Двадцать куплетов Гимна формалистов, публикуемые ниже1508, были нами обнаружены в 1988 году в архиве Лидии Яковлевны Гинзбург (1902–1990), в папке с рукописными текстами дружеских посланий к ней разных авторов, датированных 1929–1933 годами. Можно предположить, что текст гимна Гинзбург записала по памяти либо тогда же, либо позже – по прошествии ряда лет (сама она точно этого не помнила). По ее просьбе куплеты были нами перепечатаны; второй экземпляр машинописи Л. Я. подарила нам, тогда как первый, вместе с исходной рукописью, должен находиться в ее фонде1509.

В воспоминаниях об Институте истории искусств1510 Гинзбург пишет:

В марте 1925 года несколько друзей собрались у меня, чтобы отпраздновать день моего рождения1511. Подвыпивший Коля Коварский спел «Коперника» и тут же стал сочинять на его мотив какие-то куплеты <…> Так зародился «гимн формалистов». Каждый раз обновляясь новыми куплетами, он неизменно исполнялся на ежегодных институтских вечерах, где присутствовали преподаватели, аспиранты, студенты старших курсов1512.

Гимн имел хождение среди «словистов» Института; отдельные куплеты и стихи запомнились профессорам и сотрудникам. В. Б. Шкловский включил в свою заметку «Как я пишу» две строки из куплета 131513. В. В. Виноградов в письме к будущей жене от января 1927 года цитирует на память стихи из гимна, исполненного на одном из институтских вечеров (куплет 3)1514. Дочь Б. М. Эйхенбаума в воспоминаниях приводит 2‑й куплет1515, который она безусловно слышала от отца. 4‑й куплет был использован в романе В. А. Каверина «Скандалист» (см. примеч. 2 на с. 616). Написанный Л. Я. 16‑й куплет вводит в читательский обиход она сама в воспоминаниях о Тынянове1516, его также цитирует Каверин в «Собеседнике»1517. Особенную известность получил ее же 17‑й катрен. Его приводит Виноградов в письме от 19 ноября 1927 года (см. примеч. 1 на с. 629); он сохранился в памяти студентов университета следующих поколений. Как бытовавшую в студенческой среде эпиграмму этот куплет по памяти цитирует Ю. М. Лотман в написанных им в конце жизни воспоминаниях «Двойной портрет»1518.

О датировке

Публикуемые куплеты гимна в основном были написаны в 1925–1926 гг. Те из них, что явились откликом на злободневные институтские ситуации (куплеты 5, 8, 18), поддаются наиболее точной датировке. К этим же годам относятся куплеты, воспевающие формальный метод и любимых профессоров (припев, куплеты 1–3, 13, 14, 16), поскольку уже на 1927 год приходится кризис в отношениях между «мэтрами» и учениками1519. Вероятно, этими же годами можно датировать куплеты о Гуревнине и Дмитриеве (10, 11: см. также примеч. 1 на с. 624), которые входили в ядро учеников организованного осенью 1924 года научного семинария Тынянова и Эйхенбаума, – известно, что в 1927 году семинарий распался. К 1925 году относится также куплет о романе «Кюхля» (6), а к 1926‑му – о сборнике «Русская проза» (9). В 1925/26 учебном году, скорее всего, был сочинен и куплет 12, в котором упоминаются Назаренко и Скрипиль (о них см. ниже), приступившие к преподаванию в этот последний год обучения Гинзбург на Курсах.

Позже – не ранее 1927 года – написан 7‑й куплет о романе «Смерть Вазир-Мухтара» (см. примеч. 1 на с. 620). Куплет о Клюйкове (20) мог появиться или в конце 1926/27 учебного года, или (вероятнее) в 1927/28 учебном году, когда Л. Я. преподавала на Высших государственных курсах искусствоведения при Институте (ВГКИ)1520. К 1927 году, по всей видимости, следует отнести 15‑й куплет (см. с. 626); этим же годом датируется и куплет 17, если допустить, что поводом к его созданию послужило увольнение Эйхенбаума из университета (см. примеч. 3 на с. 623). Судя по всему, в 1927 году сочинен и куплет 19: сама Л. Я. говорит, что он был написан «попозже».

Сложнее датировать четверостишие «Пускай марксический констриктор…» (куплет 4). Велико искушение расценить его как отклик на знаменитый диспут «Марксизм и формальный метод», состоявшийся 6 марта 1927 года1521. Однако куплет мог быть сочинен раньше. Например, зафиксированное в записной книжке Гинзбург 1927 года известное «mot» Шкловского: «Нас четыре человека, а у вас армия и флот – так чего же вы беспокоитесь?» – связано с «диспутом», состоявшимся «несколько лет тому назад».

Прессинг марксистской методологии, начавшийся, как принято считать, после знаменитой статьи Троцкого1522, стал ощутим в стенах Института на рубеже 1924–1925 годов1523. Усилившаяся критика формализма совпала с приходом в Институт нового директора, Ф. И. Шмита, который был вынужден выполнять директивы Главнауки1524. Под напором ленинградских идеологических инстанций в Правление Института был внедрен единственный институтский партиец (по слухам, связанный с ГПУ) – Я. А. Назаренко, впоследствии сыгравший провокационную роль в ликвидации Института1525. Так, на Комиссии по чистке (1930) он заявил, что «Институт является гнездом самой отъявленной контрреволюции»1526. С приходом нового директора Назаренко начал быстро делать карьеру: он занял пост замдиректора и возглавил Соцком Института, где ревностно внедрял «марксистский подход» к искусству. Позже он ввел обязательный аспирантский семинар по марксистской методологии1527, зачет по которому, судя по сохранившимся документам Института, не смогли сдать аспиранты, работавшие под руководством бывших опоязовцев1528. Не исключено, что Назаренко подразумевался под «марксическим констриктором»1529. Впрочем, допустимо увидеть здесь и обобщенный образ оппонентов формалистов, таких, как упомянутые в записях Гинзбург Г. Е. Горбачев и Н. С. Державин1530, а также других авторов разгромных антиформалистских статей и докладов. Иначе говоря, этот куплет мог быть написан и в 1925, и в 1926, и в 1927 году.

О студентах «первого поколения». Ранняя история Курсов

В создании гимна, по словам Гинзбург, в основном участвовали студенты «первого поколенья»: она сама, Б. Я. Бухштаб, Т. А. Роболи. Как возможных авторов она упоминала также братьев В. В. и Л. В. Успенских, поступивших на Курсы позже1531.

Здесь следует сделать несколько уточнений. Бухштаб, Роболи и сама Л. Я. не учились на одном курсе. Бухштаб вообще не учился в Институте: он в 1924 году закончил общественный факультет Петроградского университета по отделению языковедения и литературы и по возрасту был моложе обеих студенток. Его молодость обыгрывается во второй «Элегии» Гинзбург: «Один Борис до двадцати пяти – / Как ни растет, никак дойти не может»1532. Он сблизился с Эйхенбаумом (как явствует из дневника последнего) осенью 1924 года и вошел в тогда же созданный семинарий.

Что касается Роболи, то она принадлежала к самому первому набору студентов факультета истории словесных искусств, как он изначально назывался. Набор был объявлен 1 ноября 1920 года, еще до торжественного открытия факультета1533. Студенты и слушатели принимались в течение всего учебного года, к концу которого их набралось 100 человек1534. Среди них был, в частности, Н. А. Коварский, а из студенток, кроме Роболи, – Н. П. Колпакова, О. П. Блех, Л. Ю. Виндт, Р. Р. Томашевская и многие другие, в том числе Н. Н. Берберова.

Зубовский институт, по уставу, данному ему еще в 1916 году, был учебным заведением, и на протяжении первых четырех лет большевистской власти именно по этому уставу в нем осуществлялось самоуправление и определялся его статус. Как и в других дореволюционных высших учебных заведениях, образование и наука в Институте были неразрывно слиты. С осени 1921 года у вузов начинают отнимать права, уничтожать самоуправление; отстраняются старые профессора, внедряются коммунисты и комиссары, перекраиваются учебные планы. Все это вынуждает В. П. Зубова, ценой немалых усилий, изменить статус Института и утвердить его новый устав. Из учебного заведения он превращается в научно-исследовательский институт, то есть переводится из ведомства Главпрофобра в тогда вполне либеральный Гохком (Государственный художественный комитет, позже реформированный в Главнауку), что позволяет директору сохранить «старую институтскую гвардию» – администрацию и прежний корпус профессоров-единомышленников. Поскольку студенты вынуждены были покинуть Институт, на заседании Правления приняли решение оставить наиболее способных из них для научной подготовки. Критерием отбора служило наличие высшего или незаконченного высшего образования. Кроме того, студентов, не имевших образования, но хорошо сдавших зачеты за первый год обучения, предлагалось сделать «кандидатами в научные сотрудники» сверх штата1535. С начала 1922 года таких «оставленных в Институте» по Разряду истории словесных искусств (так стал называться факультет; далее: ИСИ) оказалось 57 человек. Большинство из них довольно скоро покинули Институт, однако перечисленные выше студенты первого набора продолжали участвовать в научной работе ИСИ на протяжении всего времени его существования на правах научных сотрудников 2‑го разряда1536.

С установлением нэпа Институту с осени 1922 года было разрешено организовать платные курсы, благодаря чему удалось полностью восстановить его прежний научно-образовательный статус, подтвержденный четвертым параграфом нового «Устава Российского Института Истории Искусств» 1921 года, где они назывались «Курсами подготовки специалистов». В «Кратком отчете» о деятельности Института (1923) указывалось, что «каждое из отделений Курсов действует под контролем соответствующего Разряда Института»1537. Иначе говоря, директор автоматически возглавил курсы, а преподаватели избирались Президиумом из действительных членов Института и научных сотрудников соответствующих разрядов.

Занятия на Курсах (как и заседания в Институте) происходили в вечерние часы. В первое время часть из них проводилась в особняке графини И. И. Паскевич (Английская наб., 8 / Галерная ул., 7; вход с Галерной). Это здание «реквизировал» Зубов и присоединил к Институту почти сразу после революции. Сначала там располагался музей Института, а с появлением в 1920 году четырех факультетов в доме на Галерной стали читать лекции и вести семинарии для студентов Словесного и Музыкального отделений. Дом этот фигурирует в воспоминаниях бывших студентов (Берберовой, В. Г. Голицыной, М. С. Друскина), в шуточной «Оде» Тынянова и в первой «Элегии» Гинзбург1538. Курсы просуществовали там до начала 1924 года, когда муниципальные власти отобрали особняк под отдел коммунального хозяйства1539. С этого времени занятия стали проводиться в доме Зубова (Исаакиевская площадь, 5).

На первый курс Словесного отделения в 1922 году поступили 52 студента и вольнослушателя, среди них Гинзбург, Н. Л. Степанов, Н. А. Сурина и Н. П. Дмитриев1540. Они сразу стали серьезно заниматься под руководством Тынянова, Эйхенбаума, Бернштейна. Гинзбург вспоминала, что уже в конце первого курса сделала доклад (сравнение с общим немецким источником «Людмилы» Жуковского и «Ольги» Катенина), который понравился Тынянову1541. А работа второкурсницы Гинзбург «„Кот Мур“ Гофмана: К теории фрагментарного романа» (наряду с работами Дмитриева о Сенковском и Коварского о Марлинском) была включена в составлявшийся тогда, но не изданный сборник научных трудов ИСИ1542. Названные нами научные сотрудники 2‑го разряда, в частности Роболи и Коварский, посещали вместе с первым потоком студентов лекции и семинарии мэтров. Таким образом, между ними и студентами первого выпуска возникли не только коллегиальные, но близкие дружеские и даже романические отношения1543. Поэтому в памяти Гинзбург Роболи и Коварский оказались отнесены к ее выпуску студентов.

О дальнейшей судьбе Курсов

С лета 1923 года Курсы были включены «в сеть художественно-профессиональных учебных заведений» Наркомпроса и подчинены Петропрофобру (Петроградский отдел профессионального образования Наркомпроса)1544, тогда как научно-исследовательский институт оставался в ведении Главнауки. При этом Курсы получили статус государственных, что подразумевало некоторую унификацию учебных программ. Хмельницкая, Голицына, Иссерлин, Л. М. Андриевская, В. В. Успенский, А. Г. Островский и др., поступившие осенью этого года на Государственные курсы искусствоведения при РИИИ (так они теперь назывались), уже не имели возможности сразу заняться научной семинарской работой, а должны были пройти обязательные общие дисциплины (в том числе и общественные)1545.

В следующем учебном году был избран директор Курсов. Им стал сотрудник Театрального разряда античник А. И. Пиотровский (декларировавший приверженность социологическому подходу и занимавшийся массовыми зрелищами и современным искусством)1546. С его приходом климат на Курсах не изменился. Во всяком случае, внутреннее единство учебного и научно-исследовательского процессов удалось сохранить до конца их существования. Не случайно все мемуаристы (бывшие студенты) отождествляли Курсы с Институтом, описывая их как его неотъемлемую «учебную часть» (см., например, комментарий Гинзбург к 12‑му куплету). Деятельный и талантливый Пиотровский стоял на защите научной подготовки студентов и всячески пытался отстаивать серьезные специальные предметы. Кроме того, он много лет добивался для Курсов статуса вуза. Его старания в конце концов увенчались успехом, и Государственные курсы искусствоведения с 28 января 1927 года стали Высшими, получив устойчивое сокращенное название ВГКИ1547.

Однако, несмотря на усилия нового директора, с 1924/25 учебного года ситуация резко меняется в худшую сторону. Прежде всего, по распоряжению Главпрофобра, понижается статус Курсов: они, как все учебные заведения, носящие название «курсы», – языковые, музыкальные, театральные и т. д., – приравниваются к техникуму, что, естественно, влечет за собой нивелировку учебных программ. Еще более значимым был вынужденный уход в декабре 1924 года с поста директора Института его основателя и многолетнего руководителя – Зубова1548.

Пришлось уйти с заведования учебной частью Курсов и Жирмунскому, который с приходом нового директора Института получает пост его заместителя по научной части. В 1925 году на пост завуча, после кратковременного пребывания в этой должности Тынянова1549, был назначен М. О. Скрипиль. Это назначение студенты смогли почувствовать сразу, поскольку новый заведующий принялся ревностно выполнять распоряжения вышестоящих инстанций. А инстанции перешли в наступление на «свободные нравы» как научного, так и учебного подразделений Института. На Курсах начались дисциплинарные кампании (раньше посещение лекций было необязательным1550), был запрещен институт вольнослушателей (для студентов из других вузов), а также поступление молодежи с высшим образованием. Кроме того, были внедрены «производственные уклоны». На Словесном отделении – внешкольно-педагогический, журнально-критический и школьно-педагогический. Таким образом, вводились дисциплины, не имеющие отношения к науке: клубная работа по литературе (вел этот семинар тот же самый Скрипиль), внешкольная и школьная энциклопедии, теория и история трудовой школы, газета в клубе, издательское дело и т. д., а также (на последнем курсе) – производственная практика в клубах, домах культуры, школах и издательствах. И наконец, расширился круг общественных предметов: если с осени 1923 года в программах всех отделений значились только «Конституция СССР» и «Исторический материализм» (которые, судя по документам Института, преподавались «ни шатко ни валко»), то теперь были введены «Политэкономия» и марксистская «Социология искусства» (общий курс)1551, а для «словистов» еще и семинарий по социологии на литературном материале, который вел Назаренко. Именно это, вероятно, подразумевает Л. Я. под «идеологическим укреплением», комментируя упоминание Скрипиля и Назаренко в 12‑м куплете.

На климат в Словесном отделении (тогда вошли в употребление аббревиатуры СЛОВО и ЛИТО) повлиял и уход Эйхенбаума осенью 1925 года с поста заведующего этого отделения Курсов; на его место пришел покладистый и бесцветный С. Д. Балухатый. В это же время Эйхенбаум отказался от чтения лекций в Институте и целиком перенес работу в семинарии, в том числе в домашний «исследовательский» семинарий, созданный совместно с Тыняновым в конце 1924 года.

Этот сдвоенный семинарий по русской прозе и поэзии 1820–1830‑х годов, в стилистике того времени именовавшийся Бумтрестом1552, объединил лучших учеников из университета и Института. Из бывших и настоящих университетских слушателей в нем занимались, кроме Бухштаба, В. А. Гофман, С. Т. Гуревнин, К. А. Скипина, Л. А. Покровская, В. А. Каверин. Таким образом, все перечисленные нами семинаристы – студенты первого поколения, с которыми слились «формально ориентированные» молодые научные сотрудники Института и студенты и аспиранты университета, – оказались ближе всех к мэтрам и осознавали себя подлинными их учениками, как они сами себя шутливо именовали – «младоформалистами», или «младоопоязовцами». Не случайно Каверин в воспоминаниях назвал этот семинарий «семинаром отбора»1553. Привилегированность семинаристов Бумтреста отметила в воспоминаниях студентка второго набора Голицына: «Значительную группу» в аудитории мэтров «составляли „пожилые“ <…> куда более серьезные, чем мы, студенты и студентки», которые «меж собой именовали Юрия Николаевича <Тынянова> Юрочкой»1554. Эта разница подчеркивалась еще и тем, что с осени 1926 года часть семинаристов (Гинзбург, Бухштаб, Коварский, Гофман, Каверин и Степанов) стали вести на Курсах занятия.

Определенная деградация Курсов во второй половине 1920‑х годов объяснялась, кроме всего прочего, и снижением среднего образовательного уровня слушателей. Следует иметь в виду, что ВГКИ были тем редким учебным заведением, где никакого отбора по классовому признаку при поступлении не производилось: на Курсы принимались все сдавшие вступительные экзамены. Но если раньше студентами становились молодые люди, успевшие поучиться в гимназиях или получившие серьезное домашнее образование, а подчас и закончившие вузы или параллельно в них обучающиеся (на филологических факультетах университетов, в Консерватории, в Академии художеств и т. п.), то теперь это были выпускники советских трудовых школ-девятилеток. К концу существования Курсов увеличилось также число слушателей, командированных Главпрофобром, часто политически ангажированных. Студенты, поступившие на ВГКИ во второй половине 1920‑х годов, почти не успели вдохнуть институтской вольницы, и даже лучшие из них не противились внедрению «социологии редуктивистского типа»1555. К их числу относились такие исследователи, как И. А. Андроников, Е. И. Журбина, Е. Н. Куприянова, Н. И. Мордовченко, В. Н. Орлов, Л. В. Успенский1556. Последний, хоть и писал куплеты гимна, но формализмом «заражен» был очень поверхностно.

«Братьям Успенским» Гинзбург приписывает куплет 13 и два последних куплета (19 и 20). Приведем здесь также не зафиксированный ею куплет, который младший из братьев цитирует в «Записках старого петербуржца». Автором его мог быть один из студентов позднего поколения (скорее всего, сам мемуарист)1557:

Гимн формалистов исполнялся на вечерах в стенах Института или за его пределами, куда приглашались и любимые преподаватели. Об этих студенческих вечеринках с литературными играми, чтением шутливых стихов и пародий вспоминает Голицына, которая завершает посвященный им пассаж яркой зарисовкой:

В каком еще вузе можно было увидеть академика Л. В. Щербу восседающим со скрещенными ногами на диванной подушке, в чалме из полотенца, в плаще из красного стеганого одеяла – в образе калифа из шарады?!1559

В устном рассказе о студенческих годах Хмельницкая также вспоминала веселые застолья, «обязательно с профессурой, которая с нами играла, прыгала через бутылки, участвовала в шарадах и т. д.»; здесь «практиковались всякие пародии из жизни Института» и исполнялся гимн. Одну из вечеринок (18 декабря 1926 года) описывает Виноградов в письме к невесте:

Курсистки на вечере ко мне обнаруживали благоволение. Но я уехал на извозчике со Щербой в четвертом часу, хотя другие – Эйхенбаум, Жирмунский, Тихонов, Каверин и т. п. остались и после ужина. Из стихов и новелл, читанных там, я про себя узнал, что В. В. «Серьезен и редко стал острить» <…> в другой: «В. В. остер и едок, как язва в желудке» и т. п.1560 В гимне формалистов поется: «мы развились из интонаций»1561. И много другого, чего я не упомнил1562.

О веселом студенческом кутеже, с импровизациями и шутками, в фонетическом кабинете, где они с Тыняновым провели всю ночь, покинув официальное и скучное чествование институтского юбилея в актовом зале, оставил запись в дневнике (24 марта 1924 года) Эйхенбаум.

После одного из семинарских застолий в ателье фотографа М. С. Наппельбаума1563 (на Невском проспекте) была сделана историческая фотография, запечатлевшая костяк Бумтреста, тот самый «первый выпуск», вместе с мэтрами и приехавшим в Ленинград Виктором Шкловским1564. Именно члены этой группы составляли то коллективное «мы», группу учеников, описывающих себя (не без доли самоиронии) в публикуемых ниже куплетах гимна, в качестве истинных продолжателей опоязовской традиции.

В основу публикации легла расшифровка магнитофонной записи беседы с Гинзбург, состоявшейся 2 сентября 1988 года. Запись эта представляет собой надиктованный ею (по упомянутой машинописи) текст гимна и комментарий к нему, сделанный по нашей настоятельной просьбе тут же, без предварительной подготовки, что объясняет некоторые неточности и ошибки, связанные с аберрацией памяти. Через два года, готовя для очередных «Тыняновских чтений» свои воспоминания об Институте, Л. Я. включила в них пять из наиболее «формалистских» куплетов гимна (плюс припев), что отмечено в примечаниях к соответствующим четверостишиям.

Вскоре (18 ноября 1988 года) мы записали на пленку воспоминания другой бывшей студентки Института – Тамары Юрьевны Хмельницкой (1906–1997), надиктовавшей, кроме того, пятнадцать записанных ею куплетов гимна и припев. Новых текстов среди них не было, однако интересно, что совпали не только запомнившиеся обеим студенткам куплеты, но (в основном) и их порядок, что, возможно, свидетельствует о частоте их исполнения, причем в определенной последовательности. Хмельницкая прочла куплет 1, припев, куплеты 2–5, куплеты 12–17, 10 и наконец 18–20. В некоторых из них встречаются варианты, которые мы приводим в примечаниях, где также используем сведения из воспоминаний и комментарий Т. Ю., более эмоциональный и откровенный, чем комментарий Л. Я., но и более отрывочный и сумбурный.

***

– Лидия Яковлевна, может, Вы нам прочтете и откомментируете гимн – кто писал, когда?

– Это писали разные люди – некоторых я знаю, кто писал, некоторых не знаю. Тут же сразу комментировать?

Это написала Татьяна Альфредовна Роболи1566.

Ну дальше идет припев:

Это пелось на мотив и вообще имело своим образцом старую студенческую песню «Коперник целый век трудился…». Припев обыгрывает песню, из которой буквально взят припев, только там было:

Ну вот еще куплет:

Ну, дальше… следующий куплет травестирует Лермонтова: «А он, мятежный, ищет бурю, / Как будто в бурях есть покой!»1569

Кто это писал, я не знаю.

Здесь использован возглас римских гладиаторов, которые, уже раненные, умирающие, обращались к императору с возгласом: «Умирающие тебя приветствуют!»1574

Там, где я знаю, кто написал, буду говорить. Во всяком случае, там был небольшой круг писавших. Писали Татьяна Альфредовна Роболи, Борис Яковлевич Бухштаб1575, писала я. Это, так сказать, в первом поколенье. А потом были уже более позднего поступления студенты, там много писали братья Успенские – Лев Васильевич1576 и Всеволод Васильевич1577.

– Лидия Яковлевна, а первые тексты появились в каком году?

– Году в 1925‑м.

– А когда сформировался текст гимна?

– Он окончательно не сформировался. Писали при каждом случае: на ежегодные вечера, отмечавшие дату Института, на вечера нашего семинара, а был даже целый ряд куплетов, написанных по случаю елки, которую мы устраивали (вот этот: «…наш бедный Дед Мороз…» [см. куплет 19. – К. К. и А. К.].

Ну это каламбур, spät по-немецки – поздно. Здесь имеются в виду, может, какие-то данные Шпета, Густава1579. Он был известный лингвист и философ. Ну а Назаренко… Как его звали? По-моему, Яков Антонович. Э… ну что же, я не знаю: может, он жив? Но вряд ли он жив, конечно. Но что же тут объяснять? Ну, это был такой, э… он преподавал у нас социологию искусства, вообще был послан для укрепления в Институте марксистской идеологии1580. Он был автором знаменитого литературоведческого учебника, который был таким идеальным образцом вульгарного социологизма, и впоследствии постоянно приводились оттуда примеры1581. Для нас он был постоянной мишенью всяких шуток1582.

– Подождите, КУБУЧ’ем… Это что-то было вроде всесоюзного… Тут [в перепечатке] эпитета не хватает, и здесь [Л. Я. заглядывает в рукопись. – К. К. и А. К.], вы же видите, – строчки нет, только последнее слово: каким-то КУБУЧ’ем… не помню.

«КУБУЧ» это было издательство. Это вообще была Комиссия по улучшению быта ученых. Но вот, по-моему, она имела тогда издательство какое-то, которое должно было издавать «Кюхлю»1584.

Понятно, что здесь имеется в виду роман Тынянова «Смерть Вазир-Мухтара», который печатался в журнале «Звезда»1585.

Ну, после того как основатель Института истории искусств Зубов эмигрировал…1587 Но он еще раньше был отстранен1588. Сразу после революции, когда его частная затея меценатская превратилась в Государственный институт, он первоначально был назначен директором1589 и некоторое время был директором, потом все как-то ожесточалось, он был отстранен, и директором был назначен такой искусствовед Шмит1590. После Зубова, который был человек очень в своем роде любопытный, живой, вообще человек со всячинкой, что называется, Шмит был такой засушенный, очень скучный1591, с необыкновенно прямым пробором, что даже ходили такие шутки про Шмита: «Только в мире и есть этот чистый влево бегущий пробор»1592 – и т. д. Он был искусствоведом, читал какие-то теоретические курсы, очень скучные, по поводу литературного стиля и вообще всякие1593.

Здесь имеется в виду сборник, который вышел в 1926 г. под редакцией Эйхенбаума и Тынянова, который содержал работы нашего семинара по прозе, – «Русская проза» он назывался1594. (Потом был сборник «Русская поэзия», года через два1595.) Там была и моя статья о «Записных книжках» Вяземского1596, а Татьяна Альфредовна Роболи написала о «Страннике» Вельтмана1597.

Я писала много вообще. Возможно, что из этих <куплетов> кое-что писала я, по-моему, вот это мое: «Друзья! Нам предлагают гниль / Жевать из старого корыта». Может быть, и про «Странника» – признаться, я уж не помню. Мне кажется, что все это мои были.

Гуревнин1599 был участник нашего семинара, домашнего семинара Эйхенбаума и Тынянова, где они собрали по собственному выбору своих учеников из Института истории искусств и из университета. Гуревнин был как раз университетский ученик Эйхенбаума, к Институту отношения не имел, и он был какого-то казачьего происхождения. А Державин, это не тот Гавриил Романович. Ну это, как его звали, я забыла… Николай Севастьянович. Ну, это такой… э… литературовед, вообще деятель очень официального толка, он занимал крупные посты в университете. Тут он еще обыгрывается дальше, ну и принадлежал к числу наших антагонистов1600.

Ну это был такой аспирант Николай Дмитриев, дальнейшей судьбы его я не знаю, он тоже был участником нашего семинара1602.

Тут много моих, по-моему, и про Дмитриева…

– А вот это, наверно, мое:

Это Жуковский… Ну, значит здесь обыгран Жуковский: «Не говори с тоской: их нет, но с благодарностию: были»1603. О Назаренке я уже говорила. А Скрипиль1604… Ну, дело в том, что, по мере того как учебная часть Института – Высшие курсы, как их называли, превращались в более официальное учреждение, нас все время идеологически укрепляли, ну и Скрипиль тоже была1605 явлением того же порядка.

Это мой, по-моему: «Назаренки и Скрипили».

Это Успенские писали. Ну, тут обыгрывается… ну тогда очень в ходу, очень актуальны были тыняновские теории, где между прочим фигурировала теория конвергенции, то есть, собственно, такого вот совпадения. Она применялась к разным явлениям литературного ряда. Могла быть конвергенция между какими-то литературными системами, то есть род совпадения, взаимодействия1606.

Это мое, я помню. Комментария не требует.

Ну, здесь такое обыгрывание ходовой терминологии, кстати, бытовавшей в опоязовском кругу. Прием… теория приемов – любимое детище Шкловского еще раннего ОПОЯЗ’а, и тогда же вот эта теория мотивировки. Ну, по доктрине самого раннего ОПОЯЗ’а, еще очень крайнего, дело примерно обстояло так: произведение литературы было некоторой суммой приемов, а всякие бытовые, социальные, исторические и тому подобные моменты, о которых речь идет в литературном произведении, естественно, всегда, – они являлись как бы мотивировкой введения приема, для его как бы только существования. Потом, конечно, от этих крайних точек зрения отказались1609.

Это я не знаю, кто писал.

Это я писала. Ну, «профессор Т.» – это, понятно, Тынянов.

Здесь речь идет о характерном для того времени явлении. Для литературной атмосферы 1920‑х годов как раз характерно, что люди были именно литераторами в широком смысле этого слова и что они занимались разными литературными делами, не замыкались в академической науке. Тынянов был и переводчиком, и романистом, работал для кино. Эйхенбаум тоже работал для кино и так далее. И в нашей среде молодежи были тоже разные в этом смысле интересы. Это такое скрещение, так сказать, этих функций литературоведа и писателя.

«Писатель лекцию читать» – здесь, вероятно, имеются в первую очередь в виду Тихонов1611 и Каверин. Ну, Каверин уже тогда вполне профессиональный писатель, довольно много печатавшийся1612. Это ранний его период, но он был вполне профессионален как писатель, в то же время был учеником Эйхенбаума и Тынянова как литературовед, напечатал книжку о «Бароне Брамбеусе»1613, был участником нашего семинара и читал лекции по вопросам критики и литературоведения1614. Тихонов преподавал тогда, как это называлось, я забыла… такое это было учебное заведение лингвистического толка, сейчас не могу вспомнить его названия. Он там читал постоянно лекции1615.

– Ну тут опять будет Державин.

Только сейчас я не для магнитофона это скажу – я не считаю, что удобно это все обнародовать.

– Лидия Яковлевна, это обнародоваться не будет, это наш архив, ваша авторская воля.

– Я думаю, что вы, может, сделаете когда-нибудь какую-нибудь статью. Пожалуйста.

ЛГУ – это понятно, Ленинградский государственный университет1617.

Бум – прозвище Бориса Михайловича1618: Борис Эйхенбаум, как бы первая и последняя <буквы>. И он много фигурировал <под именем Бум> в эти годы.

«Он Мишей Яковлевым славен» – ну это был такой литературовед, тоже, так сказать, из враждебного лагеря1619.

Ну, здесь имеется в виду тот же Николай Севастьянович Державин1620.

«Где стол был яств, там гроб стоит» – это цитата из державинской оды «На смерть князя Мещерского».

«Профессор Т. писать романы», «Наш ЛГУ не Бумом знаменит» – это мои <куплеты>, я вообще очень много писала, тем более свои я лучше и запомнила.

Ну это когда мы кончили Институт (мы уже тогда были, так сказать, под подозрением как формалисты), то из Москвы была прислана комиссия, ну вроде экзаменационной, – для проверки наших знаний в области всяких общественных наук1621.

– Лидия Яковлевна, это какой год?

– Поскольку мы кончали, значит, очевидно, 1926‑й.

Ну, понятно, что здесь обыгран Грибоедов: «Что за комиссия, Создатель»1622. Комиссия в таком каламбурном смысле. Здесь имеется в виду именно эта комиссия.

– А вот это, я, признаться, не помню, в каком году, тоже попозже. Была устроена, – по-моему, в квартире Евгении Марковны Иссерлин1623, – если не ошибаюсь, коллективная елка всей этой молодежью, и был приглашен Борис Михайлович Эйхенбаум. Но в последний момент он сообщил, что не может прийти. Мы считали, что его не пустила жена, Рая Борисовна1624.

Это я не знаю, кто писал, – вероятно, Успенский или Хмельницкая. Это был весь этот курс: Успенский, Иссерлин, Хмельницкая, Голицына1625. Это, очевидно, оттуда исходит. Там вообще был целый ряд куплетов, вот этих елочных, но у меня они в памяти не сохранились.

Это, по-моему, Успенские написали.

Весной 1926 года я кончила, у нас было четыре курса. А с осени я уже стала там преподавать, именовалась официально ассистентом, читала лекции и вела семинары. Часов было немного, по русской поэзии первой половины XIX века и ХX век. Мой семинар имел успех, у меня были всякие любопытные студенты. И был, между прочим, такой Клюйков – очень маленького роста человек, который был таким моим усердным слушателем. Этот Клюйков жил в совершенно пустой комнате, рассказывали его товарищи, там не было ничего почти, кроме двух портретов – Пушкина и Хлебникова1626.

Ну вот, значит, такие шутки по поводу моего, так сказать, профессорства1627.