САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШАЯ ПЕРСПЕКТИВНАЯ УЛИЦА. БАШНЯ УНИВЕРСИТЕТА. 03 ноября 1748 года
– Михайло Васильич, – с досадой попрекал я Ломоносова, ворвавшись в его кабинет, – ну как ты мог допустить?!
Ректор Императорского Санкт-Петербургского университета изумленно смотрел на меня и не понимал, о чем речь.
– Государь…
– Как ты не досмотрел, а?! Ты же сам по доносу сидел!!! – продолжал я наезд.
– Здравствуйте, ваше императорское высочество… – начал отмирать русский гений, уловив ветер и суть.
– И вам не хворать, дорогой вы наш Михайло Васильевич! Зубы мне не заговаривай тут! – прервал я наметившееся титулование меня полным титулом, что случалось, когда наш гений опять где-то накосячил. Но нет, я не дам спрыгнуть с темы. – Миша, какого черта, а?..
– …Федорович, – все же попытался съехать в сторону Ломоносов, – а мы тебя завтра ждали.
– И что?
– Вот обсервацию на башне сделали.
Молодцы! Мне из Старого Итальянского дворца все их здешние достижения видно. Моей волей стал Университет рядом. На самой Большой Перспективной. Тут в мое время была гостиница «Москва». Останавливался я в семидесятые в ней пару раз. Знал от местных, что вода никогда не будет сюда доходить.
– Хвалю! – продолжаю давить. – Вернемся к сути вопроса. Так что с Миллером? Кто донес из Университета?
Лицо Ломоносова застыло в недоумении.
– Так, Федорович, – отвечает мне он с обидой, – он же Отечество наше осмелился поносить!
– Миша, чур на тебя! В науке поношения Бога или Отечества нет! Не согласен – возражай, приводи аргументы, спорь! Опыты ставь, источники ищи!
– Так он же так повертывает, что, мол, у нас славян своей истории и не было вовсе! – уже увереннее говорит Ломоносов, но вроде без обиды.
– А ты другое докажи! Возьми его метод и докажи! – продолжаю ректора строить. – Дыба не прибавит науке правды, да ты, вообще, не должен был его ареста допустить!
– Э-э-э…
– Я зачем Устав академический пробивал? Чтобы твои профессора самого Шувалова, главу Тайной канцелярии, на дыбе просвещали? Вы сами тут вопрос должны были решить!
Насупился. Думает.
Вины его, конечно, в случившемся нет. Как частного лица. Сам он донос, конечно, не писал, не организовывал. Но мог же хотя бы попытаться остановить! И ладно бы не уследил. Университет большой, склок много. Он уследил! И попустительствовал сему непотребству! Это ж надо, сдать научного оппонента в госбезопасность! Ничего не меняется на Руси. Из века в век… Впрочем, в Европе не лучше. Даже в святую инквизицию сдавали.
Миллер, конечно, с варягами переборщил. Но не погрешил нигде против «Повести временных лет». Источник тот еще, конечно. Мягко говоря. В начальных датах Рюрика вообще сомнительный, но другого нет.
Чего я взъелся? Ну, помимо сдачи ими коллеги-ученого в «подвалы Лубянки»? А с того, что фантазия у наших доморощенных ученых-историков очень богатая, они и на народные сказания будут опираться, лишь подогнать результат под эти свои фантазии и представления. А мне не нужны тут былины вместо официальной истории Государства Российского. Истории, написанной под моим чутким руководством и одобренной государыней императрицей.
Миллер свое уже получил, но пусть там пока у дыбы поскучает, может дойдет, а нет – так я и третий раз объясню! А то, прям, «нет истории у славян». А она есть. Да хоть бы и не было. Ничего страшного. Будет история у России-Руси. И не в два-три века, а как минимум в славную тысячу лет. И в варягах нет ничего постыдного. Варяги пол-Европы на уши поставили, целые династии основали, вполне уважаемые люди с точки зрения «просвещенного европейца». Так что концепция Рорик-Рюрик вполне укладывалась в общецивилизованную канву.
Мы – русские! Гордые потомки и наследники славных викингов и славян! Важнейшим из искусств для нас является кино! (жирно зачеркнуто) ОФИЦИАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ! А они тут доносы пишут…
– Михайло, – говорю уже примирительно, сев на край стола, – Миллер же и Сибирь всю объехал, и подданство наше принял, так что он такой же теперь, как мы с тобой, русский человек.
Вижу, что не находит, что мне, голштинцу, этот архангельский мужик возразить.
– Наука – не богословие, Миша. В ней нет догмата веры, – говорю спокойно, – главный критерий научности знания в том и состоит, что его можно опровергнуть или в опыте повторить.
– В физике да, Федорович, всему мерой опыт, – говорит Ломоносов недовольно, – а в мыслительных науках вот как? В той же истории?
– Значит, надо искать новые источники и методы. Сравнивать их и проверять. Копать курганы и старые поселения. Места битв, для поиска разных предметов, – отвечаю академику, – у каждой науки свой метод. Вдруг завтра найдем следы Вселенского Потопа. Или что мы не строим наши города, а откапываем их.
– Откапываем?
Вижу полное недоумение на лице гения.
– Ну да, Питер вот откапывали после разлива Невы и наводнения. Столько грязи нанесло. А при чем тут история?
Так, не буду смущать неокрепший ум ересью альтернативно одаренных псевдоисследователей.
– Наводнение в Петербурге – это тоже часть нашей истории. Тем более что на нашей памяти и на наших глазах все было. Ученые-историки через двести-триста лет только на наши записи и будут опираться. Тут хочу заметить, что в истории важно знать, что есть история академическая, а есть учебная, официальная, удобная. Та, которая сейчас власти пригодна и ею одобрена. Но одна другую не может отменить!
Понятно, что сумятицу в мозг я ему внес, но ни в чем толком не убедил. Ну, хотя бы развесил красные флажки и дорожные указатели.
– И все же Миллер больно упертый, – недовольно говорит Ломоносов, – объяснял я ему, что надо уважительнее о русской истории говорить.
Вздыхаю. Умен Михайло Васильевич, да упрям.
– Он считает так, – констатирую очевидное, – даже на дыбе не отрекся, он – ученый и считает, что за ним правда.
– Так как же быть?
– Как быть? Говорил я ним, как с тобой, объяснил разницу Федору Ивановичу. Отпустят его завтра. Как отдохнет, пусть начинает писать академический курс «Русской истории» с Татищевым, Лукомским и де Пермонтом…
Вижу скепсис на лице Ломоносова.
– Знаю, знаю, коллектив еще тот…
Все эти деятели имеют свой взгляд на историю и жарко отстаивают его. Но что важно, отстаивают аргументированно. Так что должен быть толк.
– Общую линию я им дал, а ты проследи, – говорю Ломоносову, – в том числе, чтобы никто снова в Тайную канцелярию не угодил. А то я этим сам займусь. Ты меня знаешь.
Кивок.
– Будет исполнено, ваше императорское высочество, – официально произнес Ломоносов.
Так и не понял он меня похоже. Сорвался я после Матушкиных выходок. Выслала вот, пока я был на войне, Брюммера «за связь с Лестоком». А Отто, пусть и не все знал, но многое видел. И не дурак. А обиженный «не дурак» – это опасный человек! Как вот мне теперь ему за морем язык укоротить? Под поезд пристроить, как Анну Каренину? Так и поездов пока нет, но Каренина – это мысль, старик Отто до девок падкий.
– Оставь это Михайло Васильевич, – говорю тяжко. – Не приказ это, а просьба.
Слезаю со стола, сажусь на стул.
– Ладно, закрыли вопрос.
– Федорович, может, чаю?
Киваю.
– Ну давай чаю. И варенья твоего.
Нам о многом еще спокойно надо переговорить.
МОСКВА. КРЕМЛЬ. ТЕРЕМНОЙ ДВОРЕЦ. 15 марта 1749 года
На златом крыльце сидели царь, царевич, король, королевич…
Иногда победы – это проклятье, успех опасен, а последствия твоей удачи тебя всегда догонят и окажут тебе все «спасибо» по полной.
Хотя, казалось бы…
– Его императорское и королевское высочество, генерал-аншеф, государь цесаревич – наследник Всероссийский, владетельный герцог Шлезвига, Гольштейна, Дихмаршена и Штормарна, принц Карелии Петр Федорович! Внук Петра Великого!
Меня объявили. В смысле предоставили слово, поскольку я и так был в зале.
Общество самое изысканное. По московским меркам, конечно. Чай не Санкт-Петербург. Но все же…
Киваю присутствующим.
– Дамы и господа. Для меня честь сегодня быть здесь, с вами, и исполнить мечту многих. Уверен, что Москва и Тверь станут ближе. А вскоре и Петербург постучит в двери Москвы.
Хорошо сказал. Черт знает что, но московской вольнице скоро конец. И собравшиеся это прекрасно понимают.
Огромные перспективы впереди. И огромные проблемы. Первопрестольная не привыкла так жить.
Киваю.
– Василий Яковлевич.
– Государь.
Мы вместе жмем на символический рычаг, и первый луч света скользнул из временной башни дворца на передающую башню Кремля. Для ее возведения пришлось укоротить монастырские подворья, оттяпывать земли князей Трубецких и Барятинских в Кремле я был пока не готов. Гедиминовичи и Рюриковичи, как-никак. Матушка старалась не конфликтовать лишний раз со Старыми Семьями. А монастыри переживут.
Итак, сигнал пошел. Из Кремля вдаль. На Северо-Запад. В землю Тверскую.
Все условно замерли, тихо переговариваясь между собой.
Мы ждали.
Вбежал связист.
– Государь! Ответный сигнал из Твери!
Зал взорвался ликующими возгласами. Прямая телеграфная связь между Москвой и Тверью установлена.
Ну а дальше, как всегда, виваты всякие и прочие здравицы.
Чуть позже главнокомандующий Москвы приватно заметил:
– Государь, вся Москва в восхищении от прошлогодней кампании при Маастрихте.
О, Господи, и генерал-аншеф Левашов туда же!
– Василий Яковлевич, полноте. Можно вообразить, что вся Москва там была и может свидетельствовать!
– Смею возразить, государь, сын мой был там и тому свидетель. Сражение было выиграно блестяще! И я горд, что он имел честь служить в этой баталии под вашим командованием!
Тихо выпускаю воздух сквозь зубы. Левашов прям и упрям. Спину никогда не гнул перед начальством. Хороший офицер и генерал. Участвовал с Минихом в Крымской кампании. С сыном его, Иван Васильевичем, пересекались мы в Шведской кампании. Был молодой генерал-майор Левашов со мной у Маастрихта. Блестяще показал себя во многих сражениях. Пользуется, как и отец, авторитетом в армии. Я вот тоже пользуюсь.
Беда в том, что такие настроения в армии после Маастрихта весьма популярны. Если битва при Гельсингфорсе показала меня, как смелого, решительного, не празднующего труса юного цесаревича, то с Маастрихтом все значительно хуже. Для меня. Невольно, сам того пока не желая, я становился легендой. Военным вождем, за которым пойдет армия. А мои экспедиции по всяким антарктидам, заморские земли и острова по итогам войны сделали меня очень популярным еще и на флоте. А тут еще и пароходы секретные…
Понравилось ли сие Матушке? Угадайте.
Почему в марте месяце я в Москве? Телеграфы открывать? Ага.
Проездом в ссылку. Жена с детьми дома, а я на полтора-два года отправляюсь на Урал. Мои победы на фронте обрушили мои акции и позиции при дворе. Тетушка резко охладела ко мне.
Императрица одарила меня по итогам военных побед всякими милостями, плюшками, деревнями, имениями, площадками и деньгами. И выкинула по-быстрому из столицы на пару лет.
Без жены и детей.
Мало ли что я и сам хотел поехать, но через год и иначе?
Но сказала Матушка:
– Ты обратно сильно не поспешай. Путь неблизкий. Чего два раза ездить? Осмотрись там как следует. Что да как там. Поправь что надо. Людей посмотри. А вдруг срочно понадобишься в столице, так я тебя сама вызову.
В добрый путь, как говорится. Пирожок возьми в дорогу.
Урал – это ведь не ссылка в Сибирь, не так ли?
Опала, как она есть. Чтоб знал, как затмевать государыню императрицу. То, что дозволено простым генералам, во славу ее, не дозволено цесаревичу-наследнику. Слишком оттеняю саму МАТУШКУ именем своим. В том числе и тем, что Петр – внук Петра Великого. Внук и продолжатель.
Потому и с Линой она нас разделила. Вдруг что, у Матушки есть самые дорогие мне на этом свете белом заложники. Чтоб даже помыслить не мог.
Имеет императрица. В смысле – умеет. А вы что подумали?
Уверен, что до ближайшей крупной войны меня вообще больше не допустит Матушка ни к армии, ни к флоту. Да и в столицу далеко не вдруг сразу. Буду червей в саду зауральском копать для рыбалки и письма жене писать.
Ну хоть не как Миниха. Впрочем, его я скоро увижу. Он по-прежнему в ссылке. Но выхлопотал я все же смягчение наказания для него. Еще не полное помилование, селиться вне Кунгурской провинции ему все еще нельзя, но все же хоть так. Я ему нашел массу весьма полезной работы и на Урале. Для меня полезной и для России в целом.
Впрочем, я ведь не Миних. Так легко не отделаюсь вдруг что.
– Василий Яковлевич, вы хотели со мной поговорить?
Левашов кивнул.
– Да, государь. Наслышан я о новом генеральном плане Санкт-Петербурга. Смею спросить, как вы смотрите на учреждение нового генерального плана Москвы? У меня есть изложенные и начертанные предложения, если будет на то ваша воля ознакомиться с ними.
Фух, ну хоть он делом занят, а не заговорами.
– Василий Яковлевич, охотно ознакомлюсь. Предлагаю послезавтра встретиться в рабочей обстановке и все обсудить.
Склоненная голова.
– Благодарю, государь. Все будет готово.
Киваю.
Следующим к телу был допущен губернатор смоленский Александр Федорович Бредихин. Потом воронежский – Алексей Михайлович Пушкин. Все хотят о пользе Отечества и своих губерний поговорить.
Сыновья губернаторов Сергей и Михаил стоят подле отцов. Пожирают меня глазами в ожидании быть мне представленными.
Я невольно потер переносицу. Растет моя популярность среди молодого поколения аристократии и не только. Дело хорошее. Но как бы я с такими делами не поехал на Аляску губернатором. Слишком быстро все. И ЭТО ВСЕ Я УЖЕ ПОЧТИ НЕ КОНТРОЛИРУЮ.
Оно уже само по себе.
И у Лисаветы та же проблема.
Снова запрос на перемены в Империи. Так и до восстания декабристов недолго. Там, конечно, на площади, были в основном ветви Рюриковичей, которые решили вернуть корону «в семью», но и тут вокруг меня Рюриковичей предостаточно. Я молод и удачлив. За мной пойдут войска. И я для Рюриковичей вообще не ненавистный Романов.
Такой вот парадокс.
ОКА. ПАРОХОД «КАРЕЛИЯ». 10 мая 1749 года
«Ланфрен-ланфра, лан-тати-та…»
Звуки скрипки звучат над Окой. Моей скрипки. Как тогда, в далеком Белостоке, в январе сорок второго, когда я выпросил у местного скрипача у храма возможность сыграть. Еле упросил, кстати. Денег у меня не было тогда. Совсем. Нищий герцог упросил нищего еврея дать свой инструмент, что для любого мастера звуков строжайшее табу – передавать свой инструмент чужому человеку нельзя.
Играл я тогда свежо для этого времени и на паперти церкви в шляпу ему накидали прилично так монет. Он хотел отдать их мне, но я отказался. Ему семью кормить, а я как-то не сдохну с голода в дороге. Корф прокормит. Если не убьет.
В общем, я отказался от денег. И скрипач, на удачу, вынул из шляпы первую попавшуюся монету. С надписью на аверсе: «DAT PRETIVM SERVATA SALVS POTIORQ METALLO EST». С латинского: «Желание спасения Отечества превышает цену металла».
Эта монета до сих пор со мной. Как и ухо зарубленного мной в ночном лесу волка.
Пацан ведь был совсем. Это сейчас мне здесь двадцать один год, а тогда…
Сдюжил. Сдюжу и сейчас.
Сложно сейчас в Петербурге. Русская партия моего лучшего друга Леши Разумовского набирает вес и силу, тесня «немцев» со всех позиций. А естественного защитника их интересов в моем лице они, волей Матушки, лишились.
Хорошо ли это для России? Бездумное «импортозамещение» часто вредит развитию прогресса в родном Отечестве. С одной стороны, «поддержка отечественного производителя» – это нужное и правильное дело, с другой – опасное и вредное, когда иностранное заведомо записывается во вредное и не употребляется на пользу и во славу России. Многие мои проекты движутся только потому, что я, хоть и «немец», но цесаревич, а движет их дальше, как это ни парадоксально, лидер «враждебной» мне русской партии Разумовский.
Мы так и до… не к ночи будет помянуто, патриотического доморощенного академика Лысенко доживем. И до борьбы с местным вариантом «вражеской науки – кибернетики».
Маятник качнулся. Раньше немцы травили Ломоносова, теперь русская партия с наслаждением травит немцев. Хорошее дело. Полезное. Для французской партии при дворе. Она ослаблена после отъезда французского посла. Париж зол за Маастрихт. Но вице-канцлер Воронцов восстанавливает свое влияние на императрицу. Даже Леша не всегда может удержать жену от опрометчивых и явно вредных для России решений. А тут еще и меня выслали из Петербурга на пару лет. Хорошо, если на пару.
Разгромят «немцев» однозначно. Уже согласованное с Лисаветой возвращение Миниха в Петербург вновь отменено. Не ко времени, мол. Пусть сидит себе на Урале, Матушка и так милостива к нему.
Что ж, пусть Кунгурская провинция богата и обширна, но это плохо. Это плохо и это чревато. Наследники-то у меня уже есть. Не считая Катеньки. Мало ли. Скушаю что-то не то. И все…
Я не имею ничего против русской партии, но пока она больше вреда приносит, чем пользы. Пока не прогресс от них для России, а растет желание нахапать побольше, везде наставить своих людей и «не пущать!».
Скажу прямо: порой у меня руки опускаются. Вижу явное желание с водой выплеснуть и ребенка. Зачем мои потуги и старания? Для чего? Что изменят мои пароходы и паровозы?
Играю на скрипке. Ноты у меня в голове. Зачем мне ноты? Сердце мое в этих звуках…
Вояж по Оке и Волге почти всегда прекрасен. Виды, пристани, пароходы. Красота.
Позади Коломна, Рязань, Муром. Не сказал бы, что мне физически мучительно в пути, ведь все-таки идем мы маленьким отрядом из двух пароходов со всем возможным комфортом. У меня полноценная адмиральская каюта здесь. Так что хотя бы в этом отношении я не бедствую. Хотя без связи просто беда бедская. В любой момент возникнет весь в мыле гонец и сообщит, что я уже неделю как император. А потом прискачет другой гонец и сообщит, что я неделю как не император и за мою голову назначена награда. И я ничего тут сделать не могу и не смогу, ибо события идут мимо меня.
Идем, короче. Не так чтобы сильный отряд у нас, но все равно отнюдь не прогулочный вояж. На каждом из моих (частных, прошу заметить!) пароходов по четыре орудия. По два с каждого борта. Для полноценной битвы пароходы не годятся, но отпугнуть всякую волжскую лихую рвань вполне способны. Не говоря уж о наличии на каждом пароходе взвода морской пехоты. По военным меркам у меня под началом два вспомогательных крейсера. Так что я чувствовал себя достаточно привольно и дополнительной охраны не запрашивал. Впрочем, по мере движения нас встречали-провожали всякие парусники местные. Надо же честь по чести встретить и сопроводить дорого гостя!
Везде встречали, тепло и пышно привечали. Обед или ужин с лучшими людьми города и губернии (часто не одной, вся округа собиралась). Ажиотация, приличествующая случаю. Не каждый день к ним цесаревич прибывает. Это публика линии Санкт-Петербург – Москва привыкла каждую зиму, а то и каждое лето видеть императрицу на пути туда и обратно. А тут так далеко на восток императрицы и цесаревичи ездят редко. Если вообще ездят. Так что возбуждение дворянских и помещичьих масс понятно. Тут развлечения такого масштаба редки.
Конечно, собирались не только меня лицезреть, но и, пользуясь случаем, порешать свои местечковые дела. Но и ко мне самые смелые и родовитые тоже дорожку протаптывали. То да се. Чаще всего чепуха, однако и дельные предложения звучали. Надо ездить по России, надо. Из Петербурга и даже из провинциальной Москвы глубинка выглядит как-то иначе. Ну, в наших, понятно, представлениях и фантазиях.
И, как ни парадоксально, в глубинке чаще нормальные русские люди, а не русская партия. Впрочем, так было и будет всегда.
Что сказать об увиденном? Если бы у меня за спиной не было стольких лет попаданства, то я бы сказал, что вокруг гниль, страх и ужас. Грязь и антисанитария. Полный упадок. Впрочем, вру, лучше никогда и не было. Хотя в Европе немногим сейчас лучше. Эпоха такая.
Почему-то вспомнился фильм «Волга-Волга», где водовоз черпал для трудящихся воду прямо из реки. Далеко не со всеми реками проходил такой фокус. Ну если жить не надоело или нет желания увлекательно провести день в сортире. Вода тут так себе. И не только тут. Не зря стратегическим продуктом морских (и не только) держав является ром. С водой и ее пополнением всегда проблемы, а, чтобы экипажи не маялись медвежьей болезнью или просто не передохли, воду, взятую не пойми откуда, всегда разбавляли ромом. И каждому члену экипажа полагался ром. И не только для того, чтобы нажраться по-свински. Просто, чтоб не сдохнуть. Волга не Тобаго или Святая Лукия, у нас с ромом туго, зато положенное по флотскому Уставу «хлебное вино» есть. Да и родники по маршруту все разведаны.
В целом, здесь не города, а большие села и деревни. Никакой системы и городского планирования. Строили где попало, что попало и кто во что горазд. Как говорится, кто успел – того и тапки. И ладно бы поддерживалось на должном уровне, так развалюха на развалюхе.
Впереди Нижний Новгород. Уверен, что там все то же самое. Как-то в будущем читал записки Екатерины Великой о Нижнем. Точно не помню, но запомнилось: «Все на боку». Да, точнее и не скажешь.
Ладно. Древние говорили: «Eo quod in multa sapientia multa sit indignatio; et qui addit scientiam, addit et laborem». Во многой мудрости много и печали. Кто умножает знания, тот умножает скорбь. Это вот про меня.
Какие планы у меня в Нижнем Новгороде? Большие, честно сказать. Я туда где-то на месяц. Очень много нужно посмотреть, наметить и сделать, со многими нужно встретиться и провести в жизнь «генеральную линию партии». Я ж тут не просто сам по себе, как это может кому-то наивно показаться.
Два парохода – это не только страховка на случай поломки основного парохода, но и довольно приличный десант разного рода специалистов, которые отправились со мной в эту экспедицию. Кто-то по итогу вернется через пару лет в Петербург, а кто-то и на местах останется, поднимать промышленность, образование, медицину, коммуникации.
А коммуникации – это да. Это серьезно.
Повелением императрицы в Петербурге и Москве открыты два училища путей и связи. И школы при них. Да, нам не хватает академических кадров на открытие университетов, но училища, так или иначе, мы создавать уже можем. Пусть и не такого качества технического образования, как нам бы того хотелось. Опять же, главным поставщиком кадров будут верфи, флот и военные заводы. При них тоже создаются ремесленные училища в Сестрорецке и в Туле.
У меня в кармане еще два повеления – на открытие училищ путей и связи. В Нижнем Новгороде и Екатеринбурге. И без меня Матушка лично откроет училище в Елисаветпорте. И навигацкую школу.
Вообще, каждое такое училище имеет сразу несколько направлений: водный транспорт, дорожный транспорт и строительство, связь во всех ее видах. Пока два академических года обучения. И повышение образования позже. Выхлоп пока небольшой. Пять училищ в общей сложности должны выпускать с 1751 года порядка четырех сотен человек в год. По группе на поток на каждую специальность в каждом училище. Мало? Мало. Но надо же с чего-то начинать сие специфическое направление. В конце концов, мы же не собираемся замещать уже существующие системы подготовки технических кадров. А людей нам надо просто-таки огромное количество. Империя велика.
И проекты наши велики в размахе своем. Одна только строящаяся линия светового телеграфа Елисаветпорт – Санкт-Петербург – Москва – Нижний Новгород – Казань – Пермь – Екатеринбург – Тюмень потребует порядка двухсот пятидесяти башен и постов, со специалистами, охраной и даже казачьими патрулями вдоль линии. И даже пушек кое-где. С перспективой продления линии к Омску и далее на Алтай.
Императорский телеграф.
Становой хребет державы. Хорда. Сообщения, при благоприятной погоде, с Урала будут доходить в Петербург в течение нескольких часов, а не за пару месяцев. Расходы гигантские. Мегапроект, который потянет за собой смежные производства и сферы. Те же прожектора Рихмана тоже нужно кому-то производить. Много. И не только для башен телеграфа. И все остальное тоже. Только в самом ведомстве предполагается штат по итогу всего строительства в десять тысяч человек, которые стоят недешево, и у них есть семьи, которым полагается вся соответствующая инфраструктура, начиная от лавок, заканчивая фельдшерами и учителями для детей. Итого под сто тысяч народу только в этой сфере. Не считая смежников. Гигантская цифра. Почти неподъемная. Матушка мечтает о линии еще на Псков, на Борго и на юг. Вдруг неприятель в поход соберется, так в Санкт-Петербурге сразу узнают и подготовят войско и места сражений будущих. На Балтике со связью хоть корабли флота могут подсобить, а в лесах и степях без императорского телеграфа просто никак.
Но деньги, деньги, деньги…
Конечно, это магистральные линии. До уездных городков они не дойдут. Дорого. Государству не особо и нужно. Да и купечеству местному они не интересны.
Сам я тоже не страдаю альтруизмом. Вкладываюсь в базу там, где рассчитываю получить стратегические позиции на рынке. Наши и мои личные производства «булавок» дают звонкую монету, и с Разумовским у нас полное согласие, что тратить их на балы и кутежи – непозволительная глупость. Скоро война. Большая. О ней-то я неплохо помню. Ахенский мир не устроил никого, так что мы не отсидимся тут в стороне.
Леша хмурится приватно. На кутежи и гулянки полным ходом уходят не только казенные, но и семейные деньги. Наши проекты все чаще начинают сохнуть без финансов. Увы. Мнение Разумовского и мнение императрицы – это вещи все чаще разные. А с моей ссылкой Леша лишился важного союзника в моем лице.
Я глядел на проплывающие берега. С проплывающих судов глядели на нас. Не так чтобы «эх», но с любопытством. Пароходы здесь еще в диковинку, а о том, кто пожаловал на «Карелии» и «Луге», знали даже последние босяки. Впрочем, они знали первыми, как и всегда.
Как там дети и Лина? Я все больше волнуюсь. Мне не нравится происходящее.
Совсем не нравится.
В моей же истории Елизавета Петровна отобрала Павла «на воспитание». Может и тут учудить. Чудесная, прости, Господи, история Иванушки и Катеньки вполне может получить свое продолжение и на моих детях.
А я ведь укушу, если что. Загрызу. Я ведь не мальчик, который не от мира сего, Петя-три.
Не баранчик на заклание и не жертвенный агнец. Совсем.
Трон я уже точно удержу, вдруг что. Если добраться до него успею.
Матушка, зачем ты меня загоняешь в угол?
НИЖНИЙ НОВГОРОД. ОСОБНЯК ЦЕСАРЕВИЧА. 14 мая 1749 года
– Божественный напиток, государь.
Киваю.
– На здоровье, Даниил Андреевич.
– Благодарю, государь.
Князь Друцкой-Соколинский стар уже. Выражаясь языком моего времени – суперстар. Не чета мне прежнему, конечно, но, по местным меркам, он весьма почтенный старик. Ему почти семьдесят. Но бодр и энергичен, как и подобает отставному военному.
Князь Друцкой-Соколинский. Рюрикович, конечно же. Один зять – валашский боярин. Другой – Никита Трубецкой. Тоже из «старых» – Гедиминович. Жена и дочь – многократные кумовья с Минихом, да и сам Даниил Андреевич с Минихом в прекрасных отношениях и считается его протеже. И лишь удаленность от страстей Санкт-Петербурга уберегла его от опалы по делу Миниха в прошлый разгром немецкой партии в 1742 году. Ничего, этот разгром будет еще эпичнее, я уверен в этом. И как бы князю не вспомнили его дружбу с Минихом.
А еще князь Друцкой-Соколинский, на секундочку, нижегородский губернатор. Толковый губернатор, надо сказать. Мне вообще в пути везет на толковых губернаторов. Правил во вверенной его заботам губернии он жестко, но грамотно. Взял под контроль все производство соли – важнейший источник поступлений денег в государственную казну. А там мафия была еще та, как я читал в докладах и сказаниях. Меры были приняты. Всякие. Некоторым и Сибирь была счастливым исходом. В общем, порядок князь навел, насколько это вообще было возможно.
Нижний – это торговля. На территории губернии ежегодно проходит крупнейшая Макарьевская ярмарка. Огромная, надо сказать ярмарка. 1400 ярморочных помещений и 1800 лавок. Годовой привоз товара свыше 30 миллионов рублей. Для понимания, по итогам наводнения в Питере я сокрушался об убытках в тысячи рублей.
Товары из Санкт-Петербурга, Москвы, Ярославля, Казани, самого Нижнего Новгорода. Много (до полутора тысяч) армян, торгующих всяким восточным и прочим персидским – пряности, шелка, ковры. Настолько много армян, что они построили себе храм при ярмарке, а мусульмане построили с Высочайшего дозволения себе там даже мечеть.
Одно слово – крупная ярмарка и огромные доходы в казну от нее.
Есть уже и промышленность. Легкая в основном. Но не только. В Павло и на Выксе – металл плавят. Замки, ружья и сабли делают. Мало. Но не хуже, чем в Туле и Сестрорецке. Точмех почти для нынешнего времени.
В Нижнем верфи. В том числе мои. И Завод паровых машин, который у нас на паях с Разумовским.
У меня огромные планы и на этот город, и на всю землю Нижегородскую. Не меньшие, чем на Урал. Потому я тут так надолго.
– Смею спросить, государь, как вам показался Нижний Новгород?
Киваю.
– Весьма достойно. Большие перспективы у сего города и всей земли Новгородской. Но, признаюсь, дороги в городе довольно тягостны. Да и сам Нижний требует упорядоченного строительства.
Тот явно раздосадован. Он и сам это знает, но все равно неприятно, что наследник ткнул носом в грязь на улицах, разваленные деревянные тротуары, отсутствие каменных мостовых на основных улицах. Согласен, это неприятно. Но ткнул я не ради того, чтобы унизить, а чтобы помочь.
– Государь, я готов незамедлительно подать в отставку.
Усмехаюсь.
– Э-э, нет, Даниил Андреевич, ни в какую отставку я вас не отпущу.
С моей стороны это было весьма смелое заявление. Я не имел права ни отправлять его в отставку, ни отклонять ее. Это прерогатива императрицы. И он знал об этом. Но…
– Государь? – выжидательно смотрит на меня.
Киваю.
– Нет, Даниил Андреевич. Вы державе нашей здесь нужны. А мои пожелания и замечания, так ведь они на благо направлены. Я привез с собой начертания нового генерального плана Петербурга. И планы Москвы привез. И пару-тройку архитекторов. Молодых, но даровитых. Думаю, что Нижнему Новгороду нужен свежий взгляд и новый план застройки. С прямыми улицами, парками, набережными и проспектами. Не покосившиеся большие избы, изображающие дворцы, а настоящие дома, особняки и усадьбы, которые сделают город современным, красивым и ухоженным. Достойным своей славы торгового и промышленного центра всего региона.
НИЖНИЙ НОВГОРОД. НИЖЕГОРОДСКАЯ ВЕРФЬ «СОРМОВО». 15 мая 1749 года
Верфь меня приятно удивила. Отчеты отчетами, но, когда видишь самостоятельно, своими глазами, все как-то иначе. Нижегородский завод паровых машин запустил уже на поток производство котлов. И не только для пароходов. Верфи имеют в постройке пять пароходов. Еще два бегают по Волге и проходят ходовые испытания, перед сдачей заказчику – «Волжско-Камскому буксирному и завозному пароходству на паях». Пока плановая мощность верфи – двенадцать пароходов в год. Плюс сам завод котлы производит. И для насосов, и для береговых тягловых тягачей, для буксиров, и для самих цехов, там тоже нужны мощные машины.
А еще мы тут производим тягачи наземные и паровые экскаваторы. Мелкая серия пока, но серия. Паровые тракторы и грузовики еще планируем. Пока с трансмиссией проблемы. Металл хороший нужен. За ним на Урал и еду.
Даже возникает соблазн создать-таки некий кластер. Вертикально интегрированную компанию по образцу моего Горно-промышленного общества на паях «Урал-металл». Но тогда тут нужно выстраивать всю цепочку – начиная от образования и подготовки кадров, заканчивая добычей полезных ископаемых и ресурсов для дальнейшей переработки.
Да, придется выстраивать. На «Урал-металл», конечно, опора, но длинное плечо получается. Надо тут искать варианты. И металл, и топливо.
Сегодня я тут «дикарем». Без официоза. Отказался от сопровождающих. Истребовал какого-то толкового пацана в сопровождающие. Чтоб и пояснить мог где что, и заблудиться не дал.
Толковый малый оказался. И язык подвешен, и мысли дельные. Сначала жался перед авторитетом цесаревича, но я его разговорил, так что через четверть часа он уже болтал без умолку. И о верфи, и о жизни, и о мечтах своих.
А мечты были у него.
– Как звать-то тебя?
Тот почему-то шмыгнул носом.
– Ванька. Иван.
– А по батюшке?
Он окончательно смутился.
– Петра сын.
– Петр? Хорошее имя. И Иван – хорошее. А есть ли, Иван Петрович, у тебя фамилия?
Кивок.
– Есть. Отчего же не быть. Кулибины мы.
Я даже крякнул. Так, наверно, крякает уставший старатель, который зол и голоден, промочил ноги, перебираясь через бурный ручей, который проклял все на свете, поймав вдруг краем зрения блеск золотого самородка в отвалах грязи и щебня… На Урале-то я таких самородков немало помнил. Но их там и без меня научат или скоро стали бы учить. А вот этот брильянт я как-то из головы упустил. А скольких еще имен история не сохранила? Но теперь здесь я, и шанс у них оставить свой след в истории тоже.