Я копаюсь в архивах, и тут странный синий занавес опускается на мой экран. Сверху плавает надпись: «Пожалуйста, измените локацию, чтобы повысить продуктивность». Это что, новая функция?
Решаю попробовать и прошу «Карты» отвести меня в кафе в Нижнем Ист-Сайде, там в туалете на стенах наклейки и граффити. Новая функция повышения продуктивности сообщает, что здесь мой уровень продуктивности высокий, поэтому я возвращаюсь туда на следующий день, и на следующий, и каждый раз на стене в туалете появляется что-то новое. Стена превращается в коллективный арт-проект.
Сегодня я фотографирую одну надпись в дюйме от пола. Она сообщает: «Тут написана ложь». Сама себе удивляюсь, отправляя это в чат Крошек.
Вау, Ли, надо выложить это в «Доме»
реально…
ты суперкреативная
{Смайлик} точно
вот бы мне такие фотки делать
ага, правда круть
Интересно видеть, кем я становлюсь в их глазах, как могу создавать свой образ, что-то отправляя, говоря или делая определенные вещи. Я никогда не изучала искусство, в Программе это не уместилось бы в плотное расписание. Да и вряд ли там было что-то, кроме «Искусства информации», а его я прошла и сдала на отлично. Но теперь, видя реакции Крошек, я думаю, что, может, у меня правда есть способности к искусству и, может, я просто никогда не позволяла себе раскрыться.
Где-то я прочла: С сердцем можно сделать много разного, а не только отдать его другим. Раз уж люди пишут, что влюбились в какое-то место и готовы на нем жениться, или хотят заняться любовью с пиццей, или неровно дышат к оксфордской запятой, может, Вики следует знать, каково это – делать то, что любишь. В кафе я открываю еще больше порталов, архивов и погружаюсь в новую категорию «Любовь», закапываясь в данные, и так волшебно двигаться вперед, гнаться за целью.
крис [10:03]
тебе бы взять курс по искусству
ли [10:03]
не, не сейчас
нет времени
крис [10:03]
времени никогда ни на что нет
пока ты его не выделишь
ли [10:03]
ну может
не знаю
подумаю
хорошая фотка, как думаешь?
Отправляю ему фото из туалета. Правду ли говорят Крошки или просто из вежливости? Фото вышло художественно? Мне, в общем, нравится. Что-то вроде скрытого, секретного послания миру, пусть даже я не вполне понимаю смысл.
крис [10:03]
хахахаха
мне нравится
ли [10:03]
а что тогда смеешься
крис [10:03]
ну потому что это написал умный человек
и еще потому что ты фоткаешь в туалете
ли [10:03]
это было круто!
крис [10:03]
ладно
правда неплохо
мне нравится
у тебя талант замечать детали
Вот почему ты хороший ресерчер
Но возьми нормальный курс по искусству!
серьезно
ли [10:03]
подумаю об этом, ха
ладно, к работе
что случилось с «Мастер»-линком?
крис [10:03]
пришлось переместить, команда делает подробный анализ
он же тебе не нужен?
ли [10:03]
нет, но было приятно посмотреть…
крис [10:03]
лол, Ли
просто делай свое дело, ок?
ли [10:03]
ладно ладно
Наша эффективность все выше и выше, каждая оценка приближается к 90 процентам. Крис сказал, что, пока мы разговариваем, Вики тестируют, и я жду не дождусь результатов. Окрыленная прогрессом, я подолгу работаю, но все равно остаются силы на большее. Я отвечаю на сообщения Крошек, пишу комментарии в «Доме», проверяю мэтчи в «Знакомствах», переписываюсь с Крисом, и мы продвигаемся. Идем вперед.
На этой неделе категория «Эмпатия», и я сижу через несколько столов от Кошачьего Глаза, Долговязого и Проволочной Оправы: мы стучим по клавишам, ищем и сортируем данные. Эмпатия: способность устанавливать связь с другими или понимать тех, кто отличается от вас.
Кто-то бухает банку пива на мой стол. Поднимаю взгляд и вижу Кошачий Глаз, а за ней Долговязого и Проволочную Оправу. Вот уже второй раз за последние несколько месяцев мне предлагают выпить, и это приятно, даже если я не особо хочу пить. Считается ли это проявлением эмпатии?
Беру пиво, и мы потягиваем его в тишине, а потом Кошачий Глаз спрашивает, как у нас продвигаются дела. Через пятнадцать минут мы сидим кружком на полу, сложив ноги по-турецки, вместе с Тедом и Никитой.
– Не могу вам, ребята, передать, как мы рады, что вы в этой команде, – говорит Тед, обращая к нам большие голубые глаза и красивое лицо.
– Да, – соглашается Никита. Сегодня ее длинные волосы собраны в косу, которая покачивается всякий раз, когда Никита кивает. – Бывает, даже после таких вот напряженных дней я просто благодарна, что занимаюсь реально важным делом.
Обсуждаем наших знакомых, которые просто ходят на работу и отсиживают часы. Я думаю про Грега и Синди, но не рассказываю. Не хочу признавать, что мои родители тоже такие.
Потом мы все жалуемся, что нужно спать и поэтому нельзя работать еще больше. Долговязый кивает, но вид у него нервный. Проволочная Оправа скрестила руки на груди, но соглашается.
– Просто это так важно, – говорит Тед. – Эта компания. Весь проект. В смысле, если Вики заработает…
– Ты хочешь сказать, «когда она заработает», – поправляет Кошачий Глаз.
Тед энергично кивает. Его каштановые волосы колышутся в такт.
– Да-да, конечно. Когда она заработает, это все изменит. Я правда верю.
Тед рассказывает про свой первый год в Программе (я о ней слышала) и о том, как чуть не бросил все из-за тревожности. Теперь, зная все, что прочитал в наших материалах, он думает, что на самом деле просто был одинок, но сам не сознавал. Потому что не знал, как это назвать.
Он рассказывает, как играл в американский футбол в своей Программе и заработал сотрясение мозга. После этого ему казалось, что никто его не понимает, и никакие контакты с людьми не оправдывали ожидания.
– Если бы Вики тогда существовала… – Он замолкает.
Никита хлопает его по ноге. Тед обнимает нас всех охапкой и притягивает к себе – неловкое групповое объятие. Я изнемогаю под весом его бицепсов. Но приятно чувствовать себя частью чего-то.
Тед отпускает нас, встает взять еще пива, и застывшее пространство, объявшее наш разговор, оттаивает. Никита достает телефон и читает нам статью о радуге, которая держалась три дня подряд.
На следующий день я еду в метро в тихой панике, размышляя, куда меня все это приведет. У меня беговое свидание – по словам Вероники, «просто чума» и «прямо твой вариант», что бы это ни значило. Она заставила меня надеть ее беговой топ, тот же, в котором я на фотографии, и помогла собрать волосы в высокий хвост.
В поезде проверяю карман – все ли взяла. Перед свиданием я провела небольшой ресерч и на одном беговом форуме узнала, что настоящие бегуны берут с собой то, чем можно подкрепиться, поэтому заказала энергетические жевательные конфеты. И захватила свой бальзам для губ.
Когда в поезд заходит женщина с маленьким сыном, я вынимаю бальзам и провожу им по губам. В рекламе появляются американские горки и прокатываются через весь вагон. Похоже на рекламу какой-то видеоигры, и мальчик смотрит во все глаза.
Выхожу из поезда, иду к воде, и на углу нервно ждет парень из «Знакомств», в неоново-желтых кроссовках. Высокий, сплошные руки-ноги. Напоминает Долговязого с работы, только стрижен под машинку и не так сильно потеет. При виде меня он нерешительно машет рукой, и, когда я нерешительно машу в ответ, улыбается. «Ты, главное, не напрягайся», – сказала мне Вероника перед выходом, но совет не кажется ни конкретным, ни полезным.
Мы недолго бегаем, и он говорит и говорит, и это хорошо, потому что мои мысли скачут, пока я отчаянно подбираю нужные слова. Мне нравятся его истории, и я стараюсь слушать, но Вероникин топ ничего не поддерживает, поэтому на каждом шаге грудь подлетает, на миг замирает в воздухе и рывком падает. Вряд ли парень заметил, но грудь стала чувствительнее, и от этого трудно сосредоточиться.
В конце концов мы останавливаемся на смотровой площадке у воды, сердце у меня колотится, я достаю из кармана энергетические конфеты и предлагаю ему. Он смеется и говорит, что отец заставлял его есть такие штуки перед школьными соревнованиями. Мы закидываем конфеты в рот, и по вкусу они точно клей из корицы. Я собираюсь сказать, что мне нравится, но парень выплевывает конфету в ладонь и бросает в воду. И в этом движении такая свобода, как будто ему не важно, что подумают люди. Как будто он просто может быть самим собой. Я тоже выплевываю конфету в ладонь и швыряю, мы смотрим друг на друга и смеемся. Настоящий смех, и от него развязывается узел в грудной клетке.
На противоположном берегу небоскребы Манхэттена сверкают, словно кристаллы, на фоне идеального, чистого синего неба. Парень спрашивает меня про работу, и почему-то я рассказываю ему о работе Вероники, как будто она моя. Кажется, это проще, чем пытаться объяснить, чем я занимаюсь.
Рассказываю то немногое, что знаю о продажах и о продуктах, которые Вероника приносит домой для тестирования. Ему вроде искренне интересно, и он задает вопросы, но с каждым следующим я все больше запутываюсь во лжи. Мы говорим о наших семьях и Нью-Йорке. И я не могу сказать о себе ни слова правды. Говорю ему, что родилась здесь, и что я очень близка с мамой, и что пробежала четыре марафона. Парень в восторге и рассказывает мне о своих марафонах, а я придумываю свои, и он реально под впечатлением. По правде, я действительно хотела пробежать марафон, но в Программе тренировки отняли бы слишком много времени.
Мы снова бежим, и я не могу толком ответить ни на один вопрос – не то чтобы не хочу, просто не знаю, что сказать. Чтобы не налажать сильнее, притворяюсь, что у меня судорога, но потом икра действительно начинает дергаться, и ее сводит. Я не могу наступить на ногу, и парень волнуется, спрашивает, случалось ли такое раньше. Признаюсь ему, что много бегаю, но никогда не испытывала ничего подобного.
Когда икру скручивает болью, признаюсь, что никогда не бегала марафон. Что родилась не в Нью-Йорке. И с мамой мы почти не общаемся; и вообще я никогда не называла ее мамой, даже не помню, почему так вышло.
Он, кажется, огорчен, но не шокирован, как будто такие вещи происходят с ним постоянно. Интересно, сколько людей лгали ему, часто ли он приходил и был совершенно открыт и честен, а его обманывали и разочаровывали?
Обычно я не вру, так зачем же наврала? Однако это даже не ощущалось как ложь. Я просто выбирала нужные ответы. Просеивала, сортировала, отфильтровывала информацию и выдавала ее, основываясь на том, какой он, вероятно, хотел бы меня видеть. Как будто я знаю, какой должна быть в этот момент, знаю, что надо сказать и что люди в Сети советуют сказать, но, когда произношу вслух, получается каша.
– Прости, – говорю я. – Просто я не знаю, как это делается.
– Я тоже не знаю, – говорит он. – Никто не знает. Но ты могла бы попытаться.
«Я пытаюсь», – хочу ответить я, но могу только стонать от боли. Мне кажется, он бросит меня здесь, но нет, он взваливает меня на свою костлявую спину и несет к поезду, сгружает на скамейку на платформе и уходит, не прощаясь – ссутулившись, низко опустив стриженую инопланетную голову. Я смотрю ему вслед: он идет по платформе и вверх по лестнице и не оглядывается. Крошки в чате спрашивают, как все прошло, но в этот раз я отвечаю не сразу.