[109], [110]
1. В современном мышлении центральное место заняли проблемы системно-структурного исследования и проектирования сложных объектов; это отчетливо проявляется сейчас в биологии и лингвистике, социологии и физике, географии и криминологии, математике и педагогике, логике и психологии. Некоторые дисциплины, возникшие в последние годы и десятилетия, с самого начала сформировали свои предметы исследования как специфически структурные и системные. К их числу относятся кибернетика, семиотика, инженерная психология и системотехника (проектирование больших систем).
Однако попытки выявить системное строение объектов во всех этих дисциплинах наталкиваются на серьезные трудности, которые, при всей специфике каждой дисциплины, обнаруживают много общего. Вследствие этого возникли особые направления исследования, поставившие своей целью определить и систематизировать то общее, что обнаруживает системный анализ в различных областях. Продуктом этих исследований должен был явиться некоторый аппарат понятий и средств, облегчающих выявление системного строения объектов и получение выражающих их специфически системных описаний. Именно так возникла, например, «общая теория систем», начало которой положили работы Л. Берталанфи. Подобное же направление анализа можно обнаружить и в кибернетике. В частности, именно кибернетике термин «система» обязан своим чрезвычайно широким распространением в настоящее время.
Вместе с тем надо сказать, что частое употребление этого термина пока не привело к существенным сдвигам в исследовании сложных объектов. Не вдаваясь в подробный анализ существующих подходов к проблеме, мы ограничимся лишь констатацией того, что все они, как правило, имеют один и тот же исходный пункт — стремление выявить так называемые «общие признаки», которые бы характеризовали все системы вообще или по крайней мере достаточно широкие их классы. При этом центральной оказывается проблема редукции множества характеристик систем, накопленных в различных областях знания, к небольшому числу самых общих характеристик и законов[111].
Характерно, что при поисках «общих признаков» структур и систем каждый раз пытаются отталкиваться от аппарата и методов той или иной конкретной науки — биологии, математики, термодинамики, кибернетики. В связи с этим проблема сведения частных знаний к общим основаниям и объяснения их через эти основания выступает как проблема выражения всех самых разнообразных знаний в аппарате и законах соответствующей исходной научной дисциплины, которая по тем или иным соображениям признается более общей, более абстрактной.
Таким образом, обобщающий анализ систем и структур, по сути дела, переводится в специально научный план, а сами системы и структуры выступают лишь как новый объект соответствующей дисциплины, который в принципе сходен с прежними ее объектами и на который нужно экстраполировать ее законы. Такая экстраполяция и должна обеспечить выделение общих признаков систем, описываемых в языке какой-либо науки.
Нетрудно заметить, что подобный подход к исследованию систем очень близок к натурфилософскому подходу, поскольку он оставляет исследователя на уровне анализа и описания одних лишь объектов и фактически закрывает путь к выявлению и описанию процедур и механизмов их познания или проектирования.
2. Но многочисленные факты (некоторые из них мы рассмотрим в дальнейшем) показывают, что подобные натурфилософские подходы и методы исследования не могут привести к кардинальным сдвигам в исследовании системно-структурных объектов. Дело в том, что в такого рода исследованиях наука сталкивается не только с совершенно новой областью действительности, но и с совершенно новыми, неизвестными ранее познавательными и проектировочными ситуациями. Научная практика свидетельствует о том, что такие ситуации не могут быть «разрешены» только за счет уже имеющихся средств и методов исследования. Само развитие системных исследований все острее и настоятельнее ставит вопрос о необходимости создания специальных познавательных и проектировочных средств и методов, специфических именно для решения этих задач.
Более того, можно с большой уверенностью утверждать, что как раз отсутствие таких специфических средств является в настоящее время основным препятствием в развитии системно-структурных исследований и, следовательно, их основной проблемой. Этот факт начинают сознавать представители многих специальных наук. Например, в исследованиях самоорганизующихся систем, широко развернувшихся в последние годы, в центре внимания находится не описание тех или иных систем как таковых, а поиск, создание особых познавательных конструкций (главным образом моделей), которые могли бы явиться средством анализа самоорганизации[112].
Но выработка новых средств исследования и проектирования составляет прерогативу не собственно теории, а ее методологии; результаты методологической работы закрепляются, с одной стороны, в «методе теории», в специальных методических знаниях и методиках, а с другой — в общих логических знаниях.
Как особое и относительно обособленное подразделение в общей системе аналитической работы логико-методологические исследования становятся возможными лишь тогда, когда накоплены уже сравнительно обширные и разнообразные знания об объекте. Можно сказать, что методологические исследования и появляются именно потому, что знания уже накоплены, что их много и сами они весьма разнообразны, потому что с ними становится сложно работать. Но тем самым определяются специфические задачи логико-методологического анализа и его предмет: он направлен на эти знания, на их взаимные отношения, на задачи исследования и проектирования, исследовательские и проектировочные процедуры, наконец, на отношения задач, знаний, проектов и процедур к объектам. Таким образом, методолога интересует не объект как таковой, а другое, значительно более сложное образование: система взаимоотношений между объектом, задачами его изучения и проектирования, знаниями об объекте и его проектами, действиями исследователя или проектировщика. Двигаясь в этом предмете, методолог не может строить теорию объекта или его проект, но зато он может давать рекомендации в отношении будущих процедур исследования или проектирования объекта.
Методологические знания применяются в любом научном исследовании и при любом проектировании. Но когда объекты сравнительно просты, методологический анализ осуществляется, как правило, интуитивно, и у исследователя или проектировщика обычно не бывает специально выделенных логических знаний. Когда же начинается исследование сложных и очень сложных объектов, положение резко меняется. Здесь уже недостаточно одних интуитивных методологических представлений; они должны принять форму расчлененных и четко выраженных знаний. Поэтому в системно-структурных исследованиях и системном проектировании специально логический и более общий логико-методологический анализ становятся неотъемлемыми, органическими частями процесса исследования и проектирования объекта.
3. Важнейшей задачей системно-структурного исследования и системного проектирования (правда, неспецифической, поскольку она стоит и перед всяким другим, несистемным исследованием, но задающей тем не менее общие рамки и даже механизмы системного подхода), задачей, которая требует специальных средств, получаемых лишь в логико-методологическом анализе, является синтез в единой теоретической системе различных знаний (частных систем знания).
Каждое из знаний об объекте вырабатывается в ходе решения определенных частных задач. Оно описывает и фиксирует объект с какой-то одной стороны, выделяет в нем небольшую группу свойств, необходимых для решения именно этой практической задачи. То, что важно для решения одной задачи, нередко оказывается неважным, несущественным для решения других задач. Поэтому появление новых практических или теоретических задач, во-первых, заставляет «брать» объект с новых сторон, выделять в нем новые свойства и, соответственно, образовывать новые знания, а во-вторых, выдвигает на передний план вопрос об отношении к уже имеющимся знаниям, заставляет выяснять, можно ли использовать их для решения вновь вставших практических задач или для получения новых знаний об объекте.
Когда накоплено достаточно большое число таких односторонних частных знаний, возникает особая теоретическая задача — объединить их в одном многостороннем знании об объекте. Решение этой задачи имеет не только теоретическое, но и сугубо практическое значение: оно позволяет рационализироватъ, «уплотнить» накопленные знания и тем самым ведет к экономии в работе с ними.
Но как можно объединять в единой системе односторонние знания об объекте, полученные в связи с решением частных задач?
Нередко их соединяют чисто механически, союзом «и». Тогда изучаемый объект выступает как сумма тех сторон, свойств, которые в нем раньше были выделены. Схематически эту процедуру можно представить так:
Рис. 1
Методологическое основание такого представления объекта (хотя оно обычно не выражается в явном виде) состоит в том, что каждое из зафиксированных в знании свойств трактуется как субстанциальная часть объекта, а реальная система объекта понимается как «сложенная» из этих частей. При этом формальные связи суммирования, устанавливаемые в плоскости знаний, просто переносятся «внутрь» самого объекта и объявляются его структурными связями.
Именно таким образом обычно пытаются строить теорию мышления как целого. При этом опираются, с одной стороны, на выработанные в истории логики и психологии представления о собственно мышлении, а с другой — на выработанное в лингвистике представление о языке. «Мышление» и «язык» в таком анализе рассматриваются как две «части» единого объекта, и задача состоит в том, чтобы определить характер объективной связи между ними. Но, несмотря на долгую историю исследований, дело здесь не пошло дальше формулирования самых общих положений вроде того, что язык невозможен без мышления, а мышление — без языка[113].
Это положение в общем виде характерно и для современной теоретической биологии в ее попытках построить целостную теорию «жизни». Как известно, в состав современной биологии входит огромное число разных дисциплин, и все они исследуют «жизнь», но каждая «берет» ее с одной стороны и в этой связи строит определенную теорию, частную по отношению к целостной теории «жизни». Когда речь заходит об этой целостности, то ее представляют как сумму частей, как сведение воедино различных уровней описания биологической действительности[114]. При этом сами «уровни» понимаются чисто онтологически, то есть как уровни самой биологической действительности, как ее слои, а их логическая природа не принимается в расчет. Это пока не препятствует развитию исследований на каждом «уровне», но не позволяет построить целостную теоретическую концепцию «жизни».
Наконец, укажем еще на семиотику. Попытки построить общую теорию знака стали особенно интенсивными с конца XIX века и к настоящему времени породили целый ряд различных концепций — логических, логико-философских, логико-психологических, лингвистических, психологических. Но ни одной из них не удалось построить сколько-нибудь удовлетворительной (то есть непротиворечивой и достаточно полной) теории знака, которая обеспечила бы решение стоящих в настоящее время практических задач. Такой итог, на наш взгляд, вполне закономерен. Он вытекает из самого характера указанных концепций: все они анализируют знак лишь с одной, в лучшем случае с двух, трех сторон и не имеют средств и методов рассмотреть его как целостное образование.
Это вполне естественно и с точки зрения истории всех названных исследований. Логика, психология, языкознание, антропология и другие науки рассматривали знак не как самостоятельный предмет исследования, а лишь как внешний материал или в лучшем случае как элемент других предметов изучения — знаний и науки, процессов вывода и процессов мышления, деятельности индивида по решению задач или общения с другими индивидами. При построении каждого из этих предметов достаточно было учесть лишь некоторые, а не все стороны знака; соответственно, и методы анализа, характерные для каждой из этих наук, позволяли понять лишь эти отдельные стороны знака и не давали возможности исследовать его в целом. Например, при выявлении логической структуры рассуждения надо рассмотреть материал знаков в отношении к замещаемому в них объективному содержанию и совсем не требуется учитывать отношение этого материала к генетически предшествующим видам деятельности индивида и их развитию. С другой стороны, многие закономерности речевой деятельности индивидов можно определить, не обращаясь к анализу и описанию содержаний и значений знаков[115].
Когда же встала задача построения общей теории знака, подобные методы «отказали». В самом деле, по своей объективной природе знак может быть выделен в качестве самостоятельного предмета изучения только в том случае, если он берется в единстве всех своих основных функций. По сути дела, само возникновение семиотики, начиная с первых идей, выдвинутых еще Локком, Лейбницем и Кондильяком, было продиктовано необходимостью преодолеть односторонность, свойственную логике, психологии или языкознанию в подходе к анализу знака, и синтезировать методы всех этих наук. Однако эта тенденция получила совершенно извращенное выражение, в первую очередь — в лингвистических исследованиях, но также, хотя и в меньшей степени, в логике и психологии. В каждом из этих подходов семиотика мыслится как простое расширение соответствующей науки, как приложение ее понятий и методов к новой области объектов[116]. В результате сложились самостоятельные, обособленные друг от друга логический, лингвистический и психологический подходы к разработке семиотики и каждый из них стремится охватить всю область знаковой действительности[117].
В конечном счете картина получается такой же, как и в других приводившихся нами примерах: отдельные, частные знания об объекте пытаются свести в общую теоретическую систему чисто механически, рассматривая содержание этих знаний как части самого объекта. При этом система объекта всегда в конечном итоге рассматривается как изоморфная той системе знаний, которая может быть получена путем непосредственного объединения уже существующих, полученных независимо друг от друга частных знаний.
4. Если же учесть специфическую природу знаний и их отношений к объекту изучения, то подход к проблеме синтеза знаний, относимых к одному объекту, может (а на наш взгляд, и должен) быть совершенно иным. Суть дела в том, что абстракции далеко не всегда являются выделениями частей изучаемого объекта. Как правило, они образуются иначе. Содержание знаний, вырабатываемых при решении частных практических задач, можно уподобить проекциям, которые «снимаются» с объекта при разных его «поворотах».
В наглядной форме понимаемое таким образом отношение между несколькими разными знаниями и объектом изучения представлено на рис. 2; заштрихованный на ней круг изображает сам объект, а линии (А), (В), (С) — знания, фиксирующие разные стороны этого объекта.
Рис. 2
Если такое представление абстракций справедливо (а против него не видно принципиальных возражений) и существующие знания являются проекциями, снятыми с объекта, то, очевидно, чисто механическое объединение этих проекций не может дать представления о действительном строении объекта. Попытки такого объединения с последующим «вынесением» полученной подобным образом системы на объект столь же бесперспективны, как и попытки получить представление о структуре детали путем простого присоединения друг к другу двух ее чертежных проекций.
Но как же в таком случае должен осуществляться синтез различных односторонних знаний об одном объекте?
5. Обоснованный методологический подход к названной выше проблеме требует прежде всего четкого и резкого разграничения объекта и предмета изучения. Такое разграничение имеет принципиальное значение в любом методологическом анализе, но в методологии системного исследования оно особенно значимо, являясь, по сути дела, исходным пунктом всей работы[118].
Понятие объекта крайне сложно и к тому же в настоящее время употребляется весьма недифференцировано. Существенно отличаются друг от друга: 1) объект оперирования, 2) объект подразумевания (то, к чему относят знаковые формы), 3) объект изучения. По другому основанию должны быть различены и противопоставлены друг другу: 1) реальный объект оперирования и 2) идеальный объект. В контексте этой статьи нам достаточно будет определения объекта изучения как полагаемой реальности, которая изучается, осваивается и которая всегда отлична от имеющегося в данный момент исторически ограниченного, относительного знания.
В естественно-научной традиции и в обосновывающих ее философских концепциях объект изучения непосредственно выступает как нечто изначально данное и противостоящее исследователю. Но даже если мы примем противоположную, антинатуралистическую точку зрения[119] и будем считать, что всякая данность объекта изучения есть результат деятельности исследователя, в первую очередь его мыслительной, а затем инженерно-конструктивной и практической деятельности[120], то все равно это не лишает нас права в контексте рефлексивного методологического исследования рассматривать противопоставленность знаний и их объекта как нечто реально существующее и весьма существенное для многих процедур и приемов современного научного и философского мышления.
Понятие предмета изучения строится на том же отношении между знаниями и их объектом и «берет» его в двух планах — обстоятельство, которое в дальнейшем приводит к дифференциации самого этого понятия.
Первый план фиксирует саму связь между знанием и объектом; соответственно этому создается представление о системе, которая охватывает объекты знания в качестве своих элементов и за счет этого порождает в них такие свойства, которых до этого не было и не могло быть. Эта система, включающая объект как бы внутрь себя, и есть то, что называется «предметом» в «чистой» логике.
Второй план анализа того же отношения, точно так же выражаемый в понятии предмета, фиксирует не только сам факт связи объекта изучения со знанием, но и обусловленный этим способ данности объекта через знание, способ его «видения». В этом плане можно сказать, что понятие предмета фиксирует ту или иную определенность видения объекта через знание. В этом употреблении термина «предмет» выделяется уже не только и не столько логическое, сколько специально-предметное содержание.
Для методологии имеют существенное значение оба эти плана понятия предмета и связь между ними.
В естественно-научной традиции и соответствующих ей философских направлениях используется в первую очередь вторая компонента понятия предмета. Считается, что если объект независим от исследования и противостоит ему, то предмет изучения, напротив, формируется самим исследованием, это — реальность, созданная мышлением или наукой, существующая лишь постольку, поскольку есть знание об объекте. Подчеркивается, что исследователь, приступая к изучению какого-либо объекта, берет его с одной или с нескольких сторон; выделенные стороны становятся «заместителем» всего объекта. Поскольку это знание об объективно существующем, оно всегда объективируется и как таковое образует предмет, который, в зависимости от задач исследования и точек зрения философа или ученого, рассматривается то как предмет науки, то как предмет знания, то, наконец, как предмет деятельности — практической или теоретической[121].
Если воспользоваться изображениями схемы на рис. 2, то два указанных выше аспекта содержания понятия предмета можно будет представить соответственно:
Рис. 3
Рис. 4
Различие этих двух изображений соответствует, с одной стороны, различию отношений логика и «универсального естественника» к предмету, а с другой стороны — разным этапам совокупного общественного исследования объекта.
На многих этапах специального научного исследования предмет рассматривается как «адекватный» объекту. Это правильно и вполне обоснованно, пока исследовательское движение идет в рамках данного предмета. Когда же относительно одного объекта построено несколько различных предметов исследования (как показано на рис. 2) или когда этот объект выступает в предметах различных наук, такая позиция становится препятствием к синтезу этих различных предметов, порождает парадоксы или противоречия в развитии знания. Единственным средством избежать их является логический анализ, который рассматривает предмет исследования как результат и продукт деятельности, как продукт человеческого мышления, не тождественный объекту и не сводимый к нему, существующий в особых средствах науки и как особое создание человеческого общества, подчиняющееся особым закономерностям жизни, не совпадающим с закономерностями жизни самого объекта.
Характер предмета зависит не только от того, какой объект он отражает, но и от того, зачем этот предмет сформирован, для решения какой задачи. Задача исследования и объект являются теми двумя факторами, которые определяют (но не детерминистически, а телеологически), как, с помощью каких средств — приемов и способов исследования — будет сформирован необходимый для решения данной задачи предмет.
6. Разобранные выше особенности формирования предметов изучения и, соответственно, знаний об объектах приводят к тому, что системы знаковых изображений в принципе не совпадают и не могут совпасть с реальной структурой объектов. Это расхождение не следует считать каким-то аномальным, недопустимым явлением. Наоборот. Всякая формальная (знаковая) система изображений объекта является особой оперативной системой, в которой и с которой действуют совершенно иначе, нежели действовали бы с самим объектом. Как известно, оперативные системы именно так и именно для того и создаются, чтобы оперирование с ними существенно отличалось от непосредственного оперирования с объектами. Поэтому в принципе мы не можем и не должны стремиться к тому, чтобы системы изображений обязательно совпадали со структурами объекта. Очевидно, нужно прямо противоположное — чтобы это несовпадение было осознано как принцип и чтобы из него исходили при решении методологических проблем.
Чертежные проекции не являются изображениями частей детали, но это нисколько не мешает их использованию, поскольку существуют особые процедуры, позволяющие переходить от одних проекций к другим (например, к аксонометрической проекции) или от проекций к самой детали в процессе ее изготовления. То же самое можно сказать о различных типах радиотехнических схем (блок-схемы, принципиальные схемы, монтажные схемы), где заданы жесткие правила перехода от одной схемы к другой.
Следовательно, главное в том, чтобы существовали процедуры переходов между различными представлениями и знаниями, относящимися к одному объекту, а это будет означать одновременно возможность установления между ними определенных связей.
7. Нетрудно заметить, что эти процедуры могут существовать и «работать» только в том случае, если имеются подходящие, специально для этого приспособленные проекции; отнюдь не для всех и всяких произвольно взятых проекций можно установить процедуры связи. Следовательно, всякий способ синтеза абстракций оказывается жестко связанным со специфическим способом их получения. Мы можем переходить от одних чертежных проекций к другим и «строить» по проекциям объект именно потому, что сами эти проекции получены особым образом — так, как этого требуют последующие процедуры связи. Иначе можно сказать, что процедуры абстракции и процедуры синтеза представлений и знаний, полученных посредством их, должны быть органически связаны между собой, должны образовывать единый познавательный механизм.
8. Сформулированный выше принцип может быть применен к любым теоретическим знаниям и представлениям, которые мы хотим объединить. Учитывая его, необходимо прежде всего сделать вывод, что сам по себе факт наличия нескольких теоретических представлений, полученных независимо одно от другого при решении разных задач, еще не дает достаточных оснований для постановки вопроса о возможной связи между этими представлениями.
Поясним это на графическом изображении многопредметного исследования объекта (см. рис. 2). Предположим, что проекции (А), (В), (С) и т. д., обозначенные там, «снимались» с объекта без всяких строгих правил, определяемых «природой» объекта и процедурами последующего синтеза полученных проекций (в общем виде такая ситуация довольно типична для ряда отраслей современной науки). При этих условиях одни части и элементы объекта будут отражены несколько раз в разных проекциях и, следовательно, в разном контексте. Это приведет к «удвоению сущностей», к запутыванию характеристик объекта, поскольку одни и те же его «точки» будут изображаться по-разному, с различной функциональной нагрузкой в этих системах. С другой стороны, некоторые элементы и стороны вообще не будут воспроизведены, а это создаст существенные «пустоты» в наших представлениях.
Совершенно очевидно, что при таком анализе и описании объекта, по сути дела, никакая процедура объединения не может дать необходимых результатов. Нечто подобное происходило в домарксовой политической экономии, когда В. Петти, А. Смит, Д. Рикардо и другие исследователи пытались построить общую экономическую теорию, механически связывая уже имеющиеся понятия, такие, как товар, труд, капитал, стоимость и т. д. Все попытки объединить эти понятия ни к чему не приводили и не могли привести, поскольку определенные стороны экономики как объекта исследования «проходили» через несколько понятий и описаний, а другие существенные аспекты вообще не были «схвачены». В том виде, как они существовали до К. Маркса, эти понятия и описания и не могли быть сведены в единую систему, так как они были выработаны безотносительно к задаче синтеза. Успех анализа Маркса, напротив, с методологической точки зрения может быть объяснен тем, что он построил принципиально новую исходную позицию, которая позволила ему с самого начала развертывать структуру предмета исследования и именно в этом контексте представить его понятия и категории как систему, связанную в целое. Методологической основой этого исследования явился, как известно, метод восхождения от абстрактного к конкретному, в котором были связаны в едином узле способ образования абстракций со способом их синтеза в процессе восхождения[122].
9. В приведенном выше примере, по сути дела, уже содержится ответ на вопрос о том, каким образом должен осуществляться синтез различных теоретических представлений и знаний, если они получены «хаотично», вне связи друг с другом и без всякой ориентировки на последующий синтез. Очевидно, в такой ситуации, прежде чем объединять эти представления и знания, необходимо их перестроить, освободить их от одинаковых, многократно повторяющихся элементов содержания, дополнить другими представлениями, которые окажутся необходимыми с точки зрения задачи синтеза и т. д.
Попытка проделать такое движение сразу же наталкивается на видимый парадокс. Чтобы исходные абстракции действительно образовывали систему и увязывались с задачей синтеза, исследователь должен уже в исходном пункте иметь представление о действительной системе и структуре объекта — того самого объекта, который он изучает и хочет воспроизвести, — и, кроме того, он должен соотнести с этим представлением все существующие односторонние проекции-знания. Иначе говоря, построение теории структурного объекта предполагает в качестве своего предварительного условия знание структуры этого объекта. На первый взгляд кажется, что это требование содержит в себе противоречие и ему нельзя удовлетворить. Но другого способа решить задачу не существует, а более детальный анализ ситуации убеждает в том, что обнаруживаемое здесь противоречие является мнимым.
Прежде всего потому, что исходное структурное представление еще не есть теория структуры объекта, она лежит в особой плоскости знаний об объекте — методологической — и выполняет особую методологическую функцию в процессе исследования, являясь лишь средством для построения теории.
Такой вывод означает очень многое в плане анализа. Он задает линию того движения, которое должно быть осуществлено для синтеза уже существующих знаний об объекте. Прежде всего он подчеркивает, что нельзя получить решения этой проблемы, оставаясь в плоскости одних лишь уже имеющихся знаний. Он показывает, что в это движение обязательно должен войти анализ тех абстракций (а говоря более широко, всех тех процедур), посредством которых были получены существующие знания. Он показывает также, что нужно будет (и это непременное условие осуществления предыдущего требования) проделать особую работу по воссозданию структуры того объекта, проекциями которого являются уже имеющиеся знания.
В наглядной форме идея такого движения в исследовании изображена на рис. 5.
Рис. 5
К обозначает на этой схеме новую знаковую форму, представляющую структуру объекта, группа сплошных стрелок должна символизировать теоретико-методологическое движение по построению этой знаковой формы, исходя из уже существующих знаний (А), (В), (С), а группа штриховых стрелок — характеристику и объяснение этих знаний (А), (В), (С) как «проекций» объекта, или, что то же самое, его нового представления.
Схема наглядно показывает, что, решая задачу синтеза различных знаний об одном объекте, нужно вместо того, чтобы искать какие-то связи между ними в их собственной плоскости, воспроизвести каким-то образом структуру объекта, а затем, исходя из нее, восстановить те «повороты» абстракции, которые привели к имеющимся знаниям. И только таким путем можно получить необходимую связь между разными знаниями и представлениями одного объекта.
10. Но что значит воспроизвести структуру объекта в чем-то сверх уже имеющихся знаний о нем и в дополнение к ним? На наш взгляд, это значит ввести в систему совокупного знания особое образование — структурную модель объекта.
Модели и их специфические функции в развитии знания требуют специального методологического анализа. В данном случае речь идет об особой модели с особой функцией в системе создаваемой теории: она является изображением объекта, созданным специально для того, чтобы объединить уже существующие знания. (Исходя из этого, можно говорить, что именно набор объединяемых знаний реально задает и определяет характер вводимой модели.) Одновременно эта модель объясняет уже существующие знания и служит (вместе с логическим описанием произведенных абстракций) их обоснованием.
Мы будем называть изображения объекта, создаваемые в указанных целях, «конфигураторами»[123]. Простейшие конфигураторы встречаются во всех задачах, решение которых требует оперирования не с одним, а с двумя или многими представлениями объекта. При построении теории объекта конфигуратор, естественно, принимает более сложный вид, становясь достаточно разветвленной и детализированной системой системных представлений объекта. Само построение такой системы выступает как особая и очень сложная задача теоретического исследования, причем от ее успешного решения в первую очередь зависит успех всей работы.
Если с этой точки зрения рассмотреть уже упоминавшиеся исследования в области биологии, семиотики, теории мышления и других науках, то можно утверждать, что развитие их в настоящее время упирается именно в отсутствие адекватных задаче структурных моделей изучаемых объектов, то есть в отсутствие «конфигураторов». Бесспорно, попытки построить такие модели предпринимаются, притом с возрастающей интенсивностью. Но из-за отсутствия специально для этого выработанных средств исследователь нередко с самого начала избирает методологически бесперспективный путь: вместо того чтобы строить конфигуратор, логически обосновывающий и объясняющий существующие разнообразные знания, он принимает одно из имеющихся системных представлений объекта за исходное и уже одним этим закрывает себе дорогу к выявлению действительной структуры объекта.
Между тем во многих отраслях знания уже сейчас имеются возможности для построения эффективных структурных моделей исследуемых объектов. Модели такого типа лежат в основании кибернетики и системотехники, они сыграли большую роль в развитии современной генетики, хотя методологическая часть работы в этих случаях далеко не всегда осознавалась в полном объеме.
Перспективной представляется также структурная модель обучения, намечаемая сейчас в ряде работ. Педагогические исследования, как они обычно проводятся до сих пор, не в состоянии оказать решающего влияния на преодоление усиливающегося разрыва между системой образования и требованиями науки и производства к выпускникам школы. Это наводит на мысль, что слишком узкой является сама сфера педагогических исследований. Действительно, эти исследования проводятся почти исключительно как психолого-педагогические, причем и здесь трудно обнаружить единую систему теории. Но ведь обучение представляет собой сложный структурный объект. Оно далеко не ограничивается проблемами психологического развития индивида. Поэтому необходимо расширить предмет педагогических исследований: он должен охватывать проблемы целей обучения и воспитания, моделирование человека будущего (то есть того «продукта», который нужен обществу от обучения через 10–20 лет), динамику малых групп, содержание обучения, проблемы усвоения и развития, роль учителя в обучении и воспитании, стимулы учебной деятельности и т. д. Чтобы охватить этот очень широкий круг проблем, необходимо особым образом синтезировать представления и методы ряда научных дисциплин — социологии, логики, психологии, лингвистики, этики, эстетики. Но такой синтез приводит опять-таки к необходимости строить конфигуратор[124].
Аналогичные методологические проблемы стоят и перед семиотикой. На наш взгляд, ей не хватает в настоящее время в первую очередь исходной структурной модели знака как целостного объекта, в который были бы объединены все представления о знаке, выработанные в логике, психологии, лингвистике, социологии и эстетике[125].
Только путем построения особого конфигуратора может быть решена, на наш взгляд, и проблема объяснения «жизни», стоящая сейчас перед теоретической биологией. Она точно так же выступает как проблема синтеза различных уровней описания биологической действительности. В последнее время уже многие биологи приходят к выводу, что объяснить сущность жизни, взяв за исходный какой-то из существующих уровней описания, вряд ли удастся. В общем виде можно сказать, что необходимая биологам структурная модель должна возникнуть, фигурально выражаясь, как «перпендикулярная» по отношению к существующим уровням описания. Это означает, что для ее построения необходим логический анализ появления и развертывания каждого из имеющихся в настоящее время уровней. Такой анализ и явится предпосылкой создания конфигуратора, а последний выступит как исходный пункт в построении общей теории жизни. Можно было бы показать значение построения конфигуратора и в некоторых других отраслях современного знания, например, в математике, в исследовании и проектировании больших систем, в криминологии, лингвистике, в экономико-математическом моделировании и т. д. Но это требует специального обсуждения.
Сейчас же нам важно подчеркнуть органическую необходимость этого логико-методологического средства в исследовании структур сложных объектов, относительно которых построены (или необходимо должны быть построены) различные системные представления со специфическими способами расчленения объекта и специфическими единицами анализа в каждом из них. При этом, конечно, было бы большим упрощением представлять дело так, будто сама по себе идея конфигуратора-модели решает все вопросы, связанные с созданием системно-структурной теории: и построение модели, и последующая работа с нею требуют преодоления немалых трудностей, но построение модели, на наш взгляд, делает работу более перспективной.
11. Соотнесение уже существующих знаний об объекте с вновь построенным конфигуратором ведет к их перестройке, часто очень существенной. Такая перестройка составляет одну из важнейших целей методологической работы, ибо дает возможность затем на этой основе объединить существующие представления и непосредственно в плоскости исходных описаний. Схематически это может быть представлено так:
Рис. 6
На этой схеме двойная стрелка изображает логико-методологическую реконструкцию существующих знаний об объекте, а линия (А′В′С′) — синтетическую систему их. Подобное объединение имеет неоспоримую практическую ценность: его итогом является своеобразное «сплющивание» различных системных представлений, расположенных на разных уровнях и непосредственно не сводимых одно к другому, в единую теорию объекта, которая строится «линейно». Это существенно облегчает оперирование системой знаний и, в частности, является необходимым условием ее формализации.
12. Когда объединение знаний осуществлено, модели-конфигураторы становятся ненужными и могут быть опущены в системе теории. Но обычно они сохраняются и, более того, начинают жить и развиваться по своей собственной «логике», становясь иногда даже особым слоем теории. Это объясняется тем, что модели, построенные в целях синтеза существующих знаний об объекте, могут использоваться (и очень часто используются) и в других методологических функциях, в частности как модели объекта, позволяющие намечать пути и схемы решения вновь встающих практических и теоретических задач.
Важнейшая специфическая задача методологического анализа состоит в формировании рекомендаций относительно предстоящих процедур исследования и описания объекта. Здесь методолог исходит из вновь вставших или намечающихся практических и теоретических проблем и должен ответить на вопрос, какие предметы изучения нужно сформировать и как в них нужно двигаться, чтобы эти проблемы решить. Образно говоря, методолог должен еще до начала специального исследования объекта построить план-карту этого исследования, наметить все его узлы и подразделения, определить метод работы в каждом из них. При этом он должен двигаться в особом — методологическом — слое знания. Картина выглядит так, как будто мы начинаем строить все здание знаний с «верхнего этажа» и затем «подвешиваем» к нему все остальное, вплоть до фундамента, то есть собственно теории объекта. Схематически это можно изобразить так:
Рис. 7
(D) и (Е) изображают в этой схеме новые специальные знания об объекте, получаемые уже по заранее составленному методологическому плану.
Подобное упреждающее описание необходимых процедур исследования объекта возможно благодаря тому, что методологический анализ всегда имеет большую общность, нежели соответствующий специальный анализ. Он переносит понятия, принципы, схемы расчленения из одной, уже исследованной области в другие, еще не исследованные. При этом методолог апеллирует как к общим логическим принципам и понятиям, в которых отложился весь опыт нашей исследовательской деятельности, так и к специальным, но всегда более общим предметным знаниям. Но и то и другое по отношению к непосредственно изучаемому объекту будет выступать как методологическое, а не как специально предметное знание.
Обязательным элементом такого движения является сопоставление имеющейся модели изучаемого объекта с моделями уже изученных объектов, а новых проблем, встающих относительно этого объекта, с теми проблемами, которые решались для других объектов (для этого, конечно, сами проблемы должны быть представлены в достаточно расчлененном виде). На основе таких сопоставлений вводятся новые расчленения изучаемого объекта, а его модель достраивается и подвергается дальнейшему развертыванию. Если результаты такого сопоставления указывают на сходство проблем и объектов — уже изученного и изучаемого, — то мы можем перенести на новый объект те схемы расчленения и анализа, которые были разработаны или применены при работе с изученным объектом. Результаты этого переноса фиксируются как раз в методологической план-карте исследования.
13. Как и структурная модель объекта, план-карта представляет собой особый предмет со своими особыми принципами и методами построения и развертывания. Это, по сути дела, тоже конфигуратор, но с несколько иной функцией и иным строением, нежели конфигуратор-модель. Это своеобразная блок-схема объекта; она фиксирует все те предметы изучения, которые необходимо образовать, чтобы решить поставленную проблему, и, что особенно важно, определяет последовательность их рассмотрения. Если конфигуратор-модель должен представить объект как таковой, как единое целое, безотносительно к различным задачам его изучения, то конфигуратор второго рода — план-карта, — напротив, должен представить объект разложенным на ряд предметов, причем само это разложение и способ связи его элементов определяются задачами, которые должны быть в данном случае решены. В этом смысле план-карта является уже не столько «изображением» объекта, сколько схемой или «правилом», определяющим (регулирующим) деятельность исследователя.
Важно подчеркнуть, что эти два типа конфигуратора тесно связаны. Структурная модель строится на основе существующих частных предметов исследования данного объекта и является по отношению к ним своеобразным «метапредметом», охватывающим объект в целом. Но поскольку объект не может быть изучен «в одном измерении», его необходимо расчленить на отдельные элементы. Это новое расчленение, основанное на особым образом построенном соотнесении структурной модели с вновь вставшими задачами, и реализуется в план-карте. Следовательно, расчленение в план-карте не воспроизводит членения на прежние предметы изучения. Наоборот, оно обязательно должно быть новым, подчиняющимся логике развертывания «метапредмета» на основе новых задач исследования.
План-карта, фиксирующая предметы изучения и процедуры анализа, является чрезвычайно эффективным методологическим средством, позволяющим организовать исследования в определенном направлении, подчинить их согласованному движению к единой цели. Необходимость ее, особенно в сложных синтетических науках, подтверждается многими примерами, в частности опытом теории мышления и социологии.
План-карта предстоящего исследования является вторым продуктом методологического анализа после конфигуратора-модели. Она задает общую схему строящейся теории. На этой основе затем может развертываться третья часть методологической работы, направленная на выяснение процедур исследования и описания каждого из выделенных предметов. Но она составляет предмет особого анализа и выходит за границы темы нашего обсуждения.
Успешное развитие системно-структурных исследований в значительной мере зависит от выработки новых, специфических для них познавательных средств. Задача построения таких средств может быть решена только в методологическом анализе. Он имеет свой особый аппарат понятий, опирающийся на общую логическую теорию мышления, и свои знаковые средства для изображения объектов и предметов знания (примеры некоторых изображений такого рода мы приводили). Применение этих средств даст возможность конструировать знаковые абстрактные объекты, выступающие в качестве моделей реальных объектов, и строить такие схемы рассуждений, которые не могли быть получены при анализе и описании непосредственных эмпирических проявлений объекта изучения. Одним из таких специфически методологических средств исследования является «конфигуратор».