МОСКВА. КРЕМЛЬ. ТЕРЕМНОЙ ДВОРЕЦ. ПРЕСТОЛЬНАЯ ПАЛАТА. 14 февраля 1744 года

– Ваше императорское величество, – Бестужев елейно поклонился императрице, – вот новые расшифровки писем французского посла. Шетарди пишет, что русская царица «несправедливо чинит и власть свою, не рассудив, употребляет» и многие вас уже не хотят, и это терпеть.

– Фамилии нетерпеливых пишет? – устало спросила императрица.

– Нет, Матушка, но круг его друзей у нас есть.

Как же вымотал ее этот «партикулярный друг». Она бы и не выписывала его у Парижа, но дело задумано великое. И Жан-Жоакен ей нужен здесь и сейчас. Как свидетель и приманка, будь он проклят.

– Полноте, граф, – спокойно продолжила Елисавета, – у него в друзьях половина столицы, мне гнева на пустую болтовню летом хватило, хотела бы, могла маркизу еще в декабре голову за «слабоумную развратницу» снесть.

Вице-канцлер снова поклонился. Француз от него никуда не денется. А вот намек на напрасную опалу его брата ценная весть.

– Как там, Михаил Петрович в вотчине отдыхает? – меняя тему, продолжила царица.

– Спасибо, Матушка, пишет, что здоровье поправил, – Бестужев немного замялся, но лучше уж он сам первым сообщит эту весть, – Анна Гавриловна двойню третьего дня родила.

– Анна Гавриловна? – напряглась собеседница. – Кого?

– Мальчик и девочка, – ответил Бестужев – точнее девочка и мальчик.

Императрица, прикинув что-то и улыбнувшись, спросила:

– И как назвали?

– В честь матушки жены брата дочку Домной, и в честь батюшки вашего назвали сына Петром, – граф внутренне сжался весь.

– Хорошие имена! – радушно произнесла Елисавета. – Поздравь «молодых», хотя нет, сама поздравлю и подарки пошлю.

У вице-канцлера отлегло от сердца.

– Отпиши брату, что летом может приезжать сам в столицу, – продолжила даровать милости царица, – и подумай, в какой земле ему место посланника нашего есть.

Бестужев поклонился.

– Ступай.

Вспотевший дипломат галантно выкатился в двери.

МОСКВА. КРЕМЛЬ. ТЕРЕМНОЙ ДВОРЕЦ. ПРЕСТОЛЬНАЯ ПАЛАТА. 14 февраля 1744 года

Да, Бестужевы умеют удивить! Все напряжение от гнетущего багрянца стен тронной палаты у Елисаветы Петровны испарилось. Теперь бы еще Корфа перетерпеть.

Граф вошел и, после обычного приветствия и кивка императрицы, начал речь:

– Все исполнено, моя государыня. Анна Леопольдовна и Антон Ульрих разделены в Раненбурге. Дочери оставлены при матери с Менгден.

– А Иван?

– Определен в семью. Алексей Григорьевич объяснил зятю, в чем его честь.

– Ты лично смотрел, Николай Андреевич? – озаботилась Елисавета.

– Так точно, государыня, на крайний случай все нужные люди на месте есть.

– Ну, даст бог, не понадобится, – глядя на лик Христа, императрица перекрестилась. – Но, смотри за этим. Дело, сам понимаешь…

Подполковник Корф поклонился.

Теперь самое трудное. Петруша может говорить что угодно, но это будет ее души грех.

– Двинец?

– Найден, государыня.

– Похож?

– Как близнец, – ответил Корф сухо.

– А как не умрет?

– Недолго ему, государыня, вашей вины в том не будет, – выдохнул граф.

– Когда?

– Думаю, скоро.

– Значит, собираться надо, – собранно сказала Елисавета Петровна, – надеюсь, за месяц все будет кончено?

Корф кивнул и выпрямился.

– Идите, Алексей Григорьевич, – императрица перекрестила его, – и не сомневайтесь, это не ваш, это мой крест.