Кайр ушёл на рассвете, оставив на стойке записку: «Ушёл за Селеной. Вернусь через три дня. Или четыре. Или раньше». Марта, прочитав, хмыкнула и ничего не сказала.

Лес встретил его тишиной — глубокой, вязкой, как вода в старом колодце. Он шёл по знакомой тропе, мимо ручья, где учился просить камни, мимо оврага, где встретил Селену впервые.

— Ты хоть знаешь, где её искать?

— Нет.

— У тебя есть план?

— Нет.

— Ты взял с собой еду?

— Бутерброд с салом.

— Тогда шансы повышаются. Бутерброд — это аргумент.

К полудню он вышел к старому дубу с дуплом. Пепел кострища был холодным — Селена не появлялась здесь минимум пару дней. Он пошёл дальше, находя следы: сломанная ветка, отпечаток сапога, капля засохшей крови на коре. К вечеру следы привели его к поляне, где ещё дымились остатки костра. Трое тел, укрытых ветками. Четвёртое — с пробитым стрелой горлом. Селена работала чисто.

Она сидела у костра спиной к нему, точила стрелу — ту самую, кривую, с неровным оперением, сделанную детской рукой.

Кайр вышел на поляну, не скрываясь. Она не обернулась.

— Зачем ты пришёл?

— За тобой.

Он сел напротив, достал хлеб, сыр, флягу с водой. Потом вынул из мешка кожаный тубус и положил рядом.

— Это тебе. От Зоськи.

Селена замерла. Медленно отложила нож и взяла тубус. Достала стрелу — ту самую, что девочка сделала для неё ещё до всего.

— Дурочка, — тихо сказала она. — Разве такими стреляют.

Пальцы, державшие стрелу, дрогнули.

— Ты расскажешь, что в Балке? — спросила она наконец.

— Зоська нарисовала твой портрет и повесила над твоим местом в трактире. Охраняет его. Мирко проверяет твои силки каждое утро. Говорит, поддерживает на случай, если ты вернёшься охотиться.

Селена долго молчала, глядя в огонь.

— Когда Эйрена предала нас... я думала — всё. Что больше никогда не смогу доверять. Я видела её холод. И ничего не сделала.

— Ты не могла знать.

— Могла. — Она подняла на него глаза. — Я охотница. Я читаю следы и людей. А теперь сижу здесь, в лесу, одна.

— А теперь я пришёл сказать, что Балка без тебя умирает. Не потому что ты нужна как боец. А потому что ты — часть её.

— Это манипуляция.

— Это правда.

Она хмыкнула — в этом хмыке было что-то от прежней Селены.

— Ладно. Я вернусь. Но никаких речей. Никаких «мы тебя прощаем». Я сама себя не простила.

— Договорились.

На рассвете они вышли к околице. Клуша рявкнула — и куры выстроились в шеренгу. Зоська выбежала на крыльцо, замерла, увидев Селену, и сорвалась с места — босая, с растрёпанными косичками.

— Ты вернулась!

Селена опустилась на корточки и обняла её — неуклюже, скупо, как обнимают те, кто разучился это делать.

— Я же обещала. Я всегда возвращаюсь.

Марта вышла на крыльцо с половником. — Завтрак в шесть. Не опаздывай.

И в её ворчании, и в смехе Зоськи, и в молчаливом объятии Селены было что-то правильное. Что-то, что Кайр уже начал забывать.