— Да, конечно, — отвечаю я, вставая, и мой голос звучит удивительно ровно. — С удовольствием.

Я прохожу на кухню. Мои пальцы касаются гладких, прохладных поверхностей. Я ищу кофе, и нахожу его в прозрачной, герметичной банке — молотый, темный, ароматный.

И тут я вижу ее. Медная, с длинной ручкой, стоящая на отдельной полке. Турка. Настоящая, классическая джезва.

— А можно… — я оборачиваюсь к нему, чувствуя себя неловко, но все же решаясь. — Можно сварить в ней? Репликаторы — это прекрасно, но…

Он кивает.

Я чувствую, как на губах сама собой появляется робкая, быстрая улыбка. Я насыпаю кофе в турку, заливаю водой. Плита. Настоящая, индукционная, отзывается на легкое касание. Я ставлю турку на нее и замираю, глядя, как начинает подниматься пенка.

— Сюда, — говорит он тихо, и я чувствую его присутствие за спиной. Он протягивает руку и мягко, но уверенно поправляет ручку турки, чуть смещая ее с центра конфорки. — Так равномернее.

Его пальцы на мгновение касаются моих. Я задерживаю дыхание.

— Признаюсь, — говорит он, отступая на шаг и открывая холодильник, — я тоже люблю вареный кофе. Репликаторы точны, но… они лишены души.

Он достает несколько маленьких тарелок. На них десерты.

Невероятные, похожие на драгоценности. Кремовые пирамидки, посыпанные золотой пыльцой, полупрозрачные сферы с жидкой сердцевиной, темные, бархатистые кубы, пахнущие горьким шоколадом и чем-то экзотическим.

— Не против сладкого? — Он, ставит тарелки на низкий столик у дивана.

Я киваю.

Кофе начинает подниматься. Я снимаю турку с плиты, разливаю густую, ароматную жидкость в две к белоснежные чашки. Беру их и несу к столу.

Мы садимся друг напротив друга. Он делает глоток, и на его лице, всего на секунду, проступает тень удовлетворения. Я сжимаю свою чашку в ладонях, чувствуя, как тепло разливается по пальцам.

— Расскажите мне о вашем доме, — неожиданно спрашивает Ксавьер. — О Земле. О вашем детстве.

Я поднимаю на него взгляд, удивленная.

— Я вряд ли могу рассказать что-то, чего нет в ваших базах данных, — осторожно отвечаю я. — Сканеры Альянса, психологические профили…

— Сканеры видят факты, — перебивает он мягко. — Они не видят того, что вы сами хотите рассказать. Вы можете рассказать мне всё, что посчитаете нужным.

Его голос лишен привычной ледяной команды. В нем есть… интерес, простой, человеческий, насколько это слово применимо к нему.

Я делаю глоток кофе, вкус горький, густой, идеальный.

— Мой дом — это мама и брат, — начинаю я. — Мама учительница литературы. Всю жизнь проработала в одной школе. У нас маленькая квартира на окраине, но в ней всегда пахло пирогами и старыми книгами. Мой брат Костя… он родился, когда мне было пятнадцать. Я помню, как впервые взяла его на руки. Он был такой крошечный, сморщенный, и я испугалась, что уроню его. А мама сказала: «Не бойся. Ты же его сестра. Ты всегда будешь его защищать».

Я замолкаю, чувствуя, как к горлу подступает ком. Я не говорю о диагнозе Кости. Не говорю о счетах, о бессонных ночах, о страхе. Но он, кажется, понимает и без слов.

— А отец? — спрашивает он тихо.

— Он погиб, — отвечаю я.

Он кивает, не задавая больше вопросов.

Мы пьем кофе в тишине, нарушаемой лишь тихим гулом корабля. Я отламываю кусочек от темного, бархатистого десерта. Он тает во рту, оставляя послевкусие горького шоколада и соли.

Я тянусь причудливой конфетой, Ксавьер одновременно со мной. Наши пальцы встречаются.

Я чувствую его тепло, и по моей руке, от кончиков пальцев до самого плеча, бежит мощная, электрическая волна мурашек. Он замирает. Смотрит на меня. Его золотые полосы пульсируют мягче, ровнее. Он убирает руку, уступая мне и откидывается на спинку дивана.

Он берет свой планшет, его лицо снова становится сосредоточенным, деловым.

— Пришли отчеты по вашим образцам, — говорит он, и его голос возвращается к привычной, холодной четкости. — Вы были правы, Мария. Эти «цветы»… они не просто разумны. Они органические передатчики.

Он поворачивает планшет ко мне. На экране графики, спектрограммы, волновые диаграммы.

— Клеточная структура содержит биогенный кремний и микроканалы, идеально настроенные на определенную радиочастоту. Они не просто излучают свет. Они генерируют слабые, но стабильные радиоволны, модулированные по сложному алгоритму. Это — язык. Примитивная, но эффективная коммуникационная сеть на основе электромагнитного поля планеты.

Я вглядываюсь в графики. Сердце начинает биться быстрее, но уже от профессионального азарта.

— Значит, кто-то использовал их как датчики? Или они сами… адаптировались к присутствию технологии?

— И то, и другое, — отвечает он. — Они впитали в себя остаточное излучение древних структур под поверхностью. И теперь они — часть сети.

Он переключает экран. Там файлы системы безопасности лаборатории.

— Теперь о ваших пропавших образцах и сообщениях. Мы провели полную диагностику. Камеры в лаборатории отключились не механически. Они получили короткий, мощный электромагнитный импульс строго направленного действия. Длительность — 0.03 секунды. Этого хватило, чтобы сбросить настройки и создать слепую зону.

Он смотрит на меня, и в его глазах появляется то самое ледяное бешенство.

— А сообщения на вашем коммуникаторе… они приходят не с чужого устройства. Их не отправляют. Их внедряют. Это технология «фантом-импульса». Очень редкая, очень дорогая. Короткий, сфокусированный пакет данных, который проецируется прямо на нейросеть вашего браслета, минуя все системы регистрации. Он оставляет след в памяти устройства лишь на несколько минут, а затем самоуничтожается, не оставляя копий в логах. Как призрак. Это не взлом в классическом смысле. Это… снайперский выстрел в цифровом поле.

Я сглатываю.

— Значит, тот, кто это делает, находится достаточно близко, чтобы направить такой импульс? На корабле?

— Да, — отвечает он. — И у него есть доступ к технологии, которая даже для Альянса является закрытой. Это сужает круг подозреваемых до очень немногих.

Он откладывает планшет, смотрит на меня, и в его взгляде — странная смесь усталости и еще чего-то.

— Вы в опасности, Мария. Вас выбрали не случайно.