Тебе не видно, но слева от меня набережная, где вдоль неприглядных домов прогуливаются люди. Поодаль высятся деревья, привезенные из других мест, — пальмы, ты наверняка их видела в своем раю. Они стоят с незапамятных времен и непонятно кого ждут. Здесь, особенно по утрам, до первой молитвы молча сидят бездомные и одинокие. Они устали говорить на внешнем языке, вот и приходят сюда в ожидании, пока в голове не заговорит море. За мной гора Мурджаджо. Я еду медленно, чтобы ты могла воспроизвести детали с закрытыми глазами. На вершине горы высится испанский форт серого цвета, с заброшенной часовней, а еще выше построена мечеть, чтобы господствовать над церковью, — так однажды сказала Хадиджа с презрительной улыбкой. Два-три раза я ездила туда с ней, но мне не нравится горный серпантин, от которого выворачивает желудок. Там одиноко застыла Дева Мария, христиане поставили ее на вершине примерно два столетия назад во время эпидемии холеры. Кто такая Дева? Не зависай над чужими теориями. Здесь у каждого спрятана частичка Бога в кармане. У подножия горы раскинулся Зеленый сад. Он носит имя певца рай, убитого во время войны девяностых годов, моей войны. Это единственный, кто удостоился такой чести, и непонятно, за что именно. Еду на восток, ускоряюсь. Дорога ведет к красивым виллам квартала Канастель, по направлению к другой возвышенности, к Львиной горе. Обожаю эту дорогу, даже если придурок впереди еле тащится и показывает непристойные жесты. Море следует за нами слева, прячется, показывается; не верти головой, увидишь. Если ты появишься на свет, с тобой захочет поиграть много кто: луна, солнце, море, которое виднеется, собаки и, возможно, лошадки. Тебе наверняка они понравятся. Я часто ими любуюсь на ипподроме Эс-Сения, к западу от города. Куда мы едем? Сначала проверим, не сломал ли кто жалюзи в парикмахерской. Соседка, которая продает никабы добродетельным женщинам, меня ненавидит и, если салон ограбят, не станет звать на помощь, чтобы поймали воров. Впрочем, имам с ней заодно, равно как и вся округа, но ко мне они не приближаются из-за моей чудовищной «улыбки» и огромных глаз, в которых им не нравится видеть свое отражение.

Парикмахерская — это моя жизнь, моя редкая монета.

Здесь я зарабатываю деньги, независимость и особое право распускать волосы, не закрывать плечи, курить и пить вино. Доход небольшой, но позволяет держаться на расстоянии ото всех. Ты знаешь, моя жемчужинка, государство платит гроши выжившим жертвам гражданской войны, вроде меня, и куда больше семьям палачей. Мне пришлось отказаться от пенсии, чтобы стать владелицей парикмахерской. Так постановило государство: либо пенсия, либо возможность выкупить коммерческое помещение. Я решила вложиться. Парикмахерская называется «Шахерезада», розовые светящиеся буквы горят над входом. Там же вывешены фотографии женщин с мясистыми губами, роскошным телом и такими же прекрасными и пугающими глазами, как у меня. Клиентки мечтают стать похожими на них, а мужчины верят, что встретят таких в раю. Сначала я думала назвать салон «Римитти», в честь уже умершей певицы рай, под ее песни женщины до сих пор танцуют. «Это уже чересчур!» — заорала встревоженная Хадиджа; нельзя, чтобы парикмахерская называлась по имени исполнительницы рай. Когда мама волнуется, ее взгляд напоминает тот, каким она смотрела на мое тельце в машине скорой помощи, и я мысленно возвращаюсь в ночь 31 декабря 1999 года. В этой стране, если ты женщина, надо вести себя осторожно. Мы по-прежнему рабыни, освободившиеся совсем недавно. Все может вернуться назад, увидят голую ногу — и все пропало; слишком короткое цветастое платье — и твоя жизнь в опасности. Скоро приедем, моя Гурия, еще немного. Воздух раскален, тяжело дышать. Здесь моя сестра запускала воздушного змея, сделанного из тростника и бумажного пакета.

Да, у меня была сестра.

Была и есть, но в памяти остались лишь обрывки. Давняя история. Никогда ее не рассказываю, даже на внутреннем языке. Почему? Во-первых, потому что мама ее знает и держит при себе, не позволяя ей выплыть на поверхность. Как только Хадиджа чувствует, что эти воспоминания приближаются, то опасается худшего. А во-вторых, всякий раз, как я пытаюсь припомнить сестру, мне нужно замереть надолго, чтобы ее следы проступили и образы прояснились — колосья, суровые зимы, нож, спина отца, облако в форме лошадки. И позже, с наступлением ночи, когда пора засыпать, терзаешься незнанием того, что делать с воспоминаниями. Может, в раю ты с ней увидишься. Ты узнаешь ее по манере смеяться, щурить глаза, когда она представляет не ферму, а совсем другой мир; она разламывает его пополам, словно краюшку хлеба, и делится им со мной. У нее уже давно нет имени. Одно воспоминание ко мне возвращается: мы собираем маки; гоняемся друг за дружкой и кривляемся; колоски цепляются за платье, небо радостно пылает вместе с нами. Какой же красивый этот внутренний язык, освещающий укромные уголки памяти. В ясную погоду мы следили за гигантскими лошадками в облаках, пляшущих над нашей фермой в Хад-Шекале. На земле, у подножия горы эти животные, взбирающиеся по крутому склону, казались меньше. При чем здесь лошадки? Прежде чем мама лишилась рассудка, она их любила и часто рассказывала эту историю. Мама из другой жизни, еще до того, как я родилась заново.

Едем дальше? Смотри, мы в Скалистом саду. По утрам там никого нет. Я часто туда приезжаю, чтобы ощутить, как ветер омывает меня. Это единственное место, где можно зажмуриться и не попасться на глаза моей сестре.

Ты видишь на набережной большое здание рядом с другими постройками? Они принадлежит «Эйр Алжери», там располагаются офисы этой авиакомпании. Его возвели раньше всех, и считается, что оттуда лучший вид на море. Там и взорвались бомбы в 1996-м. Или в 1995-м. Даже мама уже не знает точную дату. Она уверяет, что все правда было, случилось утром, но никто ничего не помнит. Они (подражатели Ибрахима, пророка, чуть не зарезавшего сына) спрятали первую, не такую мощную бомбу под скамейкой, и она рванула утром в час пик. Люди побежали, а потом, когда словно из любопытства разглядывают труп убитого на почве страсти, начали подходить к воронке на асфальте. Наклонялись, чтобы лучше рассмотреть, толкались, принялись выдвигать разные предположения. Здесь и произошла бойня. Разорвалась вторая бомба, спрятанная под другой скамейкой. Рассказывая об этом, мама шмыгает носом, на минуту замолкает для большей достоверности воспоминаний и завершает: «Это была ловушка, чудовищный способ убить как можно больше народу». И никаких следов.