СИБИРСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ТОБОЛЬСКАЯ ПРОВИНЦИЯ. ИРБИТ. 27 января 1750 года
Вот и добрался я до Сибири! Ирбит – ворота к этому бескрайнему краю. Здесь в полной мере можно оценить ее сегодняшние богатства. Здесь встречаются и европейские товары, в том числе продукция моих мануфактур, и местные, с таежной пушниной, прочими богатствами Урала и Сибири, равно как и есть экзотика – товары из Азии и Востока. Мерлушка, шелк, ткани. Чай из Китая.
Диковины разные.
Вторая по обороту общероссийская ярмарка здесь. После Макарьевской под Нижним Новгородом на цены посмотреть было очень примечательно. Как здесь проиллюстрирована поговорка «телушка – полушка, да рубль – перевоз». Дорога дальняя. Ярмарка зимняя… Без пара так и будет тот же чай стоить на порядок больше, чем его берут в Китае, и впятеро дороже, чем наши купцы его скупают в Кяхте. Стоит нам всего в двух местах каналами или железной дорогой перехватить, так поставки станут круглогодичными, а цены упадут вдвое, если не втрое. А если еще и внутренние пошлины отменить… Не успел я с Разумовским это пробить. Шуваловы теперь в фаворе у царицы. И как оно дальше обернется – неясно…
Впрочем, что мне тетку судить-рядить. С ее подъюбочниками пусть муж разбирается.
У меня и без страстей их дел полно.
Христофор Антонович – вот тоже судьбы не корит. Торгуется за какой-то отрез ткани. Не то, чтобы отчаянно торгуется, но весьма азартно. Хочет порадовать Варвару Ивановну. Дело правильное. Жену надо радовать.
Вздыхаю, глядя на Миниха.
Тетушка ему воинских чинов не вернула, но дала горный чин берггауптмана. И расщедрилась выплатить зарплату по сему полковничьему чину за восемь лет. Так что, по здешним местам, Миних и при деньгах, и в чине весьма солидном. Тому же Клеопину срочно через ступень дали берграта, да и те, кто ниже сидел, подросли немного. Так что землякам от меня уже хоть маленькая, но польза.
Только меня, немца, коробит от постоянных наименований на немецком? Чины, звания, должности, инструменты. Неужели мы, русские, не в состоянии, найти свой аналог названия? Почему у нас паровоз – это паровоз, самолет – это самолет, а вот танк – обязательно «танк»? Нет, я все понимаю, у меня тоже в продаже термос, термоштоф и термокружка. Но там хотя бы латынь. Ладно, бог с ним, с танком, но «берграт» или «бергауптман»? Какого, спрашивается, гауптмана? Зачем нам все эти гиттенфервалтеры? Мерчендайзеры? Менеджеры? У нас что – слов в русском языке нет?
Иногда зла просто не хватает. Тут вопрос не только в патриотизме, а просто в элементарном самоуважении. Почему у немцев танк – Panzer? Не Tank? А на французском Char, а не Tank? Что у нас за глупая привычка – тянуть все заграничное? Импортное – значит, крутое. Правильное…
С деда Великого это повелось? Или с Ивана Третьего? Еще раньше?
Я пока серьезно завис в чайных рядах. Выбор здесь замечательный. Да и заказать, если знаешь, что хочешь – можно. Расспросил купцов. Выбрал товар. На будущий год задаток небольшой дал. Хотя, как прознали, кто я, бесплатно одарить были готовы. Как сказал один из чайников: «Ты, государь, своим чайным мастерством уже и в Китае известен, а на то в разы обороты нам поднял».
В общем, еле уговорил их взять символический, по сути, задаток. Будут у меня теперь по кяхтинской цене прямые поставки ко двору моего императорского и королевского высочества. Подарил купцам свои термоски с гербами да вензелем. Будет не хуже портрета со мной на партнеров работать. Заодно попробуют чай, какой мне нравится. Может, и подберут для такой заварки сорта получше.
– Ну что, Христофор Антонович, – обращаюсь я, подойдя к Миниху, – супруге отрезы выбирали?
– Ей, Петр Федорович, – отвечает он чуть смущенно, – а то она досадует, что на ваши музыкальные вечера ей не в чем выйти.
Улыбаюсь. И в двадцать первом веке проблема знакомая. Женщины мало меняются по своей сути.
– Дело доброе, – констатирую я, – ну что? Еще раз торг да город обойдем? Или отдохнем и с утра трогаем?
– Притомился я, – отвечает бывший фельдмаршал, – старею, да и что в городе смотреть? Менсуры и кроки мы сняли. А ярмарку и за месяц не обойдешь, только все деньги оставишь.
Возраст у Миниха по советским меркам запенсионный. Почти шестьдесят три года. Но крепок старик. Его мне даже лечить почти не пришлось после Пелыма. Две недели покоя, отвары витаминные, да бани с разминаниями он, кряхтя, выдержал, а потом включился в работу.
Грузчики наши приобретения в возки уже отнесли, мы же пошли к каретам вдоль правого берега Ницы. Неделю как мы по ней дошли на санях из Тюмени. Завтра уже по Ирбиту возвращаемся к Пышме, а по ней и до Екатеринбурга не так долго. Летом здесь вполне накатанный Ирбитский тракт. Но зимой случается, что переметает его надолго. На реках же ветер снег сносит, а лед ровный и прочный. Сибирь же. Восемнадцатый век. Малый ледниковый период на исходе. Никакого глобального потепления.
– И все же, Петр Федорович, каналами Чусовую с Исетью связать мне кажется надежней.
Миних в который раз возвращается к своей любимой теме. Он все же больше гидротехник, а не железнодорожник. Впрочем, последних в этом мире еще толком и нет.
– Христофор Антонович, мы уже не раз говорили, что воды на перевале мало, да и людей в достатке здесь для таких работ нет.
– Вот для рытья и возведения плотин ваши бы паровые машины очень пригодились, – возражает старый инженер.
Пригодились бы, если бы надежными были. Нагрузки там большие. Уклоны опять же. А у меня пока ни нормальных подшипников, ни гусениц нет. В Елисаветпорте вот тягачи день работают, а потом два чинят. А экскаватору тоже для работы рельсы нужна, так их проще и класть уж тогда. Но полного понимания перспектив у Миниха пока нет.
– Всегда трудно делать что-то новое, Христофор Антонович, – говорю, открывая дверь в возок, – для успеха важно не только знание, но и опыт, первое я вам дам, специалистов в Политехникуме вы сами подготовите, а вот такого опыта организации работ и проектирования, как у вас, у меня нет.
– Спасибо, Петр Федорович, – закрыв дверку, отвечает Миних, – я просто ворчу по-стариковски, восемь лет этот проект в голове крутил, привык уже к этим мыслям, но ваш вариант быстрее и дешевле, да и разумен по людям и срокам, если и колея саженная будет, то и струги можно будет возить.
Ан, нет. Корабли-то, конечно, пути мои потянут. Машины пока большие, чтобы в узкую колею их вогнать. Надо еще десять-пятнадцать лет. Но тяжело возить суда будет. Да и весят они в среднем половину от массы груза. Габариты к тому же. По высоте. А тут еще углы поворота большие с такой колеей. По весне нам еще на самой трассе по перевалу менсуры брать, то есть промеры и съемку делать, а то, может, и на две сажени в колее там места нет. Хотя в мои годы по двухпутке поезда российской колеей ходили. Но там много взрывали, ровняли, воду отводили. На многое из тех работ у нас сейчас возможности нет.
– Корабли пусть реками ходят, и парусные, и паровые, – отвечаю, – а вам строить стальной путь от Усть-Утки до Тюмени, сие уже возможно, и лучшего первостроителя у меня здесь нет.
Миних улыбается.
– Сделаем, Петр Федорович.
Сделает. У меня в том сомнения нет.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 10 февраля 1750 года
Дети расселись вокруг большого сундука, как вокруг Рождественской елки в ожидании подарков.
Собственно, подарков и ждали. И не только.
Две минуты до полудня. На крышке сундука написано: «Моей любимой семье. Вскрыть 10 февраля 1750 года ровно в полдень».
Таша ерзала на попе в нетерпении. Катя приложила палец к губам, призывая Павлика и Лешеньку чуть подождать. Хотя и сама ждала какого-то приятного чуда из сундука от папы.
Сказку ждали дети. Волшебство.
Нет, никто не ждал, что из сундука вдруг появится сам папа, но он же прислал целый сундук! Значит, какой-то сюрприз! Папочка точно ни про кого не забыл!!!
Сегодня у папы день рождения!
Маятник больших напольных часов оттикивал последние мгновения.
Перезвон домашних курантов.
Полдень.
Лина взяла ключ и повернула его в замке. Второй ключ – второй замок. Третий – третий. Не сундук, а словно хранилище с драгоценностями. Хотя кто знает, с Петера станется.
Тяжелая крышка поднята и аккуратно откинута. Две большие малахитовые шкатулки. Четыре меньшего размера. И деревянные ящики. На каждом имя – «Линушка», «Катенька», «Ташенька», «Павлик», «Лешенька». На малахитовых шкатулках тоже были имена детей, а на двух больших: «Моей любимой Лине» и «Моей великой Матушке».
Шкатулки тяжелые. Как затащили сундук – Лина видела. Вчетвером тащили. Но как его доставили за тысячи верст? Ох, затейник Петер! Ох, затейник!
Хозяйка Ораниенбаума позвонила в колокольчик. Затем кивнула двум появившимся слугам.
– Все вытащить и расставить на шкуре.
Те споро принялись за дело, и вскоре искомое было водружено на указанное хозяйкой место. Отпустив слуг, Лина принялась рассматривать подарки от мужа. Пока только сами шкатулки. Все разные. Каждая красива по-своему. И тяжела. Камень есть камень. Малахит.
Красивый камень. Благородство зеленых узоров на нем.
– Ну, детки, кто первый?
Катенька прочла по губам мамы и указала на Лешу. Мол, младший пусть начинает бал.
Серебряный замок открыт и первая крышка откинута.
Письмо. Чудесные игрушки и предметы. Пусть Алексей еще маленький совсем, но папа явно старался. Пусть не все Лешенька понимает пока, но потом точно оценит.
Лина вскрывает письмо и читает вслух:
– Алексей, сын мой. Я сейчас не рядом, но я с вами всем сердцем. Я вернусь. Люблю тебя. Слушайся маму. Твой любящий отец.
Шкатулка вручена. Мальчик еще толком не знает, что с ней делать, но очень рад подарку. Роется, что-то говорит.
Павлуша ожидающе смотрит на мать. Он понимает, что он – следующий.
– Павел! Ты уже взрослый и ты старший мужчина в семье, пока меня нет дома. Помни, что я люблю тебя и надеюсь на тебя. Помогай маме, сестрам и младшему брату. Уверен, что я буду гордиться тобой. Твой папа.
Вот и Павлик получил свою шкатулку. Он достаточно серьезен. В отличие от мелкого Леши, он в целом понял, что сказал папа маминым голосом.
Следующая шкатулка.
– ТАША. ЭТО МОЙ ТЕБЕ ПОДАРОК. ЮНЫМ ВЕЛИКИМ КНЯЖНАМ ТРУДНО УГОДИТЬ, НО Я СТАРАЛСЯ. Я С ВАМИ И Я ВАС ЛЮБЛЮ. ПОМНИ ОБ ЭТОМ. ТВОЙ ПАПА.
Лина передала Наташе письмо, написанное мужем печатными буквами. Девочка радостно начала пытаться лично разобрать написанное отцом. Она знает буквы, но рукописное письменное написание почерком ей пока не дается.
– Катя.
Старшая дочь протянула руку. Лина не стала зачитывать письмо вслух. Катенька достаточно взрослая, чтобы все прочитать самой. Конечно, мама успела пробежать взглядом краткое письмо.
Екатерина Антоновна с жадностью впилась взглядом в послание.
«Дочь моя Катерина! Люблю, скучаю по тебе и по всем вам. Вы для меня лучшие дети на свете. Мама писала о твоих успехах. Ты – молодец, и я горжусь тобой. Уверен, что я скоро вернусь и мы с тобой будем изучать много интересного. Земля за Уральским Камнем и Сибирь очень богаты. Тут много чудес. Это огромная и великая часть нашей Империи. Я ее изучаю. Петр Великий сказал: «Россия будет прирастать Сибирью!» Это действительно так. Постараюсь поскорее закончить здесь свои дела и вернуться к вам. Очень хочу вас всех обнять и расцеловать. Помни, что ты старшая из наших детей. Помогай маме. Присматривай за младшими. Твой любящий отец».
Катя получила свою шкатулку. Лина отнесла каменное чудо на отдельный столик, остальные дети разбирали свои подарки прямо на медвежьей шкуре.
Каролина лишь мельком взглянула на содержимое, но там не было никаких игрушек. Очень красивые вещи. Письменные принадлежности, чернильницы из камня, пресс-папье из малахита, даже каменный и очень искусный глобус Земли. Малахитовая дощечка с картой России, а к ней еще пластины с картами Урала и Сибири. И даже обозначен маршрут отца от Ораниенбаума до самого Екатеринбурга.
Да, Петер не мог лучше угодить пытливому уму дочери. Теперь она точно засядет в библиотеке за раздел с картами и описаниями всех мест, где был ее папа.
Что ж, пришла очередь самой Лины. Тяжелая крышка снята. Никакие петли не выдержат такой вес. Еще одна малахитовая шкатулка и серебряная ящерица в ней. И отделы под перстни, кольца, браслеты, ожерелья, диадемы и кулоны. Отнюдь не пустые. Все сверкало в полуденных солнечных лучах, бьющих в окно.
Бог с ними, с побрякушками. Пусть и редкой красоты они.
Письмо. Письмо от любимого.
«Линочка, душа моя, солнце мое, счастье мое, радость моя, восторг мой и наслаждение! Как я соскучился, это никак невозможно передать словами! Очень стремлюсь обратно к вам, но дела не пускают пока. Многое еще нужно сделать во славу Отечества и Матушки.
Урал и Сибирь – богатые края. И своеобразные. Уверен, тебе бы понравилось, если бы не маленькие дети, с которыми вряд ли разумно покидать пока Ораниенбаум. Так что я уповаю на скорое свое возвращение домой.
Прости, что редко пишу. Ты меня верно попрекаешь этим. Каюсь. Прости.
Отправил вам с оказией подарки себе на день рождения. Накрой детям торт и вкусности. Поставь за меня свечку в храме. Я молюсь, чтобы у вас было все благополучно.
Много езжу, так что часто некогда писать. Интересные места и люди здесь. Устраиваю тут предприятия разные, весной буду решать по водному сообщению и по путям, а пока думаю съездить в Тобольск. Посмотрю, что там и как.
Надеюсь, что подарки понравились.
Екатеринбург. 1 декабря 1749 года от Рождества Христова.
P. S. Передай шкатулку Матушке и мои самые лучшие уверения. Мечтаю поскорее обнять государыню».
Стук в дверь.
Лина оторвала взгляд от почерка любимого.
– Да!
Вошел камердинер:
– Ваше высочество, прибыли государыня императрица и князь-супруг.
– Хорошо. Иду. Дети, ведите себя прилично перед Матушкой. Катя, проследи. Я иду встречать дорогих гостей.
Катерина кивнула и погрозила всем пальцем.
Мама Лина усмехнулась. Катя умеет строить младших и без слов. У нее не забалуешь.
Реверанс.
– Матушка.
– Здравствуй, Лина. Рада тебя видеть.
Они расцеловались. Разумовский приложился к ручке хозяйки Ораниенбаума, а затем они тоже расцеловались.
– Здравствуй, Лин.
Лисавет взяла вновь нить разговора в свои руки.
– Мы приехали с визитом. Хочу поздравить тебя и всю вашу семью с именинником. Молилась сегодня в храме о его и вашем здравии.
– Спасибо, Матушка. Бог не оставит вас, а вся наша семья молится за вас и ваше благополучие.
– Спасибо. Нет вестей от Петера?
Лина внутренне усмехнулась. Конечно, «нет», можно подумать, что об огромном сундуке императрице не доложили.
– Есть, Матушка. Буквально три четверти часа назад открыли сундук с подарками. Петер просил передать вам шкатулку. Ее мы, конечно, не открывали. Ждали случая передать.
Царица улыбнулась.
– Петер – затейник! Что, большая шкатулка?
Кивок.
– Большая, Матушка. И тяжелая. Из малахитового камня Урала.
– Ого! Хочу с нетерпением. Веди нас, Линочка!
В кабинете императрица обняла и расцеловала всех детей. Особенно Павла. Впрочем, Катерине тоже досталось улыбок и поцелуев в щеки.
Лина внутренне вздохнула. Императрица не очень любила Катю, а та отвечала ей взаимностью, словно чувствовала от нее опасность. Да и, вообще, а за что Катерине любить Лизу? Катя уже достаточно взрослая, чтобы отделять маму Лину от Матушки Лизы.
Конечно, Лисавет это чувствовала.
Интересно, как там наш пропавший?
Лисавета кивнула мужу, и тот поднял тяжелую крышку ларца.
Да, подарки и подношения воистину королевские. Императорские. Лиза даже языком цокнула от восхищения.
– Да, Петер… Воистину угодил!
Она перебирала вещицы и украшения, явно прикидывая, на какой бал или прием что надеть. Потом она взяла в руки конверт и распечатала его.
«Здравствуй, Матушка! Жалею, что не могу лично лицезреть пока Тебя, но не сомневаюсь, что Твоя небесная красота и очарование поразят меня при встрече. Уверен, что все верные подданные Твои счастливы, а дела в державе Твоей благополучны.
Доклад об алмазах, золотых копях и приисках, о месторождениях и завода, я тебе отправил прошлым письмом. Надеюсь, что оно исправно дошло до Тебя. В этих краях много чудес и богатств. Разведку сих краев уже можно дополнять и вложением, дабы приумножить мощь державы Твоей.
Впереди много войн и не все соседи наши нам дружественны. Нам нужно много всего, нужно оружие, заводы и деньги. Нам нужен транспорт, в том числе и паровой. Я не знаю, когда начнется новая большая война, но Урал и Сибирь могут весьма пособить Империи в этой битве народов.
Очень много имею тебе что рассказать. Много карт, записей, свидетельств, опытов на местах. Но без столицы тут трудно что-то сделать так, чтобы не ушло все, как вода в песок. Люди тут умны, но без державной мудрости Твоей они мало что могут свершить.
Остаюсь вечно Твоим Матушка, Петер, Твой любящий и верный племянник и наследник. Жду и надеюсь на скорую встречу.
Екатеринбург. 1 декабря 1749 года от Рождества Христова».
КАЗАНСКАЯ ГУБЕРНИЯ. КУНГУРСКАЯ ПРОВИНЦИЯ. БИЛИМБАЙСКИЙ ЗАВОД. 23 апреля 1750 года
– Пыхтит, ваше императорское высочество, – шепчет мне на ухо компаньон.
За лесом движется черный дым. А вот и гудок.
– Готовьтесь встречать, Сергей Григорьевич, – оборачиваюсь я к Строганову.
Он молодец. Не мог такого события пропустить и уже месяц здесь. Хоть новостей привез из столиц. Разных. Но все пока исправимо. Наш бизнес, конечно, идет со скрипом. Доходы, впрочем, растут стабильно. И какие развлечения Москвы могли задержать барона Строганова на первое «прибытие поезда» посмотреть? На его завод между прочим прибытие. Ну и мой завод немножко.
Да, не братья Люмьер с их «L’Arrivée d’un train en gare de la Ciotat», но так и братьев нет пока, и кино тоже. Так что поезд прибудет без киносопровождения. Пару графистов и художник чертят/рисуют для истории, но это так. Вспомнил об этой необходимости и повинности я в последний момент. Тут уж каких рисовальщиков нашли в этих краях. Может, лет эдак через двести кто-то увидит сии творения.
А в целом тема строительства нами новых печей для других заводов с последующим их обслуживанием пока не взлетела. Для казенных-то мне пару заказов удалось продавить. А вот с частными дела не заладились. Строгановы недавно наследство поделили, Демидовы еще делят. А большая часть заводов на Урале у этих двух фамилий. Демидовым мои рационализации оказались вообще не интересны. Их мастер крепостной, Григорий Махотин, создал уже в 1743 году так называемую двухфурменную систему дутья. Нагнетание воздуха и согрев, который я собирался предложить, требовали больших затрат и переустройства заводов. Прибавку же в выходе чугуна надо было еще потом куда-то сбыть… К тому же год назад Гороблагодатские заводы были переданы графу Шувалову и стали «забывать» делать нам отчисления за печь, возведенную по нашей привилегии. Петру Ивановичу далось уложить на тетку мою своего юного племянника. Но разве это повод за интеллектуальную собственность не платить? Бардак какой-то! Или бордель?
В общем, пока я здесь, могу только подогреть к нашим изобретениям интерес. Обеспечить же оплату за них я могу только из Санкт-Петербурга. Да и то, если тетка даст влияние восстановить. Впрочем, вспомнил я, сюда едучи, высказывание Струмилина о том, что русский металл ускорил индустриализацию Англии на десять лет. Станислав Густавович умный был человек. Это славно. Но вот куда я сейчас новые объемы чугуна дену? В Англию? А нужно ли мне этого монстра растить?
Расчет-то был прост. Что будет уходить русский металл на паровые машины и железные дороги. Двигатели-то свои ниши нашли, и уже даже здесь начинаем производить. А вот пароходы и особенно паровозы Матушке с ее теперешним окружением не интересны. Лучше казенные заводы и крестьян полюбовникам раздавать. Да на голландские займы новые маскарады и фейерверки производить. Флот-то хоть теперь себя сам кормит. А вот на армию уж денег нет. Упадок всего там вдруг. Хоть и ясно всем, что война скоро.
Но Матушке виднее. Наверное.
Не все, однако, так грустно. Сегодня у нас тройной прорыв. Всего-то месяц, как на печи, носящей теперь имя ее придумщика – юного Михаила Федоровича Соймонова, мы запустили «соймоновский процесс». Французскому инженеру Мартену через век такое изобрести уже не светит. Сталь пошла добротная. Мы для того с Шарташского золотоносного месторождения ненужных там пиролюзитов с бирнесситами навезли. Марганец укрепляет сталь. А в этих камнях, как и на купленных мною землях по реке Кусе, и титан еще есть. Так что прочные у нас и котлы с трубками, и рельсы.
Да. Первые стальные рельсы, прокатанные на стане, созданном Владычиным и Юдиным, пошли у нас в дело здесь. В прочих местах чугун шел на такие эксперименты. Впрочем, у нас еще есть чугунные элементы на разъездах и стрелках. Телеграф и лампы Рихмана тоже пригодились здесь. Но без электричества пока двигаться быстро будет трудно.
Паровоз медленно выглянул из-за леса. Собственно, он и вез лес. Для создавшей его котлы и рельсы под ним «соймоновской печи». Такой вот круговорот вещей в природе. В толпе визжали и горланили от радости. Многие успели уже заранее отметить. У меня уже прошло романтическое чувство к предкам земляков, охватившее меня, как я только оказался здесь. Пьют, воруют, дерутся… Люди как люди. А еще они все подневольные здесь. Хоть главный заводов начальник Клеопин, хоть приписанный к заводу крестьянин, хоть работающий инженером там потомственный князь… Без воли хозяина или берг-коллегии никого на лучшее место не переведут. И с Урала не отпустят. Да что там говорить: и я не хозяин себе и здесь.
Не сдвинуть нам страну, если эту всеобщую кабалу не разрубим. Елисавета Петровна этого делать не будет. Ждать, если я хочу индустриализировать Россию, нельзя. Нет у меня еще двенадцати спокойных лет под крылом императрицы. И не известно, будут ли. Без власти мои начинания затухнут в здешней тине. Может, и будет чуть быстрее развиваться наука, больше выплавят на Урале для Англии стали, а в целом все останется как оно есть.
Ту-ту-у!
Паровоз прервал мои размышления. Метельник его, треугольный чугунный нос, уже срезал красную ленточку. Снова раздался гудок и оркестр заиграл «Боже, царицу храни». Что ж, след я уже здесь оставил. И в механике, и в музыке. Начало положено. Но я не хочу, чтобы после моего ухода все так и осталось здесь.
Не хочу.
Не позволю.
СИБИРСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ТОБОЛЬСКАЯ ПРОВИНЦИЯ. ТОБОЛЬСК. 23 сентября 1750 года
Третьего дня добрался я до крайней пока, восточной точки своего путешествия. В сентябре весьма неровная погода в Сибири. За неделю пути два раза настигал нас дождь, три раза – снег. С Камышлова шли на стругах по Пышме. Тракт осадки размочили. Но назад все же придется добираться этим путем. Против течения и ветра, без двигателя, будем идти как бы не вдвое медленнее. В пути отдохнули в Тюмени. Летом здесь и сейчас хорошо. Только лета уже нет. Василий Алексеевич Мятлев осмотрел город со всем тщанием. Я же здесь уже был. Не раз. В январе. И двести с гаком тому вперед лет. Но это теперь его хозяйство. Ну, уже почти. Так что я тоже где надо лицом посветил. Даже поторговал. Так, чтобы и поддержку власти местные почувствовали, а Матушкины глаза и уши не решили, что отставной контр-адмирал «мой человек».
Собственно, к моим начинаниям ранее никак не был причастен Мятлев. В отставку по болезни ушел в 1742 году. Овдовев, снова женился и детей еще заделал «на старости лет». В восемнадцатом веке пятьдесят шесть лет весьма почтенный возраст для чиновника и для родителя. В общем, прошли мимо вологодского помещика все антарктические экспедиции и столичные интриги. Оттого, видно, Матушка со спокойной душой его из поместья и выдернула. Дала отставному моряку сухопутный чин генерал-лейтенанта и отправила губернаторствовать в Сибирь. Кадровый голод сейчас у нее. А в Сибири, к моему удивлению, почитай лет восемь как губернатора нет.
Точнее, губернатор есть. Генерал-майор Сухарев с учетом вице-губернаторства эффективно руководит тут уже десять лет. Но последние шесть Алексей Михайлович находится под следствием. Перечень вменяемого всякого ему большой. Как водится, контрабанда и мздоимство, а еще он джунгарам порох поставлял. Они соседи у нас тут, оказывается. Беспокойные. И мы отжимаем у них Алтай и южную Сибирь. А Петропавловска-на-Ишиме, к примеру, еще нет.
Тобольск – столица Сибири. Со стен его кремля, стоящего на высоком холме, мне даже видно столицу побежденного Ермаком ханства – Кашлык, он же Сибирь, он же Искер. Славный городок. Каменные здания в кремле, деревянный посад у реки в низине. Вокруг много мануфактур, включая писчебумажную и стекольную, но чувствуется, что это прежде всего административный и логистический центр. Люди тут, по сравнению с Уралом, – вольные. Начнешь прижимать – уйдут. И будешь их искать хоть сотню лет.
После революции сюда последнего коронованного моего потомка с семьей определили. Не большевики еще. Это уже позже их вытащит на расправу в Екатеринбург Свердлов и кормимый им на деньги братца, американского банкира, УралСовет. Такое вот потомки меня здешнего наворотили. Причем началась дорога в Ипатьевский дом как раз с проживаемых мною сейчас здесь лет. Такие вот грустные мысли меня здесь посетили. А ведь я могу в этом мире кончится раньше, чем в том, не успев хотя бы попытаться поправить такую печальную для будущего России судьбу. Времени у меня похоже на раскачку почти уже нет.
Вообще нет.
– Ваше императорское и королевское высочество, – незнакомый мне офицер приложил руку к треуголке, – вам пакет.
Принимаю. Запечатано личной печатью императрицы. Может, там изумительный тур в Иркутск?
Запросто. С нее станется и вояж на Луну.
– Спасибо, капитан, – отвечаю курьеру, – давайте подорожную и пойдемте в мои хоромы – распишусь в поручении.
Спускаемся со стены. В губернаторском доме, не беспокоя передающих один другому дела губернаторов Алексея Михайловича с Василием Алексеевичем, захожу в похожий на келью временный мой тут кабинет. Принимаю бумагу. Расписываюсь.
– Нужен ответ? – спрашиваю гонца.
– Нет, ваше императорское и королевское высочество!
– Свободны!
Капитан закрывает за собой двери.
Смотрю на конверт. Точно очередное командировочное удостоверение. Главное, чтобы не на тот свет.
Эх, будь что будет!
Вскрываю.
Читаю.
Ух! Вот тетка мне попалась с юмором! В самый несезон предлагает дорогу дальнюю на тысячи верст. Но сил обижаться или радоваться у меня уже нет.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 11 января 1751 года
– Я так счастлива. Боже, спасибо Тебе за мое счастье…
Я целовал горячие губы любимой.
– Солнышко, счастье мое, люблю и обожаю…
Мы сбежали от детей, которые мучили папу сразу по приезде. Что они только со мной не творили! Потом я их отвлек новой партией подарков, и они радостно кинулись их разбирать, что позволило мне умыкнуть жену ненадолго, благо есть кому за детьми присмотреть. Да и Катя – умничка.
– Любимый… Я так ждала… Каждый день молила Всевышнего… Чтоб скорее ты приехал…
Она прерывалась на поцелуи и всхлипы.
Да, два года мы не виделись. Лишь письма.
Два года. Много это или мало? Не знаю. Моряки уходят в плавание надолго. Месяцы и годы. В мое время в армии и на флоте тоже служили по два-три года. Космонавты летали по году и больше. Что такое два года разлуки для наследника престола и великой княгини?
Два года. Могло быть и десять. Могли и не увидеться вообще больше никогда. Жизнь при дворе весьма своеобразна. Полна чувственных романтических удовольствий. Особенно, когда ты вдруг набрал политический вес.
Но я вернулся. Матушка «призвала» назад. Еще и «напихала» типа где я шляюсь, пока она тянет Империю? Пожурила в общем.
Конечно, я, как только встал лед на реках, устремился на санях караваном в Петербург. Заехал в Нижний Новгород, осмотрелся по хозяйству и в целом по месту. На три божьих дня задержался в Первопрестольной и в Ново-Преображенском. А затем – в Петербург! Ломая возки и загоняя коней!
И куда я в первую очередь? Конечно!!! К женщине мечты! К Матушке! Будь она всячески здорова!
Как долго я мечтал с ней расцеловаться…
Даже подумал в этот момент – поцелуй Иуды. Неясно пока, кто кого распнет, но нет у меня уверенности, что мне не нужно в Гефсиманский сад идти, молиться и просить Его пронести мимо чашу сию. Впрочем, кто я такой, чтобы обращаться к Нему и уподобиться Сыну Его?
Прости, Господи. Спаси, сохрани и помилуй.
Возвращение было опасным. Не в плане приключений в дороге, хотя и их было полным-полно, а в том, что у меня нет уверенности ни в чем, у меня нет понимания происходящего, а Петербург, который я знал, остался в глубоком прошлом. Два года? Ерунда? Да, как сказать. Ушел из деревни солдат в армию, а девушка любила его и клялась быть верной… Или моряк уплыл на восемь месяцев в океаны, а она… Да даже, как говорится, «муж в Тверь – жена в дверь». Нет, я не сомневался в Лине, хотя не знаю, насколько она сомневается в моей верности.
Два года – немало.
Тем более при дворе.
Ладно, измены всякие – это отдельное кино. А вот двор и, главное, Матушка… Два года – это очень и очень много. Сменились люди, сменились партии, сменились расклады. Мое появление тут тоже не шутка и не вдруг. Императрица могла меня вернуть год или полгода назад. А могла вернуть еще через пару лет. Но вернула сейчас. Значит, в ее понимании, расклады диктовали и благоприятствовали сбросу на игровой стол джокера.
Мы с Лисавет тогда точно так, как сейчас с Линой, гуляли по зимнему саду.
– Что привез, соколик?
– Много чего, Матушка.
– Подарки я разберу позже. Отчеты тоже. Что на словах скажешь?
Я помолчал. Репетировал в уме сто раз нашу встречу, но не чувствую, что сейчас хоть один сценарий к месту и ко времени.
– Матушка. Утвердился я в мысли, что всякая империя строится на энергии и сообщениях. Это становой хребет для державы нашей.
Лисавет секунду думала.
– Поясни.
– Великие государства, Матушка, это всегда цивилизация. Торговые пути. Быстрая переброска войск. Производство. Ресурсы. Пища.
Кивок.
– Я знаю. И?..
Что «и?» Или ты, Лиза, думаешь, что у меня там все мысли были о цивилизации? А домой ты меня вернуть не хотела для начала? Я что тебе, философ-аскет? Йог-любитель? Пудель с бантиком? Я хотел съездить на Урал, но не в ссылку, куда я по твоей милости попал!!!
– Много всего весьма полезного для державы нашей в тех краях. Но трудно доставлять оттуда. Про паровозы мы пока лишь примеряемся думать. Лишь несколько линий между рудниками, шахтами и производством. Все всё время ломается. Нам нужно лет пять и деньги на запуск нормальных железных дорог. Водные пути слишком зависят от сезона и погоды.
– А если война?
Ах, божечки ты мой! «А если война!» А если не гулянками заниматься и фаворитами?
Да, я злой. Возможно, я слишком сгущаю краски. Не разобрался толком пока.
– Много мы оттуда быстро не получим, Матушка. Много всего нужно сделать. И там. И здесь.
Что ж, это уже в прошлом. Я, наконец, приехал домой. В объятья жены и детей.
И могу шептать Линуше моей:
– Я так скучал… люблю… безумно…
Задыхаясь:
– Может, прервемся на часик? Дети без нас под присмотром…
– А успеем за часик? Я соскучился…
– Ну вечер и ночь никто не отменял…
– И утро тоже…