Открываю глаза в незнакомой комнате с голыми бежевыми стенами, и такое чувство, что вообще не спала, или, может, проспала всю жизнь и наконец просыпаюсь. Кровать еще не подладилась к моему телу. В комнате сыро и душно. Даже простыни не те – не гладкие, а колючие, как будто крахмальные.

Изучаю мазки краски на стене. От окна спускается трещина, тонкая как волос, и я смотрю на нее, изо всех сил пытаясь ни о чем не думать. Но оказывается, если стараешься о чем-то не думать, оно-то и лезет в голову. Так что я болтаюсь туда-сюда, думая и не думая, не зная, что с собой делать.

Когда лежать дольше уже невозможно и телефон предупреждает, что я опаздываю, – заставляю себя встать и натянуть джинсы, неловкими со сна пальцами едва справляясь с холодной металлической пуговицей. Достаю белую футболку из верхнего ящика, куда, должно быть, сложила одежду вчерашней мутной ночью.

Тащусь в коридор, надеясь раздобыть кофе, и тут из ванной высовывается голова Вероники, моей новой соседки, и я подскакиваю.

– Ой нет. Переоденься, – говорит она, покачивая тюрбаном из розового полотенца. Лицо распаренное, без макияжа.

Я так старалась привести мысли в порядок, что забыла о существовании Вероники. Забыла, как вчера вечером, когда я приехала, она полезла обниматься, как будто мы знакомы сто лет. Забыла про ее улыбку с ямочкой, идеальные светлые кудряшки, большую грудь. И до чего она – как и все вообще – подавляет.

– Нельзя приходить в таком виде в первый день, – говорит она, как будто это само собой разумеется.

Моргаю, не понимая, развернуться мне или идти дальше. Всерьез она или хочет меня рассмешить.

– Давай помогу. Первое впечатление важнее всего.

Вероника закрывает дверь и через пару секунд выходит в розовом халате, в тон полотенцу на голове. Идет в мою комнату, открывает ящики и копается там, превращая в руины тщательно сложенные стопки.

Вытягивает из этого бедлама кремовые слаксы, голубой свитер и кладет их на кровать.

– Свитер подчеркнет твои глаза, – заявляет она и возвращается в ванную.

Я смотрю на очертания человека на кровати. Шесть лет я носила униформу и забыла, что у меня вообще есть эти штаны и свитер. В Программе мы все носили черное. Наши навыки, наши исследования, наши таланты – вот что нас различало. А не внешний вид. Можно ли скучать по жесткой униформе? Искать безопасности в простоте?

Вероника всегда будет так делать? Высказываться о моей одежде, привычках, о моей жизни?

У меня никогда не было соседки, и теперь очень странно с кем-то делить пространство, втискивать две жизни в одну квартиру. Я привыкла к маленькой, опрятной комнате в общежитии. К тихой рутине. К размышлениям без помех.

Я знаю, что это все не сон. Касаюсь руки – и она теплая, с волосками, настоящая. Жму пальцем на глаз, и из него текут слезы. Но по краям все такое размытое, как будто время идет быстрее, чем я успеваю подумать. Мой однокурсник опубликовал статью о мгновении, когда решение уже принято и человек застревает между тем, что было, и тем, что будет. Назвал это серой зоной.

Ну, бывший однокурсник. Экс-курсник? Как надолго человек может застрять в серой зоне, если решение принимал не он?

Быстро переодеваюсь в слаксы и свитер. Формально решение было мое, напоминаю я себе. Я поступила в Программу, отдавая себе отчет, что, получив степень, год отработаю там, куда меня направит Система Распределения. Обычно Система направляет человека туда, где у него будет больше возможностей для личного развития и где полезнее для Страны. Но это назначение, кажется, не отвечает ни одному из критериев. В сущности, в нем вообще нет логики.

Мне непривычно в своей одежде, но, когда я выхожу из комнаты, Вероника опять выглядывает из ванной – на лицо уже наложен тон – и одобрительно кивает.

Офис находится прямо у воды в Трайбеке, чуть севернее того, что прежде называлось Уолл-стрит, если верить «Картам», где мелкие точки очерчивают границу того, что не существует.

Втискиваюсь в вагон метро вместе с толпой, поезд несется в даунтаун[3], и никто не снимает куртку, поэтому я тоже не снимаю и руки потеют в рукавах. Реклама крутится-вертится и обращается ко всем входящим.

Прибыв по адресу, разглядываю ветхое каменное здание. Пожарная лестница цепляется за него сбоку, точно моллюск, и, похоже, держится только на ржавчине. Я поднимаюсь к двери и врезаюсь в стекло – думала, дверь откроется, но она упорно не желает. Потирая лоб, отступаю и дергаю за ручку. Мне в лицо мигает маленькая камера.

Слишком низкий уровень. ОТКАЗАНО В ДОСТУПЕ.

Дверь не открывается. Я жду на морозе, думаю, как быть, и наблюдаю, как мое дыхание вырывается паром изо рта и зависает в воздухе. Нам выдали приветственный пакет, но я не продралась сквозь текст. В норме я бы прочитала его три или четыре раза. В норме я готова к любым неожиданностям. Но тут первый же раздел оказался полон тупой, пустой туфты: «Иногда незаметные мелочи могут изменить мир…», бла-бла-бла. К тому же чем меньше я знаю, тем меньше это все похоже на реальность.

Утром я на всякий случай проверила телефон, примерно в тысячный раз. Вот-вот они обнаружат ошибку. Позвонит представитель Системы Распределения и все исправит. Я, конечно, отнесусь с пониманием. «Бывает», – спокойно скажу я, хотя ничего такого не бывает. Система практически непогрешима, по крайней мере была до сих пор.

Сзади кто-то покашливает, и я отхожу в сторону: крупный мужчина смотрит в камеру и улыбается, уставшее лицо становится восторженным. Дверь со щелчком открывается, он заходит внутрь, улыбка стекает с лица, дверь захлопывается.

Восхитительно.

Даже не пойму, антикварная это система или новая. Странно у них тут – все напоказ. У нас в Программе все запускалось незаметно, не привлекая внимания. Здание просто сканировало людей без лишнего шума.

Снова подхожу к двери, смотрю в камеру и, повторяя за мужчиной, напрягаю мышцы, которыми давно не пользовалась. Выдавливаю широчайшую улыбку, камера моргает, и экран вспыхивает зеленым.

Уровень энтузиазма 91 %. Продуктивного дня!

Дверь сдвигается, и я победительно шагаю вовнутрь, но тут до меня доходит, что я сделала. Я вошла в офис.