Вечером после подписания Хартии Марта объявила пир. Не попросила разрешения у Совета, не согласовала с Грумом — просто вышла на крыльцо трактира, оглядела площадь, полную людей, и сказала:

— Всех внутрь. У меня каша на плите с обеда стоит. Пироги готовы. Мёд откупорен. Кто не голоден — всё равно ешьте. Праздник — это когда все сыты.

Трактир заполнился. Мест за столами не хватило — сдвигали лавки, подтаскивали стулья из школы, занимали подоконники. Селена, как всегда, сидела на своём. Рядом устроилась Зоська. За главным столом разместились Кайр, Заря, Иллиана и Лаэртан. Рогар и Дана сидели плечом к плечу. Эйрена и Алира — чуть поодаль, но теперь не прятались в углу. Их место было среди своих.

Лира оглядела стол, заставленный мисками, и тихо сказала:

— Раньше я боялась, что мази не хватит. А теперь учеников больше, чем горшочков. Придётся расширять лечебницу.

— Расширим, — отозвался Грум. — Доски есть, руки есть. Было бы кого лечить.

Людвиг притащил определитель настроения — тот самый. Навёл на Грума: «Спокойствие с оттенком трубочного дыма». Навёл на Рогара: «Тревога, замаскированная под равнодушие. Хочет добавки, но стесняется попросить». Навёл на Клушу: «За пределами шкалы».

— Как обычно, — сказал Мирко.

— Мои приборы перестали взрываться, — сообщил Людвиг с гордостью. — Ну... почти.

— «Почти»? — уточнила Селена.

— Девять из десяти. Это прогресс.

И тогда Людвиг навёл определитель на Марту. Стрелка рванулась влево, до упора. «Грозовой фронт», — прочитал он и побледнел. — С примечанием: «не наводить повторно».

Секунда тишины. Потом Марта рассмеялась — коротко, негромко, одним выдохом. Так смеются люди, которые забыли, что умеют, — и вдруг вспомнили. А за ней — все остальные. Зоська хохотала, запрокинув голову. Даже Лаэртан издал короткий, сухой смешок и сказал:

— Я подписал Хартию. Впервые за триста лет я что-то подписал добровольно.

Иллиана, сидевшая рядом, закрыла блокнот — впервые за вечер.

— Я закончила. Первый том истории Нового Шва. — Она помолчала и добавила: — Завтра начинаю второй.

Кайр смотрел на них и думал: год назад за этим столом сидели пятеро. Травница с прутиком вместо меча. Охотница, которая никому не доверяла. Угрюмый кузнец, который хотел его убить. Гном, чьи изобретения взрывались через раз. И Марта, которая кормила их всех, хотя еды едва хватало. Теперь здесь были десятки. Те, кто потерял всё, и те, кто всё приобрёл. А у дверей трактира, на особом столе, выстроенном Мартой специально для даров, лежали три корзины булок с маком — подарок от Сыча, и ящик гвоздей, собственноручно выкованных Боровом в кузнице у фонтана. Марта, проходя мимо, хмыкнула: «От бандитов — гвозди. Кто бы мог подумать». Но ящик не убрала.

Кайр поднялся. В зале стихло.

— Я не готовил речь. Но самые важные слова не готовят заранее. Мы построили дом. Не я — мы. Марта, которая кормила нас, когда еды было на троих. Лира, которая лечила нас, когда нечем было лечить. Селена, которая защищала нас, даже когда не верила, что останется. Рогар, который держал нас, когда всё рушилось. Заря, которая исцеляла землю и наши души. Эйрена, которая оступилась и поднялась. Малкаор, который отдал жизнь. Я не называю всех по именам. Их слишком много. Но каждый из вас — часть этого дома. Мы построили Новый Шов не на крови и не на страхе. Мы построили его на доверии. На прощении. На вере, что даже самый сломанный человек может стать частью целого.

Он поднял кружку.

— За дом. За тех, кто его строил. И за тех, кто будет строить дальше.

— За дом! — отозвался хор голосов.

Рогар взял Дану за руку и поднялся.

— Дана, — сказал он, и в его голосе не было привычной угрюмости. — Мой отец отдал мне это перед смертью. Сказал: «Когда придёт время». Я думал, время никогда не придёт. А теперь...

Он достал кольцо — то самое, что три года носил на шнурке у сердца. Простое железное колечко.

— Я не умею говорить. Но я умею держать дом. Если ты согласна — я буду держать его для тебя. И для Зоськи.

Дана молча взяла кольцо и надела на палец. Оно пришлось впору. Зоська, сидевшая рядом, ахнула и захлопала в ладоши, а Марта, проходившая мимо с котлом, хмыкнула:

— Наконец-то. А то я уж думала, ты так и будешь молчать до старости.

После тоста Заря отошла к окну. Рядом остановилась Эйрена.

— Ты сегодня смеялась.

— Да. Я много чего боялась. Теперь меньше.

— Ты счастлива?

— Да. А ты?

Эйрена посмотрела на медальон на груди, потом на Алиру, которая спорила о чём-то с Мирко.

— Я учусь. Это почти то же самое.

Среди общего гула Кайр заметил в дальнем углу Ефима. Тот стоял в стороне, не участвуя в веселье, — не ушёл, но и не сел.

— Ты не ешь.

— Я не голоден.

— Ты зол.

— Я честен. — Ефим поднял глаза. — Ты привёл в наш дом чужаков. Они заняли наши места. Ты так и не понял, кастелян.

— Твоё место никто не занял. Твоё место здесь, за этим столом. Ты сам от него отказался.

— Настоящий дом был там, в старой Балке. Где мы знали друг друга. Где Томаш... — он осёкся.

— Томаш умер за этот дом, — спокойно сказал Кайр. — За тех, кто прятался в подвале. Он не спрашивал, свои они или чужие. Он просто встал в дверях. Ты можешь злиться. Но не смей говорить, что Томаш умер за «своих». Он умер за дом. А дом — для всех.

Ефим долго молчал. Потом взял со стола кружку.

— Ладно. За дом, значит.

— За дом.

Они выпили. И Ефим сел на свободную лавку, ближе к стене. Не в центре зала, но и не у выхода.

Кайр не стал подходить. Он знал: такие, как Ефим, не любят, когда их благодарят.

А утром, проходя мимо кузницы, он услышал два молота. Не один — два. И остановился.

Рогар работал у большого горна — ковал что-то длинное, похожее на лемех. А у малого горна стоял Бран. Он неуклюже держал клещи, и заготовка в них ходила ходуном. Рядом, на верстаке, лежал молоток — маленький, с короткой ручкой, которым правят тонкую работу. Бран несколько раз покосился на него, но не решался отойти от горна.