Остаться бы здесь, в заброшенном саду, и не шевелиться. Спрятаться от собственной истории. Но полагаю, покоясь бессловесно, наши истории становятся опасными. Пропасти подобны. Моя история проделала дыру в горле.

Звонок. Хадиджа. Наверное, она приземлилась в Париже, пересаживается и летит в Брюссель, серый город, где спрятаны мои голосовые связки. В ее сознании перезапускается история с колыбелью на рассвете 5 июля 1962 года. Когда она говорит со мной, я снова падаю в ее чрево, а ты — в мое. Почти как в сказках «Тысячи и одной ночи», только это ночи обмана.

«Алло? Мама? Я…»

Она говорит за двоих, за тысячу. А я — за полумесяц, за полудочку, за полмгновенье.

Ты слышишь? Мама говорит наигранно, слова катятся возмущенным потоком. Не смею ее прервать или вставить словечко. Только слушаю.

«Я в Париже, мой ангел. Представляешь, он не берет трубку! Он ведь великий хирург, пусть хотя бы мне объяснит. Секретарша? Не желаю более выслушивать ее обещания назначить прием на другое время». Она делает паузу, поправляет боевые знамена и продолжает: «Мне твердят, якобы он вернется. Да, срочный вызов, говорит секретарша. Какие-то бесчеловечные, доченька. Я же оставила тебя одну!» — она повторяется, изображает всхлипывание, наверняка заламывает руки. Я свернулась калачиком у нее в утробе, она носит меня двадцать один год, обхаживает, запрещает отпускать пуповину, нас соединяющую, говорит со мной непрестанно. «Как приземлюсь, сразу возьму такси и поеду к нему. Ну вот, покидаю международную зону, перехожу в другой терминал. И если его там не будет, доченька, то… Ну да, я вернусь! Первым же рейсом. Наверное, ты права. А я ошибалась, моя принцесса, но это ради тебя, ради твоего голоса, я же знаю, он ведь прекрасный. А если не получится, будем жить дальше, моя девочка, будем жить дальше». Ее голос полон обещаниями, следом она многозначительно замолкает. А что касается голосовых связок? Я представляла их, моя Гурия, тысячами образов. Связки шнуров для колодца, гитарные струны, лески у рыбаков, канаты, что в цирке, связки жонглеров, трапеции у акробатов, веревки, которыми связывают баранов, тросы, привязывающие лодки, морские канаты, веревки для повешенных… Если добавить слово «голосовые», они начинают вибрировать, волны бегут по воде, колеблются стены. Та, что нас связывает с Хадиджей, пересекает море и касается моего уха. Мама спрятала меня в свое чрево на другой день после расправы над моей семьей, забрав из больницы, что в Релизане. Я уютно свернулась в ее вселенной и слушаю, как она меня хвалит, сочиняет рассказы («Ты — редкая книга», «Твои глаза из рая, не повреди их!»), я питаюсь тем, что она для меня пережевывает.

Все так, только нас трое, одна в другой, как матрешка. Она непременно узнает. Если бельгийский хирург не назначит прием, она может вернуться быстрее.

Приедет в Оран раньше, чем ожидалось, Гурия-малютка. И ей станет плохо от встречи с тобой. Она, лунная девочка, лелеет свою мечту о моей свадьбе, воображает детали и даже ткань платья, хочет увидеть сказку, дворец, чтобы история завершилась в раю. Но это на внешнем языке. А на внутреннем кричит, что роскошной свадьбой она обязана покончить с проклятием женщин, потерявших отца и мать, как я, или никогда их не имевших, как она. Ей хочется историю со свадьбой, отцом, матерью и ребенком, которого не подбросят ранним утром на порог мечети. Ей хочется исправить то, что Господь или случай сделал не так. Ты понимаешь, что будет, когда я заявлюсь с пузом. А ты без роду без племени, без имени отца, потому что тот ушел в море словно к любовнице? Нет, она вовсе не консервативна, не узколоба во взгляде на законы мужчин, просто для нее это давний и наболевший вопрос. Я должна расцвести снова, жить и быть счастливой за двоих. Вот такая история.