Неделя, прошедшая после назначения, превратилась для третьей роты в персональный ад, а для Кирилла в изнурительный марафон по наведению порядка. Он не давал им спуску, гоняя до седьмого пота на полигоне, заставляя часами отрабатывать тактические маневры, которые для большинства были китайской грамотой. Его собственный взвод, уже прошедший эту школу, работал как слаженный механизм, служа немым укором и наглядным примером для остальных. Напряжение в казарме можно было резать ножом. Новички и ветераны из других подразделений смотрели на «строгановских» волками, а на самого Кирилла как на сумасшедшего тирана. Трое офицеров-аристократов, во главе с поручиком Вяземским, саботировали его приказы с вежливой, ядовитой улыбкой, исполняя их ровно настолько, чтобы не попасть под трибунал, но всем своим видом демонстрируя презрение.

Кирилл понимал, что ломает их через колено, но другого пути не было. В бою не будет времени на сантименты и классовые предрассудки. Либо они станут единым организмом, либо сдохнут поодиночке. И он предпочитал, чтобы они ненавидели его здесь, на полигоне, но выжили там, в настоящем аду.

Именно в разгар одной из таких тренировок, когда рота, мокрая от пота и злая, как свора цепных псов, отрабатывала штурм укреплений под его ледяные, безжалостные комментарии, его личный коммуникатор завибрировал вызовом по защищенному каналу. Таких каналов было всего два: один для связи с Корпусом, второй для отца.

— Пятиминутный перерыв! — рявкнул он, и бойцы с облегчением рухнули на землю, тяжело дыша и проклиная его на все лады.

Отойдя в сторону, Кирилл принял вызов. На экране появилось лицо отца, Андрея Ильича. И сердце Кирилла пропустило удар. Он привык видеть отца уставшим после рейса, немного ворчливым, но всегда по-своему спокойным и уверенным. Сейчас же на него смотрел постаревший за один день, растерянный человек с затравленным взглядом.

— Сынок… Кирилл… — голос отца был глухим и надтреснутым. — У нас тут… дела странные творятся.

— Что случилось, отец? — Кирилл постарался, чтобы его голос звучал спокойно, хотя внутри уже зарождалась холодная, липкая тревога. — Проблемы с дирижаблем? Контракт сорвался?

— Да нет, с «Удачей» все в порядке, слава богу, — Андрей Ильич оглянулся, словно боясь, что его подслушивают в собственном доме. — Люди какие-то приходили, два раза уже. В штатском, но с такой выправкой… знаешь, как у этих, из охранки, хотя представились работниками порта. Вопросы задавали, про наши рейсы, про грузы, про тебя… Все выспрашивали, с кем я дела веду, не вожу ли чего «неучтенного». Я им все как есть сказал, показал накладные. У меня же комар носа не подточит, ты знаешь. А они ушли, но так посмотрели… будто я уже в чем-то виноват. И соседи говорят, у дома нашего крутятся постоянно машины неприметные. Не по себе мне, сынок. Чует мое сердце, не к добру это.

Тревога внутри Кирилла мгновенно сменилась ледяным, расчетливым бешенством. Орловы. Он не сомневался ни секунды. Не сумев достать его через Князя, они решили ударить по самому больному, по единственному его уязвимому месту, по отцу.

— Отец, слушай меня внимательно, — отчеканил он, его голос стал жестким, как сталь. — Ничего не бойся. Ни с кем не разговаривай. Если снова придут, скажи, что все вопросы к твоему сыну, лейтенанту Особого Корпуса Строганову, и пусть связываются с комендатурой батальона. Ты понял?

— Понял, сынок, понял… — в голосе отца прозвучало облегчение. Упоминание Особого Корпуса всегда действовало на обывателей магически. — Ты уж прости, что отвлекаю от службы…

— Не говори глупостей, — оборвал его Кирилл. — Я скоро буду. Держись.

Он прервал связь и на несколько секунд застыл, глядя в одну точку. Ярость, бессильная и оттого еще более жгучая, грозила выплеснуться наружу. Он, лейтенант Особого Корпуса, награжденный орденом, не мог защитить собственного отца от грязных интриг столичных аристократов.

— Алиса, — мысленно позвал он.

— Уже здесь, командир, — ее голос был серьезен. — Я все слышала. Мои соболезнования, мир людей — отвратительное место.

— Анализ, — коротко бросил он. — Взломай базу данных городской полиции Иркутска. Ищи все, что связано с именем Строганова. Запросы, дела, служебные записки. Просканируй городскую систему наблюдения ГИС, все камеры, если такие есть, в районе дома отца. Мне нужно знать все.

— Уже делаю, — ответила она. — Но, командир, ты же понимаешь, что если они действуют по приказу сенатора, то следов в официальных базах может и не быть. Это будет грязная, неофициальная работа.

— Я знаю. Ищи неофициальные, ищи тех, кто ищет. Прошерсти серую зону ГИСа, уверен такая имеется.

Кирилл вернулся к роте, его лицо было непроницаемой маской. Но бойцы почувствовали перемену. В воздухе повисло что-то новое, зловещее. И когда он отдал команду продолжать тренировку, в его голосе было столько ледяной ярости, что даже самые отпетые разгильдяи бросились выполнять приказ без единого слова.

* * *

Вечер того же дня в небольшом, но уютном доме Строгановых был тревожным. Андрей Ильич, несмотря на заверения сына, не находил себе места. Он ходил из угла в угол, то и дело подходя к окну и выглядывая на тихую, уже погрузившуюся в сумерки улицу. Разговор с Кириллом его немного успокоил, но неприятный осадок остался. Он был простым человеком, купцом, привыкшим жить по чести и закону. И сама мысль о том, что он мог привлечь внимание охранки, была для него дикой и пугающей.

Внезапный, резкий стук в дверь заставил его вздрогнуть. Не стук, а удары, наглые, требовательные.

— Откройте! Полиция!

Андрей Ильич замер. Он вспомнил слова сына: «Никому не открывай». Но стук повторился, на этот раз сильнее, дверь затрещала.

— Откройте, или мы выломаем дверь! Именем Империи!

Страх перед людьми в форме, вбитый в кровь поколений, оказался сильнее сыновнего наказа. Дрожащими руками Андрей Ильич отодвинул засов.

На пороге стояли пятеро. Четверо в полицейской форме и один в штатском, с цепким, неприятным взглядом. Он, не говоря ни слова, оттолкнул хозяина и шагнул в дом.

— Строганов? — спросил он тоном, не предполагающим возражений. — Вы арестованы по подозрению в контрабанде Пыли в особо крупных размерах.

— Какой контрабанде? — пролепетал Андрей Ильич, его сердце ухнуло куда-то в пятки. — Да вы что, господа, очумели? Какая Пыль? Я всю жизнь лес да скобяные изделия вожу!

— Это мы сейчас и проверим, — усмехнулся тот, что в штатском. — Обыск!

И дом, который был для Андрея Ильича его крепостью, его тихой гаванью, за несколько минут превратился в разгромленный муравейник. Полицейские, не церемонясь, переворачивали мебель, срывали со стен картины, вытряхивали содержимое шкафов на пол. Они двигались с деловитой, отработанной жестокостью.

— Ага! А вот и оно! — раздался торжествующий крик одного из полицейских из кладовки, где Андрей Ильич хранил старые инструменты и всякий хлам.

В руках он держал небольшой, но тяжелый свинцовый контейнер с гравировкой военной приемки. Такой контейнер, который используют для перевозки самых редких и дорогих видов Пыли.

— Что… что это? — прошептал Андрей Ильич. Он видел эту вещь впервые в жизни. — Это не мое! Мне подбросили!

— Конечно-конечно, — снова усмехнулся старший. — Они все так говорят. Оформляйте, ребята. И понятых не забудьте позвать. Хотя какие тут понятые… все и так ясно.

Его грубо схватили за руки, заламывая их за спину. Он пытался вырваться, кричал, что это ошибка, что его сын офицер Особого Корпуса, но его никто не слушал. Его выволокли из собственного, разгромленного дома и бросили на заднее сиденье полицейского автомобиля. Последнее, что он увидел, прежде чем дверца захлопнулась, было злорадное лицо соседа, который стоял у своего забора и с интересом наблюдал за происходящим.

В этот самый момент в трехстах километрах от Иркутска, на полигоне Особого Корпуса, лейтенант Кирилл Строганов, проверяя оружие после стрельб, замер. У него перед лицом вспыхнуло экстренное сообщение от Алисы о том, что появилась новая запись в полицейском управлении об аресте Андрея Строганова.

Кирилл ничего не сказал. Он просто медленно опустил карабин. Его лицо превратилось в ледяную, безэмоциональную маску. Но те, кто стоял рядом, сержант Матвеев и Ворон, невольно отступили на шаг, почувствовав волну такой испепеляющей, концентрированной ярости, что, казалось, сам воздух вокруг лейтенанта начал потрескивать от напряжения. Ловушка захлопнулась.

* * *

Поездка до Иркутска превратилась в гонку со временем и собственным бешенством. Кирилл выбил у Арсеньева самый быстрый вариант добраться до Иркутска, который был в батальоне, легкий штабной флаер, способный покрывать огромные расстояния на предельной скорости. Для Кирилла пилот специально сделал крюк, чтобы доставить его на военный аэродром загородом.

— Кирилл, его переводят в центральное управление городской полиции, — ее голос в его голове был лишен обычных эмоций, сейчас она была чистым аналитическим инструментом. — Никаких новых записей об аресте в официальной базе данных нет, старые стёрты. Операция полностью нелегальная. Я зафиксировала лица всех участвовавших. Капитан полиции Игнатьев, Игорь Семенович. Репутация, мягко говоря, сомнительная, фигурировал в нескольких делах о превышении полномочий, но каждый раз выходил сухим из воды. Похоже, имеет серьезное прикрытие наверху.

— Орловы, — прорычал Кирилл сквозь зубы.

— Вероятность девяносто девять и девять в периоде, — подтвердила Алиса. — И еще. Я проанализировала стёртую запись по аресту. Маркировка контейнера, который ему подбросили, это «золотая» левитационная Пыль высшей очистки, военный стандарт. Такого количества хватит, чтобы обвинить его не просто в контрабанде, а в государственной измене и хищении в особо крупных размерах. Расстрельная статья…

Кирилл молчал, его челюсти сжались до скрипа. Они не просто хотели посадить его отца. Они хотели его уничтожить, стереть в порошок, чтобы нанести ему, Кириллу, максимальную боль.

Флаер приземлился на небольшой ведомственной площадке Особого Корпуса, огороженной от всего аэродрома. Не теряя ни секунды, Кирилл пересел в неприметный гражданский автомобиль, который уже ждал его, и рванул в центр города.

Здание центрального управления полиции было монументальным, серым, давящим. Оно было построено еще в прошлом веке и всем своим видом внушало трепет и уважение к закону. Но для Кирилла сейчас это было просто логово врага, змеиное гнездо, которое он был готов разворошить голыми руками.

Он вошел, не сбавляя шага. Его форма офицера Особого Корпуса, серая с серебряными гербами, и орден Мужества на груди заставили дежурного сержанта за стойкой вытянуться в струнку.

— Лейтенант Строганов, Особый Корпус жандармерии, — бросил он, даже не взглянув на сержанта. — Три часа назад по адресу улица Таежная, дом семь, был незаконно арестован мой отец, Андрей Ильич Строганов. Где он?

Сержант, молодой парень с испуганными глазами, захлопал ресницами. Он явно не был готов к такому напору. Он засуетился, начал что-то искать в своих бумажных журналах.

— Строганов… Андрей Ильич… — бормотал он. — Да, есть такой… Доставлен в следственный отдел, кабинет триста двенадцать. Но, господин лейтенант, я не могу вас пропустить… Туда посторонним нельзя.

— Я не посторонний, — ледяным тоном отрезал Кирилл. — Я его сын и офицер Корпуса. Согласно статье сорок седьмой Уложения о государственной службе, я имею право на немедленную встречу с задержанным близким родственником. И если вы, сержант, попытаетесь мне в этом помешать, я буду расценивать это как воспрепятствование деятельности офицера при исполнении, что, согласно статье сто двенадцатой Воинского Устава, карается…

— Уже все понял, не ори, — буркнула в голове Алиса. — Он и так сейчас в штаны наложит.

Кирилл сыпал статьями и параграфами, которые Алиса в реальном времени подгружала ему в мозг. Он и сам не до конца понимал, о чем говорит, но говорил уверенно, властно, и это действовало. Сержант побледнел, его кадык нервно дернулся. Он уже готов был сдаться, но в этот момент из коридора вышел тот самый капитан, которого Кирилл видел на записи. Игнатьев.

Он был среднего роста, плотный, с лицом хорька и маленькими, бегающими глазками. Он подошел к стойке вальяжной, хозяйской походкой, и от него несло дешевым парфюмом и самодовольством.

— Проблемы, сержант? — спросил он, с ленивым любопытством разглядывая Кирилла с ног до головы. Его взгляд задержался на ордене, и в глазах мелькнула насмешка. — О, какие люди! Сам лейтенант Строганов. Герой «Лисьей Норы». Наслышаны, наслышаны. Чем обязаны такой честью?

— Капитан… — начал было сержант.

— Иди, работай, — перебил его Игнатьев, и сержант, с облегчением, пулей метнулся в свою каморку.

Игнатьев облокотился на стойку и скрестил руки на груди. Он смотрел на Кирилла в упор, нагло, вызывающе.

— Я хочу видеть своего отца, — повторил Кирилл, с трудом сдерживая желание разбить это самодовольное лицо.

— Отца? — Игнатьев сделал удивленное лицо. — Ах, да, контрабандиста. Боюсь, это невозможно, господин лейтенант. Ведутся следственные действия. Тайна следствия, знаете ли. Закон.

— Я только что объяснил вашему подчиненному, какой именно закон дает мне право на встречу, — процедил Кирилл.

— Да-да, слышал, — Игнатьев усмехнулся. — Статья сорок седьмая, все дела. Только вот есть нюанс. Ваш отец задержан по делу об особо тяжком государственном преступлении. И по особому распоряжению дело засекречено. А это, дорогой мой лейтенант, уже совсем другие статьи. И они поважнее ваших будут. Так что, увы. Приходите завтра. Или послезавтра. Когда следствие сочтет нужным.

Он наслаждался этим моментом. Наслаждался своим маленьким триумфом, своей властью над этим элитным офицером, которого он, простой городской полицейский, мог безнаказанно унижать. Он был пешкой в большой игре, но сейчас он чувствовал себя королем.

И в этот момент Кирилл все понял. Он посмотрел в эти наглые, самодовольные глаза и увидел за ними не просто коррумпированного мента. Он увидел холодный расчет сенатора Орлова. Его отец был просто наживкой, а настоящей целью был он. Они ждали, что он сорвется. Что он применит силу, начнет угрожать, использует свои способности. И тогда его можно будет обвинить в нападении на представителя власти при исполнении, в превышении полномочий. И все, его карьера, его жизнь, будут уничтожены. Его лишат звания, ордена, поддержки Корпуса, и он останется один на один с всесильным сенатором.

Холодный пот прошиб его. Он стоял посреди этого враждебного, чужого здания, и чувствовал себя абсолютно беспомощным. Вся его сила, вся мощь Консоли, вся поддержка Алисы были бесполезны против тупой, непробиваемой стены бюрократии и коррупции.

— Ясно, — тихо сказал он, и Игнатьев победно улыбнулся, решив, что сломал его. — Я буду ждать.

Кирилл развернулся и медленно пошел к выходу. Каждый шаг давался с трудом. Он чувствовал на своей спине издевательский взгляд капитана. Он проиграл этот раунд. Но он не собирался сдаваться. Выйдя на улицу, он глубоко вдохнул холодный вечерний воздух, пытаясь унять дрожь в руках.

— Алиса, — его мысленный голос был едва слышен. — Свяжись с Арсеньевым, опиши ситуацию. Передай, что это ловушка, подстроенная Орловым. И… и найди мне Волкова. Немедленно. Мне придётся продать душу дьяволу ещё раз, хоть она уже в залоге…

* * *

Кабинет следователя был эталоном казенной безвкусицы и психологического давления. Тяжелые, пыльные портьеры на окнах, не пропускающие дневной свет. Массивный дубовый стол, за которым восседал следователь, оставляя посетителю лишь маленький, неудобный стул. На стенах портреты Императора и министра внутренних дел, строго взиравшие на любого, кто имел несчастье сюда попасть. Воздух был спертым, пахло старыми бумагами, дешевым табаком и страхом.

Следователь, грузный мужчина лет пятидесяти по фамилии Прохоров, был уверен в себе. За свою долгую службу он сломал не одного упрямца. Он действовал по проверенной схеме: сначала полное игнорирование, затем резкий напор, угрозы, лживые обещания. Сейчас он был на стадии «давления».

— Андрей Ильич, ну что же вы как маленький, — его голос был вкрадчивым, почти отеческим, но в глазах плескалась холодная скука. — Мы же с вами взрослые люди. Мы все понимаем, ну, оступились, с кем не бывает. Искушение велико, я знаю. Золотая Пыль, такие деньги… Просто подпишите признание, и я вам обещаю, мы все учтем. Чистосердечное раскаяние, помощь следствию… глядишь, вместо расстрела отделаетесь десятью годами каторги. А будете упираться… — он сделал многозначительную паузу, — пеняйте на себя. Система не любит упрямых. Она их перемалывает.

Андрей Ильич сидел на стуле, съежившись под тяжелым взглядом следователя. Он был подавлен, раздавлен. Арест, обыск, унижение, ночь в холодной, вонючей камере… все это сломило бы и более сильного человека. Но внутри него, в самой сердцевине его души, горел огонек простого, мужицкого упрямства. Он был честным человеком всю жизнь свою жизнь. И он не собирался наговаривать на себя, даже под страхом смерти.

— Я вам еще раз говорю, господин следователь, — его голос дрожал от усталости, но в нем слышалась твердость. — Это не мое. Я в жизни такой штуки не видел. Мне ее подбросили.

— Подбросили? — Прохоров лениво рассмеялся. — Ну конечно. Кто же вам ее подбросил? Тайные враги? Японские шпионы? Андрей Ильич, давайте без сказок. Ваша вина очевидна, контейнер найден у вас дома. Отпечатки на нем… уверен, экспертиза найдет именно ваши.

Это была ложь, отпечатков там быть не могло, но Андрей Ильич этого не знал. Он лишь в отчаянии замотал головой.

— Но зачем? Зачем мне это? У меня сын… офицер…

— Вот именно, сын-офицер, — подхватил следователь, его глаза хищно блеснули. Он ждал этого момента. — А офицерам нынче хорошо платят? А форма, а снаряжение? А может, сыну на карьеру понадобились деньги? На взятку кому надо дать, чтобы в звании повысили? А вы, как любящий отец, решили помочь. Все сходится, Андрей Ильич. Все сходится.

Это был удар ниже пояса. Попытка очернить не только его, но и Кирилла. И это заставило Андрея Ильича вскипеть.

— Не смейте! — он стукнул кулаком по столу, отчего подпрыгнула чернильница. — Не смейте трогать моего сына! Он свою кровь за Империю проливал, пока вы тут… в кабинетах штаны просиживаете!

Прохоров откинулся на спинку кресла, его лицо застыло в злорадной усмешке. Отлично. Агрессия. Сопротивление. Все шло по плану. Еще полчаса, и старик сломается.

И в этот момент дверь кабинета открылась. Без стука. Тихо и властно.

На пороге стоял офицер Особого Корпуса. Высокий, подтянутый, с холодным, ничего не выражающим лицом и глазами цвета зимнего неба. На его черном кителе не было ни одного ордена, но сама его фигура излучала такую власть, что портрет Императора на стене, казалось, съежился.

Он не удостоил следователя даже взглядом. Его внимание было полностью приковано к Андрею Ильичу. Он прошел в центр комнаты и остановился перед стариком.

— Добрый день, Андрей Ильич — его голос был спокойным, ровным, но от этого спокойствия Прохорову стало не по себе.

— Я… — растерянно ответил Андрей Ильич, не понимая, что происходит.

— Майор Волков, Особый Корпус, если запамятовали. Ваш сын просил передать, что он в порядке и скоро будет с вами, — сказал Волков, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая теплая нотка. — А сейчас вы свободны.

Прохоров вскочил со своего места. Его лицо побагровело.

— Что значит «свободен»⁈ — взвизгнул он. — Майор, вы не имеете права! Идет следствие по особо тяжкому делу! Я протестую!

Только теперь Волков медленно повернул к нему голову. Он смотрел на следователя долго, несколько секунд, как энтомолог на редкое, но отвратительное насекомое. И под этим взглядом вся спесь с Прохорова слетела. Он почувствовал себя голым, маленьким и бесконечно уязвимым.

— Протестуете, говорите, следователь? — тихо, почти ласково спросил Волков. — А вы знаете, что согласно закрытому дополнению к Уложению номер триста семь, члены семей офицеров Особого Корпуса, находящихся на действительной службе, неподсудны судам общей юрисдикции и не могут быть задержаны или допрошены без прямой санкции командования Корпуса?

Прохоров открыл рот, но не смог выдавить ни звука.

— Вы не просто нарушили закон, следователь, — продолжал Волков все тем же тихим, убийственным голосом. — Вы совершили должностное преступление. Незаконный арест, фальсификация улик, оказание психологического давления… Интересно, что на это скажет ваш начальник, полковник Зайцев?

Волков, не обращая больше внимания на окаменевшего следователя, достал свой коммуникатор.

— Соедините меня с полковником Зайцевым, начальником городского управления полиции, — бросил он в динамик. — Скажите, что его вызывает майор Волков из Сибирского Особого Корпуса. По срочному делу.

Прохоров стоял, как громом пораженный. Его трясло. Он понял, что это конец. Его карьера, его жизнь, только что были уничтожены одним этим звонком.

— А теперь, — Волков снова повернулся к нему, — я хочу знать имя того, кто отдал вам приказ. Не советую врать. Я очень не люблю, когда мне врут.

В динамике раздался испуганный голос полковника Зайцева. Волков холодно, по пунктам, изложил ему суть произошедшего, не скупясь на юридические термины и номера статей. Он не кричал, не угрожал. Он просто констатировал факты. И эта холодная констатация была страшнее любой угрозы.

— … так что, господин полковник, — закончил он, — я жду вас здесь через пятнадцать минут с письменными извинениями и приказом о немедленном освобождении подданного Империи Строганова. Иначе этот разговор мы продолжим уже в военной комендатуре. Конец связи.

Он убрал коммуникатор и снова посмотрел на Прохорова, который, казалось, уменьшился вдвое.

— Имя, следователь.

— Се… сенатор Орлов… — прошептал Прохоров, его губы дрожали.

— Я так и думал, — кивнул Волков. Уголки его губ едва заметно дрогнули в подобии усмешки. — Можете идти, следователь. Пока.

Прохоров, шатаясь, вывалился из кабинета.

Волков подошел к Андрею Ильичу, который все это время сидел за дверью, не в силах поверить в происходящее.

— Пойдемте, Андрей Ильич, — мягко сказал он. — Ваш сын ждет вас. Он очень волновался.

И Андрей Ильич, опираясь на руку этого грозного офицера, впервые за последние сутки почувствовал, что кошмар закончился. Он не понимал до конца, что произошло, но он знал одно: его сын прислал за ним ангела-хранителя. В сером мундире и с ледяными глазами волка.