– Вы холостой или женатый? – спрашивает портной заказчика.

– Женат.

– Тогда допишем: потайной карман в подкладке пиджака…

Первые анекдоты про модников появились в СССР ближе к концу 1920-х годов. До этого многим было не до нарядов. После всех потрясений революции и Гражданской войны большинство жителей страны были очень бедными. Производство было разрушено, и восстановлению в первую очередь подлежала тяжелая промышленность, а о легких отраслях думали по остаточному принципу. Новая идеология отрицала моду и украшательство себя, считая всё это пережитками буржуазного строя. На любого обладателя шляпы смотрели с подозрением: не буржуй ли?

Идея равноправия полов отражалась и в одежде. Комсомольцы и комсомолки носили одни и те же гимнастерки или простые блузы. Правда, женские брюки еще не вытеснили юбку. Зато эта юбка обычно была прямая, умеренной длины и, конечно, без всяких декоративных деталей. Девушки повязывали голову знаменитыми красными косынками, причем узел делался на затылке (в отличие от старорежимных платков, завязываемых под подбородком). Парни носили кепки и картузы.

Персонажи, жаждавшие красивой жизни и соответствующих одеяний, воспринимались как законная мишень для насмешек. Недаром Ильф и Петров так саркастически изобразили в романе «Двенадцать стульев» Эллочку-людоедку с ее мехами «мексиканского тушкана» и модным жакетом, перешитым из пиджака мужа.

Но постепенно благополучная жизнь перестала восприниматься как нечто недостойное. Советские женщины получили официальное разрешение быть красивыми. А их мужья – возможность ужасаться ценам на платья (ведь изящную одежду из качественных тканей в то время можно было только сшить на заказ) и прочие атрибуты красоты. И всё это немедленно отражалось в новых анекдотах.

Денис Кленов-Соколов (один из первых ленинградскихпредпринимателей) – специально для этой книги:

Швейная машинка. Когда я смотрю на этот дорогой сердцу антиквариат, который занимает почетное место в моем жилище, то незабываемые воспоминания, связанные с этим гениальным изобретением Зингера, теплой волной будоражат сердце, заставляя вернуться в далекие дни моей юности.

1977 год, я – студент инженерно-экономического факультета Ленинградского политехнического института им. Калинина, стою у доски объявлений нашего учебного корпуса и вдруг с удивлением вижу свою фамилию. Это был приказ, подписанный руководством факультета, текст которого был настолько шокирующим, что я запомнил его дословно: «За невыполнение приказа ректора, срыв праздничной колонны, студента 2 курса Кленова А.Ф. лишить стипендии до конца семестра». Наверное, несведущий человек, читающий подобное объявление, представляет себе по меньшей мере головореза с дубиной, разгоняющего колонну патриотически настроенных участников первомайской демонстрации, или хулигана, который в ночь перед парадом пробрался на склад и перепортил все транспаранты. Но нет, все было гораздо проще: я просто не пошел на демонстрацию, хотя сделать это было довольно сложно, так как с самого раннего утра в общежитии была «врублена» громкая музыка, которая должна была разбудить и мобилизовать студентов для исполнения своего патриотического долга. Возможно, я был единственным, кому этот дискомфорт не помешал спать, за это и пострадал. Без особой надежды на результат я все же пошел к декану и попросил его смягчить такое суровое наказание. Я рассказал, что моя мать воспитывала меня одна, что в настоящее время она пенсионерка, поэтому мне неоткуда ждать материальной поддержки. На это декан цинично сказал, что в таком случае давайте отчислим вас из института, ведь надо же как-то вас наказать. Я молча ушел.

Чтобы решить возникшие финансовые проблемы, я устроился грузчиком на расположенную неподалеку ткацкую фабрику «Красный маяк». Работа была не тяжелая, в основном связанная с транспортировкой тележек с готовой продукцией. Учитывая то, что на этом производстве меня окружали милые молоденькие провинциалки, приехавшие в северную столицу по лимиту в поисках счастья, моей работе даже можно было позавидовать. Конечно, я с ними флиртовал и даже на полном серьезе хотел жениться на одной из них. Комбинат работал круглосуточно, что было очень удобно для подрабатывающего студента. Однажды я решил отработать две смены подряд, но потом по производственной необходимости мастер попросил остаться еще на одну смену, потом еще на одну. Я согласился, так как мне обещали заплатить сверхурочные по повышенным расценкам. В результате я отработал четыре смены подряд (32 часа), но сверхурочных мне не выплатили. Я не любитель проглатывать обиды, во мне воспылало чувство мести, и я решил, что сам сделаю себе доплату за сверхурочные. Я договорился с другом и в назначенный час перебросил ему через стену комбината целый рулон ткани. Комбинат выпускал очень плотные хлопковые материалы, по фактуре очень схожие с джинсовой тканью. Надо сказать, что эту продукцию выносили за пазухой все, кто мог из этого извлечь хоть какую-то пользу. На вахтовом контроле стоял старичок, которому все было безразлично. Например, на моем пропуске на фабрику была приклеена физиономия, вырезанная из журнала «Огонек», и на это никто не обращал никакого внимания.

Итак, у меня появился рулон хорошей хлопковой ткани, и надо было решить, что делать дальше. В комиссионном магазине я купил старенькую довоенную машину «Зингер» с ножным приводом. Я выкрасил ткань в цвет, близкий к цвету американских джинсов, нашел выкройку и сшил первые в своей жизни штаны. Моя мама любила шить, у нас дома была швейная машинка, так что я уже имел небольшой опыт по пошиву всяких мелочей. Джинсы получились отличные, и один парень из соседнего общежития уговорил меня продать их ему за тридцать рублей! Это были довольно большие деньги, стипендия в то время была сорок рублей. После этого заказы пошли потоком. Я неплохо зарабатывал на этом, поэтому по вечерам в качестве благотворительности и альтруизма делал для друзей и подруг мелкие ремонтные работы одежды, подгонял по фигуре и прочее.

По тем временам я считался очень конфликтным студентом: убежденный коммунист и одновременно антисоветчик, вольно высказывался на разные темы, не заботясь о последствиях, да и правила проживания в общежитии регулярно нарушал. По меньшей мере трижды над моей головой нависали тучи, грозившие расставанием с институтом, однако каждый раз мне удавалось выскользнуть, даже не намокнув.

Расскажу об одном таком случае, когда самой настоящей спасительницей стала для меня моя милая машинка «Зингер».

Не удивительно, что у меня были недоброжелатели в числе комсомольских лидеров, и, так как напрямую отчислить из института меня не удавалось, они решили воспользоваться своим методом: они решили отчислить меня из комсомола, что в те времена автоматически приводило к отчислению из института. Я был вызван в комсомольское бюро нашего факультета, где должна была решиться моя судьба. Члены бюро наперебой доказывали мне и друг другу, что я – плохой комсомолец, недостойный этого звания. Главным аргументом было то, что, по их мнению, я никогда не имел никакой общественной комсомольской работы. Здесь, конечно, мне было что возразить! Я аргументированно и безапелляционно доказал им, что я один из лучших представителей комсомола, проделывающий важную и очень нужную общественную работу. Я, не стесняясь, заявил, что вся ваша работа: ваши заседания, вся ваша плакатная деятельность, ваши стенгазеты – не идут ни в какое сравнение с тем количеством заплаток, простроченных швов, приталенных рубашек, что я, не считаясь с личным временем, сделал и продолжаю делать для студентов нашего общежития. Я предложил им спросить у ребят, чью общественную работу они считают важнее? Естественно, что им нечего было возразить. Конечно, я не мог не похвастаться перед друзьями своей победой, поэтому на следующий день все восторженно рассказывали друг другу, как Кленов разгромил комсомольскую ячейку. А я еще раз убедился, что если грамотно выставить свою защиту, то даже в сложные времена можно оставаться свободным человеком.