «мастаки». Они абсолютно не вмешивались в наше колхозное бытие, по вечерам пили водку, пользуясь отсутствием бдительного ока супруг. Кроме одного случая, когда к нам пришли сезонные работяги-трактористы. Они были изрядно во хмелю, и им не терпелось почесать кулаки.

Этот инцидент потом был озвучен нашим наставником так: «Я их увидел. Ну, думаю, сначала его за волосы и об коленку – мы же этому обучены. А он посмотрел на меня и говорит: иди на @$%F! Ну я и ушел, чтобы не осложнять обстановку». В тот раз, хвала божествам, обошлось без жертв, пара ссадин и синяков у наших не в счет.

Какой же сбор картошки, если по вечерам ее не печь в посадке, что строжайше нам запрещалось? Ярко вспоминается случай, когда параллельно с этим процессом два приятеля решили завернуться в простыню, как в саван, и пугать проезжающих по узенькой трассе в неярком свете фонарей поздних водителей. Пару-тройку легковушек заставили резко увеличить скорость. Но потом… застремали первого водителя большой военной грузовой колонны, давшего резко по тормозам. Мы к тому моменту невдалеке как раз раскидали яркие угли, доставая печеную картоху, а наш поддельный призрак, переходивший дорогу воякам, успел бухнуться в придорожную канаву, содрав с себя простыню.

«Доложить, какого хрена встал», – приказал офицер водиле-срочнику. «Покойники, сегодня ведьмина ночь… Вот и в лесочке костерчик горел и потух…» Паренек в канаве с погоняловом Колобок дико давился от смеха, слушая этот разговор. От ржания в голос его удерживала только мысль о неминуемой расплате за содеянное в случае его обнаружения.

Пошло минут пятнадцать. Ситуация как-то разрулилась сама собой. Военные уехали.

Хочется описать типовой «лук» сборщика картофеля: телогрейка, штаны, резиновые сапоги и шапка. Особенно ценили стандартные советские строительные тканевые шлемы, регулируемые шнуровкой под размер головы владельца. Ну и, конечно, тканевые перчатки с резиновой пупыркой на пальцах.

По окончании сезона сбора нас, переодетых в «штатское», погрузили в автобусы и с милицейским сопровождением отвезли к отныне родному техникуму, откуда мы разъехались по домам – мыться и зализывать раны.

Из позитивного опыта – я услышал первый в своей жизни альбом Цоя «Это не любовь».

В аэропорту Шереметьево репортер берет интервью у группы итальянских туристов:

– Какова цель вашего пребывания в СССР?

– Мы перенимаем опыт работы в сельском хозяйстве.

– В сельском хозяйстве?!

– Да! Нам о такой организации дела можно только мечтать. Совхоз – это просто фантастика! Шефская помощь – это грандиозно! Пашут землю солдаты, пропалывают рабочие, убирают урожай студенты, сортируют профессора, аспиранты, доценты. И все – бесплатно. Продав продукцию, директор совхоза говорит: “7 миллионов убытков”. Фантастика! И ему их дают. Мама мия! Нам такое и не снилось!

– Вы фермеры?

– Мы представители итальянской мафии!

В 1970-е годы во время поездок «на картошку» среди технической интеллигенции (уже не студентов) возникла мода обсуждать романы и повести Ремарка и Хемингуэя и в простых, примитивных условиях во время совместной выпивки и исполнения хором отечественных душещипательных хитов эстрады прямо на глазах всего коллектива завести роман, который бы хоть отчасти скомпенсировал бы одиночество или надоевшую семейную скуку. Потом начинались сплетни, разговоры в курилках, вызовы к начальству, обсуждения на профкомах, месткомах и, самое страшное, – парткомах, предложения не опошлять образцовый облик советского человека, вернуться в семью или (и) оставить в покое чужую семью. Хуже всего приходилось женщине, если ее считали инициатором романа (служебного с женатым мужчиной) и последующего развода. Вот об этом было сложено немало анекдотов, причем – именно с мужской точки зрения.

Муж застал жену с любовником.

– Не будь я членом партии, я бы поломал тебе все ребра! Не будь я членом партии, я бы выбросил тебя из окна! – кричит он.

– Слава КПСС! – облегченно восклицает жена.