Ветви с розовыми, персиковыми, нежно-абрикосовыми и белоснежными цветами беззаботно качаются на ветру, пышно распустились бегонии.

Сейчас второй месяц лунного календаря. Горы и долины уже покрыты первоцветами, являя взору буйство красок. На пустыре разросшиеся ветви форзиции закрыли одинокую могилу. У нее нет надгробия, но она не заброшена. Перед могилой стоит мужчина с плетью в руке, облаченный в темные нижние одежды и серебристо-белый халат-чанпао. Алый мешочек, привязанный к его поясу, источает тонкий аромат сушеных роз. Неподалеку, за цветущей абрикосовой рощей, пасется высокая белая лошадь. За упряжку ее придерживает красивый юноша, который с беспокойством поглядывает на человека у могилы.

Мужчина поднимает руку, словно хочет до чего-то дотронуться, но потом неловко опускает ее. В его глазах сложная, нечитаемая эмоция, которая вскоре сменяется яростью.

– Женщина, по-твоему, смерть – это так просто? – спрашивает он сквозь слабую ухмылку.

Внезапно он вскидывает плеть и со всей силы обрушивает ее на одинокое захоронение. Цветы дрожат, ветви с хрустом ломаются, лепестки тревожно кружатся в воздухе, словно бабочки.

Заметив произошедшее, юноша в испуге бросается к спутнику. Разъяренный мужчина беспрестанно колотит плетью, разбрасывая землю в стороны.

«Господин…» – хочет остановить его юноша, но не смеет.

Не обращая на него внимания, мужчина продолжает бешено стучать по земле, пока из-под нее не показывается уже тронутое разложением тело женщины. Без гроба, даже без изодранной циновки, она лежит в одной рубахе, из-под складок которой разбегаются крохотные насекомые.

Рука крепко сжимается в кулак, но почему-то мужчина не может нанести следующий удар.

– Что это значит? – хрипит он срывающимся голосом.

Увидев покрасневшие глаза господина – он в гневе или дело в чем-то другом? – юноша содрогается от ужаса. Подавив дрожь в сердце, он спешит объяснить:

– Господин, это… это было последним желанием госпожи Мэй Линь. Она… она сказала… – Он украдкой смотрит на хозяина, чтобы понять, не разъярился ли он еще больше, но набирается храбрости и продолжает: – Она сказала, что не хочет быть запертой в гробу или закутанной в циновку. Лучше слиться с землей, удобрить весенние цветы, чтобы хоть так прикоснуться к их красоте.

Воцаряется молчание. Ветер, подхвативший аромат цветущих деревьев, колышет волосы женщины и касается ее тела, однако запаха тлена нет.

– Она… сказала еще что-нибудь? – глухо спрашивает мужчина после долгого молчания. Его рука, застывшая у бедра, едва заметно дрожит.

Юноша не замечает этого. Он хмурится, а потом качает головой:

– Нет, господин. Больше ничего.

Кадык мужчины дергается. Затем на его лице медленно расплывается кривая усмешка, больше похожая на гримасу боли.

– Ничего? Совсем ничего? До самого конца ты…

«Ты даже не вспомнила обо мне. Даже не захотела ненавидеть…»

Последние слова он так и не договаривает, с усилием сглотнув, чтобы они сгнили в желудке. А затем с силой взмахивает плетью, ловко подцепляет тело женщины и выкатывает его из земли.

– Господин! – в ужасе кричит юноша и, с глухим стуком падая на колени, умоляет: – Господин, пусть госпожа Мэй Линь и совершала ошибки, но ее жизнь была так мимолетна… Позвольте ей покоиться в земле…

Кровожадный взгляд дикого зверя заставляет юношу умолкнуть. Свистит плеть, с силой опускаясь на тело женщины.

– Ты хотела отдать себя весенним цветам? Не позволю!

Снова свист. Глухой удар о тело, отчего клочья истлевшей ткани взлетают в воздух.

– Ты хотела покоя? Не позволю! – гремит его злобный голос, едва скрывающий сдавленный всхлип.

Внезапно длинный серебристо-белый чанпао мягко опускается на испачканный землей труп. Мужчина резко наклоняется, поднимает тело и буквально в два легких движения взлетает в седло. Лошадь срывается с места, вихрем проносясь сквозь рощу цветущих абрикосовых деревьев, и устремляется в бескрайнюю даль, где небо сливается с горизонтом.

«Второй месяц придет – зацветут персики алым, абрикос побелеет, рапс зальет поля, листья ивы блеснут изумрудом…»

Словно в трансе он слышит ее нежное пение. Таким голосом она пела год назад в той захолустной деревне. Тогда он спокойно лежал на кровати, а она полоскала одежду во дворе. Солнечные лучи пробивались сквозь потрепанную оконную бумагу, мерцая перед его взором, словно сотканные из света бабочки…