В маленькой комнатке, которую в казарме уважительно называли «кабинетом», Исламбек показался Ютте темной глыбой — кожанка распахнута, лицо хмурое, глубокие морщины в углах рта. Он сидел за столом, уперев лоб в сцепленные руки и слегка покачиваясь. Рядом с ним просматривал листовку политический комиссар Алигейдар Ширвани.

«Как боль баюкает, — подумала Ютта, остановившись на пороге. — Сильный. Почернел весь, седина появилась, а ни на час не позволил себе уйти от дел. И поэта не узнать. Не улыбается. Интересно, зачем я Исламбеку?»

— Вы меня вызывали, товарищ командир?

Глаза его медленно возвращались откуда-то издалека.

— А… Ютта. Да, вызывал. — Он поднялся, взял ее за руку, оглядел всю, будто впервые видел. — Ютта… Вот какая ты стала. Похудела. Выросла. Время бежит. Видишь, комиссар Ширвани, какая у нас Ютта?

— Еще бы. Настоящий боец. Стихи бы ей посвятить, да не время сейчас.

— Товарищ командир, — смутилась она. — Извините, в те дни…

— Не надо, Ютта. Не надо. Я вызвал тебя, чтобы поблагодарить за работу в боевых условиях под Хурдаланом, в Алятах, за баладжарский медпункт. Ширвани восхищался твоим мужеством. Как это у тебя получается: худющая такая, а раненых из-под огня вытаскивала? Тяжело?

— Тяжело, — вздохнула Ютта. — Если в беспамятстве. А так ничего.

Они стояли друг против друга, разделенные блестящим, как лезвие ножа, солнечным лучом. Каждый думал о том, что связывало их раньше и теперь ушло навсегда. «Хорошо, что не успела на похороны, не видела ее мертвой, — думала Ютта. — Пусть останется в памяти живой. Смотрю на него и жду, что вот вынырнет из-за его спины Миля — лукавый взгляд, коса на плече… Как она мне про ребенка рассказывала…»

— Она всегда говорила, — начал Исламбек подчеркнуто сухо, — что у тебя большие способности к музыке. А Ширвани говорит — искусство вечно. Вот и возвращайся домой. Играй на скрипке. Радуйся. Люби. Роди ребенка. Не место девушке на войне. Иди, Ютта… — Он вернулся к столу, механически открыл и закрыл ящик. — Музыка очень нужна людям. — И совсем тихо: — Эмилия всегда это говорила. Ну-ну, не навечно прощаемся. Иди.

Он козырнул ей и прошел мимо — подтянутый, с сухим блеском в упрямо не глядевших на Ютту глазах. Ширвани встал, поцеловал ей руку.

Через несколько минут она слушала Исламбека на плацу.

— Товарищи! Сегодня Первое Мая, праздник солидарности рабочих всех стран. Мы встречаем его в жестоких классовых боях. Никто не добудет нам победу, если мы сами этого не сделаем. Не обещаю вам легкой жизни, товарищи. Я хочу, чтобы вы поняли — чем сильнее мы хватаем за горло контрреволюцию, тем отчаяннее она сопротивляется. Поздравляю вас с Первомаем! От имени Совнаркома и Совдепа спасибо за службу.

— Ур-ра! — прогремело в ответ.

— Сейчас комиссар отряда Ширвани ознакомит вас с обстановкой.

— Товарищи воины! Друзья! Мы много сил отдали защите порядка в нашем революционном Баку. Сейчас, как известно, в городе создан Бакинский Совет народных комиссаров, который здесь, в Баку, представляет верховную власть — Совнарком Советской России. Какова наша программа? Главное: хлеб — народу, земля — крестьянам, отмена частной собственности, ликвидация безработицы. Мы будем бороться со спекулянтами, бандитами, ворами, за порядок в городе. Первейшая наша задача сейчас — разорвать вражеское кольцо, деть отпор дагестанским контрреволюционерам, бандам мусавата, окопавшимся в Елизаветполе, вражеским отрядам, пытающимся захватить Шемаху, Ленкорань, Сальяны…

Ширвани кончил. Бойцы дружным «ура» приветствовали организацию революционной власти в Баку. Снова заговорил Исламбек.

— Надеюсь, мы, как прежде, будем передовым отрядом по защите революции. Друзья! Товарищ Саак по вызову Ленина выехал в Россию. Наш отряд передан в распоряжение Народного комиссара по внутренним делам. Теперь мы Особый отряд НКВД по охране завоеваний пролетарской революции. Задача прежняя: бить контру, вылавливать диверсантов и шпионов, громить бандитов и спекулянтов… Думаю, ясно. А теперь, товарищи, проводим нашу сестру милосердия на отдых. Вольно. Разойдись.

Десятки рук подхватили Ютту, подняли, бережно усадили в повозку. У нее запершило в горле, перед глазами плыл туман. Она смотрела, не понимая, как растет перед ней гора подарков — прошлогодние яблоки, куски деревенского сыра, пестрые джурабки… Глотая слезы, она только кивала.

— Хватит, ребята, — крикнул Мешади Алескер и взмахнул кнутом. — А то реветь начнет. Поехали, дочка.

Повозка тронулась.

— Не плачь, ну не плачь, — твердил Мешади Алескер, сердито погоняя кобылу. — Прав командир — не место тебе здесь. Без того ему плохо. Тебя видит, наверно жену вспоминает. Все никак не могу поверить, что родной брат… Эх, время… Хоронили всем отрядом. Командир как в землю врос, не мог от могилы отойти. Потом… Знаешь, у них мальчик с девочкой жили, приемные. Позвал меня. Возьми, говорит, Алескер, пока детей к себе… Думаю — не ходить им с братом теперь по одной земле. Не успокоится Исламбек. Не должен успокоиться, — Алескер покосился на Ютту. — Не знаю, как у вас, а у нас такой закон. — Он натянул вожжи. — Ну вот, твоя улица. До свиданья, дочка.

Он помог ей сойти с повозки, донес до подъезда вещи.

Ютта вытерла глаза, постояла несколько минут и дернула ручку звонка.

Дверь открылась. На пороге стояла Ильза — в нарядном шелковом платье, с модно причесанными, чуть взбитыми волосами.

— Здравствуй, вот и я! — вскрикнула Ютта. — Ты что, на бал?

— Тише, у нас гости. — Ильза поднесла к губам палец. Ютта обрадовалась: сестра, видно, так занята, что ни о чем и не спрашивает.

— Что за гости, ради которых ты так вырядилась? А дышать при них можно?

Ильза обняла сестру.

— Ой, ты все такая же анархистка! Отчего ж не дышать? Просто будь немного сдержаннее. Папа и дядя Евгений заперлись с ними, а мама строго велела…

— Ах, это «он»! Ясно. Папа, как всегда, занят коммерцией. Еще бы, представитель фирмы — Теофил Адельальбертович Экк. А гость, разумеется, очередной Ллойд иль Зингер. Господи, может, папа при своих связях достанет мне настоящего Страдивари? Мне приказано играть на скрипке… А Ирма дома? Ее тухлые великогерманские идеи теперь входят в моду…

— Ютта, как не стыдно? Ты совершенно огрубела на своих баррикадах. Ничего женственного. Фу! — Ильза сморщила свой вздернутый носик.

— Ладно. Не говорю, не смотрю, не слышу.

Сестры на носках прошли мимо двери, за которой отец и дядя принимали неизвестного гостя. На мгновенье Ютта прильнула к замочной скважине. Теофил сидел у стола, глубокомысленно вытянув шею. Евгений Зире, вытирая лоб платочком, что-то объяснял молодому русоволосому мужчине. Лица его не было видно, он сидел спиной.

Пока Ютта рассказывала сестрам и маме обо всем, что пережила за последние недели, в гостиной продолжался деловой разговор. Гость, а это был лейтенант Густав Хурр, прибывший из Тифлиса с тайным поручением фон Лютцера, внимательно слушал Евгения Зире.

— Не понимаю, чем для нас, немцев, все это кончится. Пока немецкие колонисты не участвовали в боях против Советской власти, нас никто не трогал. А если мы согласимся на это предложение…

— Вам не следует опасаться, герр Зире, — спокойно возразил Хурр. — Вы, как бывший управляющий казенной палатой, одним из первых признали Советскую власть и с тех пор проявляли лояльность. Комиссар Киреев, как вы сами говорите, вас ценит и уважает.

— Уважает! — воскликнул Теофил Экк. — Жулик этот Киреев. Без конца ворует, только не своими руками. А тень рано или поздно падет на Евгения Зире и других порядочных немцев. Я слышал, что глава их правительства Шаумян очень недоволен финотделом…

— Теофил прав, — подтвердил Зире. — Киреев из кассиров Петровского казначейства пролез в комиссары — личность темная. На совещаниях кричит о незыблемости Советской власти, а делает все, чтобы прикарманить побольше денег. У меня есть основания полагать, что это не просто вор. Я боюсь согласиться с вашими предложениями, господин Хурр. У меня дети… шестеро дочерей. Понимаете?

— Не волнуйтесь, господин Зире. Скоро все изменится. В Батум прибывает германская дивизия. Баку мы бесспорно возьмем. Нужно лишь подготовить местных немцев к нашему приходу. Германия нуждается в нефти. Вас, господин Зире, ждет портфель управляющего имперским банком на Кавказе. Для этого, думаю, стоит потрудиться… чтоб у Советской власти осталось как можно меньше валюты. Нужно вынудить новую власть к поискам экономической помощи. Фон Лютцер считает, что из вас, господин Экк, получится превосходный генеральный консул. Я бы попросил вас в ближайшие дни свести меня с Форерами, Беппле и другими. У меня к ним особые поручения. Да, позаботьтесь, пожалуйста, определить мое местожительство.

— Оставайтесь у нас, — радушно предложил Экк. — Здесь вам будет неплохо, есть отдельная комната.

— Благодарю вас, господин Экк. Кстати, перед отъездом из Берлина я имел честь видеться с вашим братом. Чудеснейший человек.

— Я польщен, господин Хурр. Минуточку, сейчас распоряжусь.

В коридоре его ожидала взволнованная Эмма Федоровна.

— Кто это, Тео?

— Коммерсант из Тифлиса. Можешь не волноваться. Он поживет у нас несколько дней.

— А почему вы заперлись с Евгением? У вас от меня тайны?

— Эммочка, ну как ты можешь?

— Хорошо, Тео. Я молчу. Но умоляю, подальше от политики. У нас дети. У тебя пятеро, у Евгения — шестеро. Я хочу жить спокойно. Кстати, вернулась твоя дочь Ютта. Говорит, что ее отправили отдыхать. Ты что-нибудь понимаешь?

— Отдыхать? Стало быть, вежливо выгнали. По-нят-но!

Эмма Федоровна округлила глаза.

— Что тебе понятно, Тео? Может, ты и мне объяснишь? Ты стал в последнее время говорить загадками.

— Оставь, дорогая. Приготовь для нашего гостя комнату мальчиков. Могу тебе сообщить по секрету: в город, очевидно, придут немцы. Смотри, детям ни слова!

— О, мой бог! Тео, к чему тебе это?

— Успокойся. В конце концов я немец, и мой национальный долг…

— Тео, я боюсь за тебя, за детей. — Эмма Федоровна хрустнула пальцами.

— Нас война не коснется.

— Но наши сыновья!

— Они еще дети. А я… еще подумаю, подумаю. Не такой уж я простак.

Эмма Федоровна, качая головой, направилась к комнате, где раньше жила Эмилия.