[25]

Лекции первая и вторая. Мышление как предмет исследования. Введение в логику

Вводные замечания

Курс, который я буду вам читать, называется «Методы исследования мышления». По замыслу это должно быть своеобразным введением как в общую теорию мышления, так и в ее логическую часть — теорию так называемого «языкового мышления».

Прежде чем приступить к систематическому изложению материала, я сделаю несколько общих замечаний, во-первых, о теории мышления, а во-вторых, об организации нашей работы.

По характеру своего объекта теория мышления является наукой значительно более сложной, чем, скажем, физика или химия. По развитости и дифференцированности своих понятий она сейчас уже не уступает им. Вместе с тем по тонкости различений и сложности абстрактных способов рассуждения теория мышления намного превосходит и, по-видимому, должна превосходить все другие науки.

Объем материала, который мы должны пройти в этом курсе, огромный, а литературы почти нет. В лучшем случае это будут отдельные журнальные статьи, рассматривающие более или менее детально отдельные стороны и моменты того круга проблем, который мы с вами будем обсуждать. Поэтому, если вы хотите войти в этот круг проблем и действительно овладеть методами исследования, вам придется работать здесь, на лекциях, изо всех сил.

Чтобы облегчить вам освоение излагаемого материала и придать ему большую структурную четкость, я буду все время отмечать в своем изложении разделы, параграфы, главы. По окончании каждого параграфа (я буду говорить об этом) можно будет задавать вопросы. Я думаю, что самым полезным будет, если мы сможем тут же устраивать небольшие дискуссии, обмениваться мнениями по недостаточно отработанным и недостаточно точно изложенным вопросам.

Запомните, что вопросы на учебных лекционных курсах не могут быть неуместными и глупыми; эти характеристики могут быть приложены только к ответам. Наверное, на всю жизнь я запомнил слова одного из моих первых профессоров в университете о том, что самый худший результат после лекций — это отсутствие вопросов. Все бывает понятно только гениям или дуракам.

* * *

Первый вопрос, который у вас, естественно, возникает: что такое «мышление» и какое отношение к нему имеет логика? Или, иначе: какое место занимает «мышление» в логике? С этого вопроса действительно надо начинать.

Но, чтобы ответить на него, мне придется зайти издалека и затронуть целый ряд очень сложных и относительно самостоятельных вопросов. Нам придется потратить на них довольно много времени. И к ответу на вопрос, что такое «мышление» и какое место оно занимает в логике, мы придем не на сегодняшней лекции и даже не на следующей. В частности, нам придется рассмотреть вопросы о том, что такое наука, каковы ее основные элементы, или составляющие, затем перейти к вопросу о структуре науки логики. И только обсудив все это, мы сможем достаточно обоснованно ввести само «мышление» и охарактеризовать, очень грубо и предельно схематически, его место в науке логике.

При этом мы с вами попадаем в несколько странное, на первый взгляд, положение. Задача науки о мышлении и одна из важнейших целей изучения самого мышления состоит в том, чтобы ответить на вопрос: что такое наука? А нам приходится идти противоположным путем: чтобы ответить на вопрос, что такое мышление, и войти в круг проблем теории мышления и ее методологии, нам приходится предварительно ответить на вопрос: что такое наука? Это может показаться [логическим] кругом. Но пусть это вас не волнует.

Действительное, реальное движение научных исследований всегда совершается по таким кругам. Чтобы ввести понятие о мышлении, мы должны знать в общих чертах, что такое наука, и опереться на эти знания. Но затем, чтобы получить более детальный, развернутый и систематизированный ответ на вопрос, что такое наука и каковы ее виды, мы должны будем разработать, развернуть теорию мышления и использовать ее понятия как основания и систему средств для ответа на этот вопрос.

Разбирая все эти вопросы, я буду вместе с тем параллельно вводить понятия, которые нам необходимы и которые будут выступать в качестве средств нашего анализа и рассуждений. Фактически каждый параграф этого раздела будет содержать одно или несколько понятий, вводимых более или менее явно и более или менее формально. На эту сторону дела вам тоже нужно обратить особое внимание.

Основные элементы (составляющие) науки

§ 1. «Практика», «искусство» и «наука»

Представим себе, что перед нами какая-то совокупность однородных процессов деятельности и они образуют некоторую область, которую мы будем рассматривать. Говоря об однородности процессов деятельности, я имею в виду пока очень неточное и интуитивное представление о сравнительной простоте этих процессов: они должны быть либо чисто «практическими», либо же «теоретическими», но в последнем случае обязательно одного порядка. Это интуитивное различение, имеющее хождение в широкой литературе, будет сразу же уточнено путем задания особого изображения структуры рассматриваемой нами деятельности. Это изображение даст нам экспликацию введенного выше определения, и в дальнейшем мы будем пользоваться им, всегда имея в виду указанную структуру. Чтобы упростить рассуждение, мы будем дальше рассматривать только практическую деятельность и будем строить первые исходные изображения именно для нее.

Итак, мы имеем какую-то единицу процессов практической деятельности. Эта единица может быть изображена в виде следующей схемы (см. рис. 1).

Рис. 1

Здесь нужно сделать несколько оговорок.

Во-первых, приведенная схема не исчерпывает всех тех элементов, которые обязательно должны входить в изображение акта деятельности[26]. Поэтому в правом углу схемы мы введем еще один блок, обозначенный знаком вопроса, и предположим, что в него входит все остальное, что необходимо для акта деятельности и что мы не зафиксировали в уже введенных выше блоках.

Второе важное замечание будет носить методический характер. Все блоки приведенной схемы составляют некоторую целостность и поэтому должны рассматриваться обязательно вместе, как единство, и лишь на этом пути возможен их действительный анализ. Но вместе с тем, помня о сформулированном выше принципе, мы можем брать любые блоки этой схемы попарно или в любых комбинациях, в отношениях друг к другу или в связях друг с другом. Таким путем мы будем выявлять функции и свойства элементов деятельности, зафиксированных в этих блоках. В дальнейшем вы увидите, что эти выделения и сопоставления не могут быть произвольными, а должны подчиняться особым схемам так называемого структурно-функционального анализа. О них речь будет впереди; здесь же обсуждение этих вопросов увело бы нас слишком в сторону от основной темы.

Необходимо также специально отметить, что материал средств фигурирует у нас дважды: мы отметили это обстоятельство, сказав, что средства деятельности включаются в процедуры. Там они уже будут принципиально иными образованиями — элементами самих процедур деятельности. В дальнейшем вы увидите, что это различение материала и функций рассматриваемых образований имеет исключительно принципиальное значение для понимания структуры науки.

Мы можем также ввести в эту схему особое изображение — стрелку связи между объектом и продуктом деятельности (см. рис. 2). Она изображает превращение, или преобразование, объекта деятельности в некоторый продукт, совершаемое с помощью или, точнее, посредством процедур деятельности.

Рис. 2

На этом этапе рассуждений мы будем предполагать, что процессы, или акты, рассматриваемой нами практической деятельности состоят из элементов, изображенных нами на схеме. Область практической деятельности задается рядом, совокупностью таких актов.

Чтобы двинуться дальше в развертывании наших представлений и введении нужной нам системы понятий, воспользуемся особым приемом так называемых «разрывов» в уже введенном предмете изучения. Предположим, что какая-то процедура деятельности, выработанная на основе определенных средств, применялась последовательно к ряду объектов О₁, О₂… О_k и каждый раз давала нужный людям продукт. Затем она применяется к объекту О_n, сходному с предшествующими объектами, и «не срабатывает», то есть либо вообще не может быть к нему применена, либо дает какой-то необычный, ненужный нам продукт. Такое положение, или такую ситуацию, мы и будем называть положением, или ситуацией, «разрыва».

У вас может возникнуть вопрос: если объект О_n сходен с объектами из ряда О₁, О₂… О_k, то почему же к нему не может быть применена та процедура деятельности, которая применялась к объектам О₁, О₂… О_k и срабатывала там? Может ли так быть? Или, может быть, объект О_n просто другой и к нему совсем и не должна применяться эта процедура? Может быть, его просто нужно исключить из этой группы объектов, считать отличным от них? Чтобы показать, что дело не так просто и что ситуация, которую я вам обрисовал, является совершенно реальной и очень часто встречается как в практической, так и в научной деятельности, я приведу пример или, точнее, иллюстрацию из истории науки.

Существовала довольно простая и четко определенная процедура измерения пути. Какой-то фиксированный эталон откладывался на этом пути, а число наложений выражалось цифрами. Эта процедура, очевидно, должна быть применима в принципе ко всем длинам, независимо от того, каков был путь — прямолинейным или криволинейным, как сказали бы мы сейчас на современном языке. Но если к прямолинейному пути процедура была действительно применима и давала результат, удовлетворяющий ряду важных для людей требований, то к криволинейному отрезку она хотя и применялась, но давала результат, уже не удовлетворяющий этим требованиям.

Так, например, изменение длины эталона не сказывалось на результате, если существовала формальная процедура приведения ее к новому «масштабу» в случае измерения прямолинейных отрезков. Когда же мы измеряли криволинейные отрезки, то оказывалось, что результат при каждом изменении эталона получается уже другим. С одной стороны, криволинейный путь, так же как и прямолинейный, обладал длиной и мог быть измерен. Практически же существующая процедура измерения давала очень неточный, изменяющийся от раза к разу результат — или, если смотреть на дело иначе, не могла быть применена. Эта проблема подробно разбирается в «Физике» Аристотеля. Для него еще эта проблема была полна таинственности и требовала очень тонкого анализа и размышлений. Подробно эти вопросы разобраны в специальных статьях И. С. Ладенко в «Докладах Академии педагогических наук РСФСР»[27].

Мы разобрали с вами один пример разрыва, возникающего в деятельности. Таких примеров можно привести множество. Разрывы того или иного рода возникают в деятельности постоянно. Люди преодолевают их, изменяя процедуры своей деятельности и создавая соответственно этому новые средства, входящие в эти процедуры. Каким образом происходит это изменение средств и процедур — сложный вопрос, к обсуждению которого мы с вами будем много раз возвращаться в этом курсе лекций. На разных этапах развития человеческого общества оно осуществляется по-разному, с привлечением разных средств и с участием людей разных профессий. В настоящее время в этом обязательно участвует и наука. Но сейчас мне важно подчеркнуть другой, прямо противоположный момент.

Я хочу сказать, что первоначально создание новых средств и изменение процедур деятельности происходит без какого-либо участия науки. Опираясь на различные интуитивные представления, пробуя и ошибаясь, люди постепенно стихийно-историческим путем находят, вырабатывают эти средства и процедуры. И чтобы сделать это, не нужны никакие специальные знания о тех объектах, с которыми действуют, о средствах, которыми пользуются, о процедурах деятельности, которые осуществляют. Сейчас дело происходит иначе: новые средства и новые процедуры деятельности создаются, конструируются с помощью специальных научных знаний, на их основе.

Если теперь отказаться на время от исторического подхода и идей развития деятельности, то можно сказать, что существуют два принципиально разных пути преодоления разрывов в деятельности. Один путь — путь так называемого «искусства» — это изобретение новых средств и новых процедур безо всякого научного анализа, без опоры на специальные научные знания. Другой путь — путь науки — это специальный анализ соответствующих объектов, средств деятельности и процедур, выработка знаний и уже затем переход от них к созданию новых средств и процедур деятельности. Именно эти два пути нам важно сейчас различить.

Попутно надо заметить (и вы, наверное, уже обратили на это внимание), что термин «искусство» употребляется мной не в том обычном смысле, к которому вы привыкли. Сейчас, говоря об искусстве, мы имеем в виду обычно художественные произведения. Но это новый, можно сказать, новейший смысл этого термина. А раньше (в частности, в Средние века) он употреблялся именно для того, о чем я говорю, — для создания новых продуктов без опоры на научное знание[28]. И в этом же смысле оно употребляется нередко и в современных научных дискуссиях.

Особенно широкое употребление этот старый смысл слова получил в связи с дискуссиями о природе кибернетики и педагогики. Еще Ушинский обсуждал вопрос: чем является педагогика — наукой или искусством? Точно так же сегодня один из крупнейших ученых, президент Международной федерации кибернетики Л. Куффиньяль пропагандирует взгляд на кибернетику как на систему искусства, то есть на совокупность приемов, позволяющих решать определенные практические задачи; он считает, что кибернетика не является и не может быть наукой[29].

Второй момент, который очень важно здесь учесть и понять, — это то, что и искусство, и наука являются особыми видами деятельности, которые возникают в связи с первым из разобранных нами видов деятельности — «практическим» — и должны обслуживать его. Но искусство является обслуживающей деятельностью первого порядка: оно должно создать для практической деятельности новые средства и процедуры, оно связано с практикой непосредственно. Наука же является обслуживающей деятельностью второго порядка. Она возникает не непосредственно из проблем и потребностей практики, а опосредованно — из проблем и потребностей практики, обслуживаемой искусством, и, следовательно, также из проблем и потребностей самого искусства. Схематически их отношение можно изобразить так[30]:

Рис. 3

Если мы примем во внимание то обстоятельство, что здесь искусство и наука являются деятельностями особого рода и, следовательно, должны быть представлены в схемах вида, изображенного на рис. 1, то тогда эта схема (рис. 3) приобретет более развернутый и детализированный вид[31].

Обсуждение схем, изображенных выше, и выделение того содержания, которое в них фиксируется, является очень важным для нас именно в контексте тех рассуждений, которые я сейчас веду, то есть в плане выяснения того, что же такое «наука» и как она относится к «практике» и «искусству». Но, к сожалению, мы не сможем провести это обсуждение в тех деталях и так подробно, как хотелось бы. Нам придется ограничиться лишь некоторыми моментами, особенно важными для дальнейшего рассуждения.

Прежде всего я хочу отметить, что структурные схемы такого типа могут выделять и фиксировать лишь функциональное, относительное содержание: они выражают взаимное отношение или связь каких-то трех образований. Причем это отношение или эта связь являются фактически одними и теми же — каждый следующий блок, во-первых, надстраивается над предыдущим и обслуживает его, а во-вторых, как бы подчиняет нижележащий в системе всего целого, захватывает его и управляет им.

Уже один этот момент, что отношение между вторым и первым блоком фактически повторяется в отношении между третьим блоком и целостностью первого и второго, показывает, что сама эта схема может двигаться по эмпирическому материалу и накладываться на разные по своему материальному строению явления, лишь бы только они удовлетворяли схеме этого отношения. Из этого, в частности, вытекает, что сами термины, употребляемые нами, — «практика», «искусство», «наука» — не имеют пока специфического для них материально-морфологического смысла. Следовательно, на этом этапе они еще не могут с полным правом противопоставляться друг другу как характеристики существенно разных явлений.

Иначе говоря, при значительном упрощении мы могли бы ограничиться отношением двух блоков (скажем, «практика» — «искусство») и применять его для описания любого следующего, надстраивающегося выше отношения; тогда «искусство» стало бы «практикой» по отношению к «науке», а «наука» была бы «искусством» по отношению к тому, что мы обозначили на рис. 3 как «искусство», но теперь оно было бы «практикой». Это пока один абстрактный смысл введенных терминов, выражающий их отношения.

Нередко именно в этом относительном смысле употребляются понятия практики и теории. Так, в 1947–1949 годах на философском факультете шла весьма бурная дискуссия о том, что же такое «практика» и что такое, например, «практика философа». В такой постановке вопроса термин «практика» употреблялся не в своем материальном, а исключительно в относительном, функциональном смысле и обозначал, собственно, ту область, в которой философ должен прикладывать знания, продукт своей собственно теоретической работы. Другой смысл слов «практика» и «теория» — их материально-морфологический смысл — при этом совершенно не учитывался.

В этих терминах, безусловно, есть, всегда сохраняется и остается указанный относительный, функциональный смысл. Но это только одна сторона дела, один аспект. Всегда существует и обязательно должен учитываться и другой аспект. Он отчетливо выступает и на нашей структурной схеме (см. рис. 3). Второй блок — «искусство» — имеет только одну связь, а именно связь с блоком «практики». Блок «наука» имеет уже, как только мы развернули схему, по крайней мере, две связи — одну с непосредственно нижележащим блоком «искусства», а другую — с еще более глубоким основанием, с блоком «практики». Совершенно очевидно, что если мы наложим на эту структуру одно лишь отношение «искусство — практика», то мы упустим, не сможем схватить многих существенных связей и отношений, существующих у «науки» и определяющих ее лицо и характер. Поэтому уже здесь мы можем утверждать, что блок «наука», а вместе с ним и смысл этого термина определены не только своим отношением к нижележащему блоку «искусства», но, кроме того, еще и отношением к третьему блоку «практики».

На этом примере мы отчетливо видим, как смысл и содержание соответствующих образований и обозначающих их слов определяются суммой (а точнее — единством) нескольких различных функций, то есть связей и отношений, наложенных на эти образования. Я прошу вас обратить внимание как на это, указанное мной обстоятельство, так и на сам способ рассуждения, так как они нам очень понадобятся в дальнейшем.

Таким образом, уже в структурах, изображенных выше, фиксируется и обозначается принципиальное различие между тремя областями, или сферами, деятельности — «практикой», «искусством» и «наукой». Эти различения и выраженные в них содержания являются необходимыми, но пока еще недостаточными для определения трех перечисленных понятий. Чтобы определить их более точно и полно, мы должны будем указать еще целый ряд структурно-морфологических особенностей, характерных для каждого из этих блоков.

Сейчас мне, кроме того, важно подчеркнуть, что введение блоков «практики» и «искусства» является необходимым для введения и характеристики блока «науки». Это определяется тем, что наука впервые возникает и «становится» не просто на основе практики, ее проблем и потребностей, а только на основе практики с обслуживающим ее искусством, то есть на основе сложного блока, включающего в себя и то и другое. В дальнейшем я постараюсь показать, как именно это происходит, каким образом появляются научные знания и собственно научная деятельность путем деформации и видоизменения деятельности «искусства». Можно сказать, что блок «искусство, обслуживающее практику» задает те рамки, в которых и на основе которых впервые появляется «наука» и научная деятельность; именно этот сложный блок определяет структуру «науки».

Но, чтобы двинуться дальше в описании структурных особенностей «науки», мы должны ввести еще ряд условий и, соответственно, более широких отношений и структур, задающих другие существенные и необходимые для нашего анализа признаки и характеристики «науки» и научной деятельности. В частности, мы должны ввести знаки и особую деятельность по производству знаковых структур.

§ 2. Знаковые структуры в деятельности

Для того чтобы рассмотреть проблему, обозначенную в заглавии параграфа, систематически, нужно было бы последовательно ввести и рассмотреть очень большое число специальных структур и описывающих их понятий. Осуществление этой работы заняло бы у нас не одну лекцию, поэтому я не буду рассматривать эту проблему последовательно и систематически и вводить ту систему предпосылок, которая объясняет происхождение языка и использование первых его форм в человеческом обществе[32]. Я просто скажу (совершенно догматически) о некоторых моментах человеческой деятельности, которые должны быть учтены при анализе и описании природы науки.

Человеческая деятельность всегда является кооперированной, то есть совместной деятельностью многих индивидов. Это может быть деятельность нескольких людей рядом, когда их действия направлены на один общий для всех объект, или это может быть деятельность, когда продукты действий одного становятся объектом действий другого. Во всех случаях мы имеем набор каких-то действий, или элементарных актов деятельности, — обозначим их как [д₁, д₂… д_i], — которые должны быть объединены в одно целое, а это значит: должны быть согласованы, увязаны друг с другом.

В качестве средств связи [этих действий] выступают знаки. Именно они организуют все эти действия, или акты деятельности, в одно целостное образование, в одну систему. В одних случаях знаки выступают как сигналы, которые как бы включают одновременно или в разное время действия обозначенного ими ряда в определенной последовательности. В других, более сложных случаях эти знаки указывают, какие именно действия и в какой последовательности должны быть выполнены. Тогда знаки, например в последовательности вида [(А₁), (А₂)… (А_i)], выступают как регулятивы соответствующих действий [д₁, д₂… д_i]. В еще более сложных случаях знаки могут указывать не только на то, какой акт деятельности должен быть совершен, но и, кроме того, на то, на какой именно объект он должен быть направлен или какие именно средства должны быть в нем использованы.

Без этих знаков, регулирующих протекание деятельности, кооперированный человеческий труд просто немыслим. Теперь, выделяя эту функцию знаков по регулированию человеческих действий, мы можем назвать сами знаковые последовательности, или знаковые структуры, «предписаниями», определяющими характер и протекание деятельности.

Нетрудно сообразить, что функционирование знаковых последовательностей, знаковых структур как предписаний, определяющих протекание деятельности, предполагает в качестве своего условия другую деятельность, посредством которой эти знаковые структуры вырабатываются или создаются. Если, к примеру, предположить, что какие-то знаки связывают деятельность двух людей и что первый человек посредством них задает или детерминирует характер деятельности второго, то мы обязательно должны предположить, что первый человек, кроме непосредственно выполняемой практической деятельности, которая по продукту связывается с деятельностью второго, должен осуществить еще одну деятельность по производству самих знаков в этой функции предписания, то есть регулятива деятельности второго человека. Иначе говоря, кроме своей практической деятельности, первый человек должен осуществлять еще деятельность по производству знаков. Таким образом, мы фактически перешли к рассмотрению уже сравнительно сложной и неоднородной кооперированной деятельности, которая может быть изображена на схеме вида[33]:

Рис. 4

Мне важно сейчас подчеркнуть, что эти структуры социальной деятельности не связаны с изображением научной деятельности: производство знаков как предписаний, как средств регулирования практической деятельности других людей не является еще научной деятельностью, оно никак не связано с анализом каких-либо объектов или процедур деятельности. Это знаки, выступающие пока скорее в функции «сигналов». Можно сказать резче: эта деятельность по производству знаков не является познавательной деятельностью. Но наличие подобной деятельности по производству знаков является обязательным условием появления собственно познавательной, или научной деятельности. Можно сказать, что познавательная деятельность возникает из деятельности по производству знаков, когда меняется функция самих знаковых структур, а в связи с этим меняется и характер самой деятельности по их производству. Именно это изменение мы и должны сейчас рассмотреть…[34]

[Итак, мы должны с вами рассмотреть функцию этих знаковых структур] не как описаний и не как средств выражения знаний, а именно как предписаний к осуществлению деятельности.

Как определяли и вычисляли величины полей в Египте и Вавилоне? С помощью особых знаковых структур, выступавших в виде так называемых «алгоритмов» деятельности (оговорюсь, что это современное название). Древние писали: «Делай так: измерь нижнюю сторону и т. д.».

Чем была эта система предложений? Можно ли считать ее описанием или изображением какого-либо объекта, в частности, поля трапецеидальной формы? Думаю, что ответ на этот вопрос не может вызывать сомнений. Эти предложения задают то, что мы сейчас на современном языке называем «алгоритмом» деятельности, то есть предписанием к осуществлению строго определенной деятельности, дающей решение стоящей перед нами задачи. Лишь продукт всей этой деятельности, в данном случае — числовая характеристика величины площади поля, может рассматриваться как некоторая характеристика, или описание, самого поля.

Здесь интересно отметить, что такое предписание могло передаваться от одного человека к другому и использоваться в деятельности только при условии, что оно дополнялось еще и «описанием» того объекта, к которому должна быть приложена деятельность. Поэтому древние рядом с этой записью алгоритма рисовали изображение самого поля, которое служило посредствующим звеном при применении этого алгоритма.

В более позднее время само предписание приняло более компактную форму: оно записывалось в виде числовой формулы, но рядом с нею и в этих случаях ставилось специальное чертежное изображение поля[35].

Уже сам факт совмещения и взаимного использования двух знаковых структур — предписания и описания — говорит о различии их функций: то, что не может сделать одно, делается другим, а вместе они обеспечивают реализацию всех необходимых функций.

Вам нетрудно будет сообразить, что если люди, которым адресована эта знаковая структура, уже овладели соответствующей деятельностью и хорошо знают, к каким объектам она может и должна применяться, то изображение трапецеидального поля будет ненужным, и тогда предписание (правда, конечно, в той форме, которую я приводил раньше) будет работать само по себе без всяких дополнений.

Приведенную выше знаковую структуру нужно сравнить с используемой нами сейчас формулой площади трапеции или каких-либо фигур.

Возьмем для примера треугольник. Раньше предписание к измерению его площади записывалось так: «Делай так: возьми основание [8]; возьми высоту [4]; умножь одно на другое и возьми половину; получишь то, что тебе нужно».

Более поздняя запись знаковой структуры имела вид:

Теперь мы пользуемся формулой площади треугольника, которую записываем в виде:

Эту формулу мы рассматриваем как описание или изображение «площади треугольника» и как знак этого ставим букву S, которая может быть непосредственно соотнесена с числовым результатом, полученным в результате действий, требуемых этой формулой.

Я специально хочу обратить ваше внимание на форму, в которой я выразил эту мысль: формула рассматривается мной не как описание или изображение треугольника, а как описание или изображение его «площади». Почему нужно говорить именно так и какой глубокий смысл в это вкладывается, вы узнаете и поймете чуть позднее, когда я изложу вам содержание следующих параграфов.

Пока я хочу сказать только одно: когда предписание к измерению треугольника записывалось в форме чистой инструкции — «делай так…» — или же в форме числовой формулы, тогда еще не существовало самого понятия площади. Показательно, что даже в таких сравнительно поздних и собственно научных математических сочинениях, как «Начала» Евклида[36], нет еще понятия площади; там говорят непосредственно о равенствах треугольников и нет различения равенства и равновеликости.

Это может показаться странным только на первый взгляд. А с точки зрения логического смысла это вполне естественно и даже необходимо, так как в то время не было еще алгебры, алгебраических выражений; не было и самих буквенных формул. Знаковые структуры алгоритмов рассматривались только как предписания; они не были описаниями, а поэтому не существовало и той действительности — в данном случае площади, — которая могла бы описываться или изображаться в формулах. Наоборот, превращение описаний-алгоритмов в формулы неразрывно связано с появлением понятия о площади как об особой действительности, описываемой в формуле. Это, по сути дела, два момента одного и того же процесса: превращение предписания в описание есть вместе с тем появление и выделение того содержания в объекте, которое описывается.

Многие относящиеся сюда детали я изложу вам позднее. А сейчас нам важно поставить только один вопрос: что же произошло, что изменилось в употреблении знаковых структур, что они из предписаний превратились в некоторые описания или изображения объектов?

Первое и основное, что мы должны здесь подчеркнуть, это то, что у этих знаковых структур появилась новая особая связь. Раньше они были связаны лишь с определенной процедурой или последовательностью операций, которую они задавали и определяли. Именно благодаря этой связи, этой функции они и были предписаниями. Теперь их стали связывать еще и с объектами и рассматривать как обозначение или как замещение самих объектов. Благодаря этой связи, этой функции они становятся, кроме того, еще и описаниями.

Нам очень важно понять, что эти термины — «предписание» и «описание» — характеризуют прежде всего не сами знаковые структуры как таковые, а два разных способа их употребления, две разные связи, в которых они живут, две разные их функции. Потом я покажу, как различие их употреблений, их функций приводит к изменению строения самих этих знаковых форм. Но это уже вторичное явление. А исходной точкой, исходным моментом является появление этих связей, этих функций, и именно их нужно фиксировать в этих терминах.

Точно так же я пока не обсуждаю вопрос, почему, в каких условиях и каким образом некоторые знаковые структуры приобретают эту вторую связь, эту функцию, эту интенцию на объекты, то есть отнесенность их к объектам в качестве обозначений или изображений этих объектов. Мне важно подчеркнуть пока только одно: само существование и различие этих двух связей — сделать это различие понятным вам.

Второй момент, который мне важно выделить (это постулат для вас и гипотеза для меня), что знаковые структуры, ставшие потом научными описаниями, всегда первоначально возникали как предписания к выполнению различных деятельностей и лишь затем получали вторую связь и функцию — отнесенность к самим объектам. Во всяком случае, это утверждение оправдывается всем тем, что мы знаем об истории возникновения первых математических знаний.

Итак, обычно все существующие в нашем языке знаковые структуры работают в нескольких различных функциях. Логически первая функция знаковых структур — это функция «предписания», то есть регулятива, задающего структуру деятельности. Такая структура не является выражением знания. Знание возникает впервые тогда, когда эти знаковые структуры начинают относиться непосредственно к объектам, начинают их обозначать или замещать. Тогда эти знаковые структуры становятся «описаниями» объектов и формами выражения знаний об объектах. Превращаясь в описания, эти знаковые структуры ходом самого этого процесса вызывают к жизни еще целый ряд особых образований, в частности, так называемые «понятия» или особые содержания.

Скажем, для того чтобы формула S = 1–2ah стала описанием и выражением некоторого знания, должно еще появиться совсем особое образование — то, что мы называем «площадью»; древние египтяне и вавилоняне просто «не видели» этой действительности — для них не существовало «площадей».

Я хочу обратить ваше внимание на заложенные здесь логические проблемы. Было бы очень важным и интересным проследить, как появляются такие понятия в математике или в других науках, как и в силу каких обстоятельств складывается отнесение знаковых структур предписаний к объектам. Все эти вопросы еще ждут своих исследователей, и любой результат, полученный в этом направлении, будет важным научным открытием.

Я могу добавить к этому, что эта проблема является, по-видимому, одной из самых важных для современной философии, логики и психологии. Достаточно сказать, что четыре крупнейших философских направления начала XX столетия сосредоточили свои усилия именно на этом вопросе — объективации и объективности знаковых структур. Я их перечислю.

Это, во-первых, теория предметности Алексиуса Мейнонга и Эдмунда Гуссерля. Во-вторых, теория критического реализма, главнейшими и наиболее видными представителями которого были Освальд Кюльпе и Морис Шлик (раннего периода). В-третьих, это критическая онтология Николая Гартмана. Наконец, в-четвертых, это генетическая эпистемология Жана Пиаже.

Все эти направления логико-философского анализа, противостоявшие раньше и противостоящие сейчас [логическому] позитивизму, фактически никак не ассимилированы нами. У нас нет четкого и определенного отношения к их философским концепциям, нет выявления того научного содержания, которое было действительно ими выработано, и нет критики их идеалистических шатаний. Анализ каждого из этих направлений — достойная тема кандидатской диссертации. А я хочу напомнить вам, что кандидатскую работу надо начинать делать на III курсе, на IV курсе будет уже поздно. Во всяком случае, все это для нас сейчас — истинно научные темы и проблемы.

Если теперь мы отнесем все сказанное к схеме на рис. 4 и будем анализировать механизм превращения знаковых структур предписаний деятельности в описания, то перед нами, естественно, встанет вопрос: описаниями чего они становятся? Структура деятельности, как мы уже выяснили, содержит по меньшей мере пять блоков (см. рис. 1). И поэтому естественно, что эта знаковая структура может стать описанием любого из них — объектов, к которым прикладываются процедуры деятельности, продуктов деятельности, самих процедур, средств деятельности или того неопределенного блока, который мы обозначили знаком «?». Кроме того (хотя это идет уже по другой линии), знаковые структуры предписаний являются продуктами других деятельностей — именно деятельностей по производству самих знаковых структур. И поэтому их превращение в описания может идти и по этой линии тоже. И мы вправе спросить: описаниями чего становятся эти знаковые структуры?

Чтобы пояснить вам, что это отнюдь не праздный вопрос, я скажу, что очень многие современные дискуссии возникли из-за недостаточно четкого понимания этой стороны дела, так как многие знаковые структуры, еще не оформившиеся в строго определенные описания, являются фактически суммарными, нерасчлененными описаниями одновременно всех этих блоков и даже обеих указанных деятельностей. Если вы хотите познакомиться с этими дискуссиями и попробовать свои силы в конкретном анализе научных проблем, я могу указать вам, в частности, на дискуссию по так называемому «алгоритмическому» подходу в педагогике, которая началась в журнале «Вопросы психологии»[37], а также на многочисленные работы современных кибернетиков, говорящих о моделировании процессов мышления. Как правило, во многих из этих работ знаковые предписания к деятельности — благодаря тому, что они указывают на операции, входящие в процедуры, — отождествляют с моделями деятельности. Но это грубое заблуждение. И здесь мы переходим к следующему важному пункту нашего параграфа.

Дело заключается в том (и выше я уже коротко сказал об этом), что превращение знаковых структур из предписаний в описания связано не только с появлением новой связи, или функции — отнесение к объектам, — но также и с изменением внутреннего строения самих этих знаковых структур. Предписания, чтобы выполнять свою функцию, должны иметь одну структуру, а описания объектов или деятельностей, чтобы выполнить свою функцию, должны иметь уже другое строение, приспособленное, или «пригнанное» к этой второй функции. Поэтому, превращаясь в описание, знаковые структуры меняют свое строение. Таким образом, вместе с движением к объективности происходит также изменение строения знаковых структур. Поняв это, мы можем теперь объяснить, почему, в частности, меняются знаковые структуры математики, почему, например, формы алгоритмов превращаются затем в буквенные формулы.

В этой связи я хочу отметить, что мы здесь совершенно не касаемся вопроса о моделях и моделировании. Названные выше кибернетики совершают еще и вторую ошибку, когда они называют описания или предписания к деятельности «моделями». Кроме тех признаков, которые отличают описания от предписаний, модели характеризуются еще дополнительными особенностями, о которых я буду говорить вам в следующих лекциях. Пока мы только отметим этот момент.

§ 3. «Объект» и «содержание» знания

Выше мы выяснили, таким образом, что из предписаний, то есть знаковых структур, отнесенных к деятельности и регулирующих ее, при определенных условиях складываются описания, то есть знаковые структуры, относимые к объектам и выступающие в качестве их обозначений или замещений. В результате этого процесса складываются особые образования вида:

Рис. 5

Мы будем называть их «знаниями». Знание, следовательно, даже в тех случаях, когда его знаковая структура выражена отдельным словом, является сложным структурным образованием, содержащим два субстанциальных элемента: знаковые структуры и объекты (и еще связь между ними). Мы будем говорить, что знание является «двухплоскостным образованием»[38], имея в виду конфигурацию схемы, в которой мы его изображаем, или, иначе, будем называть его «связкой» знаковой структуры с объектами. То, что я сказал, нельзя рассматривать как общее определение знания; в дальнейшем мы введем его точным образом, и тогда оно будет иметь иной вид. Но пока мы можем воспользоваться этим изображением и его определениями как непосредственно вытекающими из всего вышеизложенного. То, что мы введем дальше, будет существенно уточнять сказанное, но, по сути дела, не будет противоречить ему.

Итак, появилась связка знаковой структуры с объектами — и это то, из чего мы должны исходить. Мое следующее утверждение может показаться вам «мистическим», но оно совершенно точно отражает реальное положение дел. В результате появления этой связки не только происходит объединение двух уже имевшихся раньше субстанциальных элементов, но и появляется еще нечто совершенно новое. Это не просто целостность — о ней мы уже сказали, введя понятие о знаке. Это новое появляется, образно говоря, «между» знаковой структурой и объектом. Можно сказать еще так: оно появляется благодаря тому, что мы на объект смотрим сквозь призму знаковой структуры, а в знаковой структуре видим не только ее как таковую, но еще и ее связь с объектом. Это опять-таки не сам объект: мы глядим на объект сквозь знаковую структуру, а поэтому видим не просто сам объект, а видим его совсем особым образом. То, как мы видим объект, или, иначе, то, что мы видим в объекте, когда смотрим на него сквозь знаковую структуру, мы будем называть «содержанием знания». Иначе говоря, мы будем называть «содержанием знания» то содержание, которое, с одной стороны, выявляется в объекте, а с другой стороны, фиксируется в знаковой форме знания.

Но если мы смотрим на все это как логики, то есть, образно говоря, как бы со стороны, то мы, наверное, можем сказать, что «содержание» появляется как бы рядом с объектом и может рассматриваться как особое образование, независимое, с одной стороны, от самого объекта, а с другой стороны, от формы знания. Больше того, в дальнейшем оказывается, что это содержание необходимо оторвать от тех единичных объектов, к которым применяется данная знаковая форма знания, и задать его особым, самостоятельным образом. Мы будем обсуждать этот вопрос ниже. Более подробно он разобран в моих сообщениях «О строении атрибутивного знания»[39]. Пока нам важно только одно — подчеркнуть различие и, можно сказать, противопоставленность объекта и содержания знания.

Возьмем, к примеру, самое простое слово: «стул». Я употребляю его в отношении к объекту, стоящему передо мной. И очевидно, это слово обозначает этот объект. Но теперь спросим себя: разве смысл слова «стул» — в обозначении этого единичного объекта? Очевидно, нет. Кроме самого объекта, я обозначил и выразил в этом слове еще особое содержание, прежде всего — некоторое свойство этого объекта. Но и этого мало. Я могу применить это же слово к другим единичным объектам. По своим свойствам они могут существенно отличаться от первого, но я буду применять его к ним, пользуясь этим абстрактным содержанием, то есть тем одним свойством, которое является общим для них всех. И мало того. В какой-то момент я вообще выброшу сами объекты и буду употреблять это слово, подразумевая лишь чистое содержание — это общее свойство стульев или класс [объектов] «стул» как таковой. В конце концов мы начинаем изображать это содержание в особых значках, и в них оно получает свое самостоятельное существование, отличное как от самих объектов, так и от знаковой формы самого этого слова.

Собственно, такая история и произошла в том примере с треугольником, который я приводил вам выше. Был алгоритм расчета величины треугольных полей, было некоторое обобщенное изображение треугольников в чертеже. Алгоритм расчетов относился к чертежу треугольника, и при этом спрашивали: а что, собственно, он выражает, величину чего в треугольнике? И пока имели дело только с самим объектом — чертежом треугольника, ответить на этот вопрос было нельзя. Потом, наконец, было выделено и названо само то содержание, к которому относилась вся формула: это была «площадь треугольника». Она стала особой сущностью, приобрела свое самостоятельное существование, отличное от существования треугольника как такового. Но точно так же особые содержания имеют и все отдельные значки, входящие в формулу площади треугольника: а и h — это не сами линии (основание и высота), а длины этих линий.

Важно отметить, что когда создавались сами эти алгоритмы в сфере «искусства», то их относили не к этим идеальным сущностям-содержаниям, а к объектам как таковым — к треугольникам, трапециям и т. п. Выделение особой сущности, которую выражают эти формулы, стало необходимым лишь после того, как эти положения «искусства» стали преобразовываться в положения науки, в знания. Только после этого появилась необходимость выделить кроме объектов еще и особые содержания этих знаний. Но для этого, очевидно, нужен был особый анализ самой этой формулы, самой этой схемы алгоритма в их отношении к объекту. При этом должно было выделяться и анализироваться особое отношение, или особая связь — связь замещения объектов формулой. Лишь после этого мог встать и вставал особый вопрос: что эти формулы выражают?

Итак, нам нужно здесь различить, с одной стороны, объекты, к которым относятся знаковые формы и которые ими обозначаются, а с другой стороны, то содержание, которое в этих объектах выделяется и выражается в знаковой форме.

Дискуссии вокруг этого различения проходят через всю историю логики. Платон называл эти содержании «идеями». Стоики называли их «лектой». Гуссерль — «смыслом». Хотя все они, как мне кажется, недостаточно различали содержание знания и значение знаковой формы знания.

Когда вы будете читать работу Р. Карнапа[40], знакомиться с его различениями экстенсионала и интенсионала, то вы должны помнить, что они связаны именно с этой проблемой. В уже названной мною работе «О строении атрибутивного знания» вы можете посмотреть, какое разнообразие различных содержаний существует в самых простых атрибутивных знаниях, лежащих на первом (точнее, на одном из первых) уровне мышления. А если вы возьмете более сложные формы знания, то там этих различных содержаний будет еще больше. Поэтому можно считать, что работа по анализу различных типов содержания и по их классификации еще только начата и здесь еще многое предстоит сделать.

§ 4. Онтологические представления

Когда выясняется, что у знаковой формы знания, кроме объекта, есть еще содержание, то начинают постоянно спрашивать: а что представляют собой эти содержания, чем они являются? И ответ на этот вопрос может заключаться только в одном: это содержание в конце концов «рисуют» — отдельно от уже существующего рисунка объекта. Но в результате возникает особое знание, которое нужно для того, чтобы изобразить содержание в его противопоставленности объекту.

Приведу пример из области логики. Когда спрашивали, в чем содержание схем силлогизма, то Лейбниц, а затем Эйлер ответили на этот вопрос, изобразив в кругах отношение между объемами терминов, участвующих в силлогизме. Эти круги — особая форма знаков для изображения содержания силлогизма, отличная от тех знаков, в которых изображается сам силлогизм.

На этом, как нетрудно показать, строится очень многое в развитии всех наук. Если у вас нет специальных математических знаний, то вы должны и можете взять очень интересную книгу С. Э. Хайкина «Механика»[41].

В одной из первых глав этой книги подробно обсуждается проблема так называемой «идеализации». Это не что иное, как описание тех способов, какими в физике создаются особые изображения для содержания знаний, отличные от изображений самих объектов. Реальный маятник и математический маятник, реальный рычаг и физический рычаг — это те понятия, в которых затем фиксируются различия того и другого.

Если вы возьмете математическое уравнение колебаний маятника, то сможете заметить очень интересную вещь: величины, фигурирующие в этом уравнении, — масса маятника и его длина — не совпадают с теми реальными параметрами, которые мы имеем в настоящем маятнике, и поэтому нужны еще особые процедуры для того, чтобы переходить от одного к другому. В этом примере выступает та обычная для высокоабстрактных знаний сторона, что их содержание резко расходится с тем, что мы могли бы выделить непосредственно на объектах.

Объяснение этого обстоятельства связано с анализом того, что мы называем многоплоскостным, многослойным строением современных научных знаний. В контексте нашего движения важно отметить, что все эти идеальные образования специально и особым образом «рисуются», то есть изображаются в особых знаковых средствах. Мы будем называть все эти изображения содержаний знаний «онтологическими схемами» или «онтологическими представлениями».

Если вы возьмете «Метафизику» Аристотеля и начнете ее изучать, то вы увидите, что значительная часть этой работы посвящена как раз онтологическим картинам, и поэтому она была одной из важных составных частей его «Органона», его методологии. В порядке повторения здесь можно отметить, что все эти структуры, или схемы, вырабатывались им на основе анализа содержания существовавших к тому времени человеческих знаний. Теория общего и частного, рода и вида, созданная им, была не чем иным, как такой онтологической системой.

Важно, наверное, также заметить, что сам термин «онтология» появился довольно поздно. Раньше это называлось «метафизикой». Если вы хотите познакомиться более подробно с этим вопросом, то посмотрите статью Владимира Соловьёва в энциклопедии Брокгауза и Ефрона[42].

§ 5. Объект и предмет науки

Вспомним способ моего движения. Я говорил о том, что первые знаковые положения возникают как предписания — продукты «искусства». Затем на них начинают смотреть как бы сверху и начинают оценивать их отношение к объектам.

Значит, фактически то, с чего начинает наука и с чем она постоянно имеет дело, — это связки между знаковыми структурами и объектами. Схематически это можно изобразить так[43]:

Рис. 6

Это образование мы будем называть «предметом» знаний. Наука имеет дело с предметом или с предметами. Но она стремится к познанию не предметов, а объектов. Если вы меня спросите, что такое предмет, то я отвечу вам, что это некоторая связка между объектами и их знаковыми описаниями. За счет этой связки, как мы уже говорили выше, появляются содержания знания.

Это можно рассмотреть на примерах. Самый простой — число, первый предмет математики. Если вы спросите, что такое число, то я должен буду ответить вам очень странным, немножко даже несуразным образом: число есть, прежде всего, некоторая знаковая форма — цифра. Но это еще не число. Число — это некоторые совокупности объектов. Но это еще не число. Число — это некоторая сторона этих совокупностей объектов, а именно количество. Но и это еще не число. Однако в числе вместе с тем нет ничего, кроме того, что мы уже перечислили. Если теперь соединить все, что я сказал выше, то это будет звучать так: число есть связь между особой знаковой формой и особыми объектами, за счет которой появляется особое содержание. Значит, фактически я сказал, что число — это особый предмет. Чтобы определить его специфику, я должен, очевидно, указать специфику всех трех его составляющих, а также специфику связей между ними.

В свете сказанного не так-то просто ответить на вопрос: что именно изучает, например, наука о числе — сами ли предметы, их знаковую форму, содержание, которое в ней выражается, онтологические представления этого содержания или связь замещения между объектами и знаковыми формами?

И если мы поставим вопрос «как же и где существует число?», то мы должны будем ответить: оно существует как связь замещения объектов знаками; оно существует объективно в социальной действительности людей.

Здесь самое главное и интересное то, что за счет связи между объектами и знаками, включенными в определенную деятельность, возникает нечто принципиально новое — особое содержание.

В статьях Э. В. Ильенкова, мне кажется, достаточно хорошо подчеркивается объективность идеального[44]. Но, по-моему, он только не сделал последнего шага: не объяснил, как может существовать и как существует идеальное объективно. Мы с вами можем ответить на этот вопрос: как связь замещения объектов знаками. Можно сказать, что само идеальное существует за счет этой связки и появляется благодаря ей.

Но самое важное, конечно, здесь то, что, объяснив таким образом природу идеального, мы можем отвечать совершенно твердо и убежденно: идеальное существует объективно, потому что оно есть объективно существующая связь между объектами и знаковыми оперативными системами. Это элемент человеческой социальной действительности, а именно элемент человеческой социальной деятельности.

Идеальное существует так же, как существуют эти стулья, столы, окна и дома. И более того, эти столы, стулья и дома есть не что иное, как материализованное, овеществленное идеальное. Маркс блестяще выразил это в «Основных очерках…»[45]: окружающие человека вещи есть овеществление его духа. Это идеальное есть продукт развития человеческого духа, оно создано им. Но создается оно в материализованной, овеществленной форме, обязательно включенной в деятельность.

И после того как оно создано, оно предстает перед подрастающими поколениями как реальность вещей, знаков и действий. И первое, что требует общество от детей, чтобы они усвоили эти идеальные образования и научились употреблять их в своей деятельности.

Что значит овладеть числом как особым предметом? Представьте себе, что мы заставили ребенка зазубрить ряд цифр. Это стало хорошо усвоенной им «считалкой». Но спрашивается: усвоил ли он таким образом само число? По-видимому, нет. Он усвоил одну лишь знаковую форму. А что значит усвоить само число? Это значит научиться употреблять эту «считалку» в деятельности.

Мы постоянно сталкиваемся с этой стороной дела в наших психологических экспериментах. Мы говорим, что ребенок усвоил число, когда он может отсчитать предметы, лежащие в этой комнате, и по этому числу принести такую же совокупность предметов из другой комнаты. Только в этом случае он его действительно усвоил[46].

Итак, предмет науки — это связка между знаковой формой и объектами, замещаемыми ею. Благодаря этой связке появляется особая действительность — содержание. Потом это содержание может быть представлено в особых знаковых структурах, называемых «онтологическими». Поэтому теперь мы можем сказать, что предметы знания существуют не только в виде таких связок, но также еще в виде особых онтологических схем, замещающих эти связки. Первое — это структурная форма существования предмета, а второе — плоская или, точнее, уплощенная форма его существования.

§ 6. Что такое наука?

Мы уже выяснили, что наука — или, точнее, научная деятельность — всегда имеет дело с таким сложным образованием, которое мы назвали предметом знания, или предметом науки. Но теперь нам надо ввести само понятие науки. Сейчас мы дадим целый ряд определений науки, которые будут постепенно уточнять друг друга.

Наука есть особый вид деятельности с предметами знания. Если это деятельность, то мы должны применить к ней ту схему деятельности, которую мы рисовали в начале наших лекций (см. рис. 1, рис. 2). Нарисую эту схему [еще раз][47]:

Рис. 7

Сказав, что наука имеет дело с предметами, я фактически определяю их как соответствующие блоку объектов в этой общей схеме деятельности. Теперь, очевидно, чтобы задать другие элементы науки как деятельности, я должен найти все те образования, которые будут соответствовать другим блокам схемы деятельности.

И здесь перед нами возникает целый ряд затруднений. Первый вопрос, который здесь, естественно, встает: как можно действовать с предметом знания, выступающим в виде связки [между знаковой формой и объектами] или же в онтологических схемах? Кроме того, возникает еще целый ряд затруднений, которые я просто пока не буду обсуждать. Чтобы как-то преодолеть их, мы начнем анализ с продукта научной деятельности.

Продуктом научной деятельности должны быть, по-видимому, какие-то знания или, может быть, средства научной деятельности. А знания, как мы пока предполагаем, это есть связка между знаковой формой и объектами (см. рис. 5). Поэтому можно сказать несколько иначе: продуктом научной деятельности должен быть некоторый новый предмет знания. Но это означает, что мы переводим наш анализ в генетический план.

Наука начинает с одного предмета и приходит к другому предмету. Ее деятельность, таким образом, заключается в преобразовании одного предмета в другой. Поэтому можно представить научную деятельность как обычное практическое преобразование одних объектов в другие. Но изменить предмет знания — это значит изменить одну из его составляющих. Так создается множественность направлений развития предмета, или множественность движений, в научной работе. Давайте рассмотрим эти движения.

Во-первых, может меняться количество и характер объектов. В качестве примера можно рассмотреть развитие геометрии. Предположим, у нас есть метод расчета площади квадратного поля. Затем появляется треугольное или трапецеидальное поле. У нас нет средств для расчета его площади. Необходимо построить новые средства, но это можно сделать, только опираясь на уже существующие средства.

Начинается очень интересное и сложное движение: с одной стороны, мы строим изображение нового объекта; с другой стороны, мы разрабатываем средства для решения нового класса задач и при этом развертываем уже имеющиеся средства. Осуществляется это таким образом, что мы как бы выражаем новый объект через прежний или, иначе говоря, сводим новый объект к прежнему. Но это вместе с тем означает, что мы строим новую процедуру, которая как бы переводит новый объект в прежний. Если эта процедура построена и создана новая знаковая форма, описывающая этот новый объект, то это означает, что мы как бы захватываем этот объект в сферу наших предметов знания, мы ассимилируем этот объект в виде предмета знания. Но такой захват происходит, с одной стороны, за счет создания новой процедуры анализа, а с другой стороны, за счет создания новой знаковой формы, свертывающей в себе, или «снимающей» эту процедуру. В прежних предметах знания появляется новая знаковая структура, а следовательно, новый предмет.

Значит, если представлять это движение по этапам, то оно будет выглядеть так: 1) появляются новые объекты, 2) для их захвата создаются новые процедуры, 3) на основе этих процедур появляются новые описания, 4) эти описания используются в качестве средств при решении нового широкого класса задач, 5) этот факт осознается и выражается в виде новых задач, 6) новая [знаковая] структура соотносится с новой задачей как специфическое средство ее решения. Некоторые части этого процесса более подробно разбирались в статьях И. С. Ладенко[48]. Здесь, наверное, надо еще отметить, что при этом, естественно, меняется само содержание знаковых форм, входящих в предмет.

Вторая возможная линия движения связана с преобразованием знаковой формы предмета. В качестве примера можно взять те случаи, когда происходит комбинирование знаковых средств разных наук. Другой пример — когда знаковая форма организована в оперативную систему и происходит ее развертывание по определенным правилам; при этом тоже появляются новые знаковые формы. В этих случаях часто бывает так, что нет объекта, соответствующего новой знаковой форме, и его начинают разыскивать уже после того, как знаковая форма создана. Именно это происходит сейчас в волновой механике: какой объект соответствует волновой функции? Вот вопрос, занимающий сейчас физиков.

Наверное, как особый случай в развитии предмета знания можно рассмотреть ту историю, которая происходила в механике Галилея. Понятие скорости, определявшееся по формуле v = s/t, применялось как к равномерным, так и к ускоренным движениям. В то время не было процедур, которые приводили бы к парадоксам в анализе ускоренного движения. Затем Галилей создал такие процедуры, и встала задача разделить саму объектную область на части: с одной стороны, ту, к которой это понятие действительно могло применяться, а с другой стороны, ту, к которой оно уже не могло применяться.

Итак, мы ввели предмет науки и говорим, что научная деятельность заключается в том, чтобы переводить этот предмет из одного состояния в другое, иначе говоря: в том, чтобы исходя из одних предметов создавать другие предметы. Это означает, что к уже имеющимся предметам будут подключаться все новые и новые объекты. Сначала к ним всегда относится прежняя знаковая форма. Если представлять себе это образно, то новые объекты как бы «притягиваются» к уже имеющимся связкам предметов, входят внутрь их. Иногда это можно сделать просто, без какого-либо изменения знаковой формы и связанных с предметами процедур деятельности; в других случаях для этого приходится менять саму знаковую форму и процедуры деятельности. Кроме того, знаковая форма может меняться сама по себе, как бы развертываться по своим имманентным законам. Но если она развернулась сама, то мы затем ищем соответствующие eй объекты, то есть опять дополняем всё до структуры предмета.

Нас не устраивает такое положение дел, когда есть знаковая форма, но нет выражаемых ею объектов; и нас не устраивает другая ситуация, когда есть объекты, но нет адекватных им знаковых форм. Именно в этой связи возникает проблема эксперимента: это есть процедура поиска объектов для уже созданных знаковых форм. При изменении знаковых форм и объектов, входящих в предметы, меняется содержание. А это, в свою очередь, должно вызывать (и вызывает) изменение онтологических структур.

До сих пор мы все время говорили о продуктах научной деятельности и отчасти — об объектах. Но кроме того, должны быть проблемы и задачи, средства и процедуры. По-видимому, если уж мы переводим всю проблему в генетический план, то необходимо будет рассмотреть, как идет развитие процедур, развитие средств и смена задач.

Несколько простеньких иллюстраций. Существовали и были зафиксированы процедуры измерения прямых отрезков. Когда затем начали измерять кривые линии, то в качестве средств первоначально применяли те же самые прямые отрезки. В каких-то границах точности это давало вполне приемлемые результаты, но не обеспечивало необходимой однозначности. Это привело к постановке особой задачи сравнения кривых линий и выложенных на них в процессе измерения ломаных линий. Тем самым фактически были созданы новые объекты из отношения кривых и ломаных линий. Иначе говоря, объектом стала кривая линия, на которую наложена ломаная.

Теперь мы можем спрашивать себя: каково отношение между кривой и ломаной? что произойдет, если мы изменим длину единичного отрезка ломаной? И т. д. и т. п. Нетрудно заметить, что таким образом мы будем создавать и новые предметы, и даже новые объекты деятельности. И каждый раз это будет приводить к постановке нового вопроса и фактически новой задачи. Но вместе с тем мы будем непрерывно менять и средства нашей деятельности, потому что для ответа на каждый из этих вопросов придется создавать новые средства.

Теперь мы можем вернуться к вопросу об отношении между практикой, искусством и наукой. Можно считать, что практика выдает нам новые объекты, а наука должна выдавать новые предметы, то есть новые связки между объектами и замещающими их знаковыми структурами. Искусство же дает предписание к деятельности. Важно, наверное, подчеркнуть, что создание нового предмета связано с созданием новых объектов или с заданием новых границ их выделения. И для предмета это не менее важный процесс, чем создание новой знаковой формы. Особый вопрос: каким образом научные знания могут выступать затем в качестве средств научной и практической деятельности?

Нетрудно заметить, что я решаю здесь две задачи. Во-первых, мне нужно ввести средства, которыми вы будете пользоваться в дальнейшей работе, — для этого я рассказываю вам об основных элементах, входящих в состав науки. Во-вторых, мне нужно задать вам объект, который мы рассматриваем. Это можно сделать двояким способом: либо указать на сами объекты — теории разного рода, скажем «Начала» Евклида или «Основания геометрии» Гильберта[49], но это очень сложный и во многом непродуктивный путь; поэтому я иду совершенно иным путем — я задаю изображения того содержания, которое мы имеем в виду, когда говорим о науке.

При этом — и это тоже важно выделить — я пользуюсь особыми средствами изображения: блок-схемами. И таким образом делаю зримым это содержание, то есть состав науки и связи между ее составляющими. Если бы я отбросил эти схемы и рассуждал чисто словесно, указывая вместе с тем на объекты, с которыми обычно имеют дело, то вам пришлось бы, с одной стороны, представлять их, а с другой стороны, самим, опираясь на мое описание, выделять в них то содержание, о котором я говорю. Но это очень трудное дело. И кроме того, я не могу рассчитывать на ваше знание этих объектов. Поэтому все, о чем я говорю и что вам нужно для понимания, я рисую. Это касается почти всего, что мы затрагиваем.

Когда мне нужно было показать вам разницу между описаниями и предписаниями, я нарисовал блоки и указал их связи с другими блоками. Предписание было связано особой связью с блоком деятельности, а описание тоже особой связью — с блоком объекта[50].

То же самое можно сказать о понятии деятельности. Если бы я спросил вас, что такое деятельность, то вы, очевидно, стали бы перечислять многочисленные определения деятельности в целом или определения ее различных сторон. И наверное, многие из этих определений были бы правильными. Но я все равно вряд ли смог бы ими пользоваться и уж во всяком случае не смог бы представлять себе деятельность как таковую предметной, то есть в соответствии с тем содержанием, которое мы фиксируем в этом термине.

Поэтому я иду совсем другим путем: я задаю обязательную, необходимую структуру любой деятельности, рисую ее и благодаря этому вы получаете возможность оперировать с ней как с особым обобщенным объектом. В этом преимущество подобного метода работы. Если пользоваться аналогиями, то, наверное, можно сказать, что по своей функции подобная блок-схема деятельности выступает в такой же роли, в какой выступали чертежи в геометрии. Только тогда, когда они появились, стало возможным говорить о треугольнике как таковом, а не просто о треугольных полях. И тогда в ответ на вопрос: «что такое треугольник?», указывали уже совсем не на объекты, а на чертеж треугольника.

Так и здесь. Теперь, отвечая на вопрос»: что такое деятельность?», мы можем просто нарисовать эту блок-схему и сказать: «Деятельность — вот это».

§ 7. Перевертывание исходного отношения. Эмпирический материал науки

Обратите внимание на то, как я рассуждал. Мы начали с практики, искусства, науки, выяснили, что уже в искусстве возникают сложные знаковые структуры, причем они выступают в роли предписаний к деятельности, и потом лишь часть из них перерабатывается в знание об объектах. Это первый этап становления науки. Значит, постепенно искусство рождает в своих недрах другую, собственно научную деятельность, а продукты искусства соответственно этому становятся продуктами науки — знаниями. Но как только такое преобразование совершилось, происходит резкое перевертывание всех отношений — и мы будем сталкиваться с этим дальше буквально на каждом шагу.

Сначала движение шло от уже готовых знаковых структур к объектам: мы старались представить их как изображения, или модели, объекта. Но потом, когда весь этот механизм и все эти отношения поняты, мы можем ставить вопрос уже иначе: что является объектом и должно быть описано или изображено в знаковых структурах? Если начинать со знаковых структур, то мы можем ставить вопрос так: а какими должны быть эти знаковые структуры, чтобы они были описаниями или изображениями объектов?

Значит, сначала происходила сдвижка связки «предписание — деятельность» в другую связку «описание — объект»; потом последняя была осознана, были выявлены специфические черты нового продукта. И тогда стала возможной совсем новая постановка вопроса: что нужно сделать, чтобы получить описание определенного объекта? Теперь уже в исходном пункте мы имеем некоторый объект и вопросы относительно него, и мы должны выяснить, что нужно сделать, чтобы получить описание объекта, отвечающее на поставленный вопрос.

Тогда начинается работа по выявлению тех специфических процедур работы с объектами, которые дают возможность получать описание. Именно здесь впервые встает вопрос о некоторых специфических процедурах науки. Это процедуры исследования, изучения, анализа, синтеза представлений и т. д. и т. п. Раньше вопрос о всех этих процедурах просто не стоял, ведь там уже имеющиеся предписания преобразовывались в описания. А теперь мы исходим уже не из них, а из одних лишь объектов и вопросов относительно них, и тогда нам, естественно, нужен еще «метод», то есть процедуры получения, создания описаний, если можно так выразиться, «из ничего». Конечно, при этом понадобятся еще и особые средства, но об этом речь будет идти дальше.

Так мы приходим к вопросу: каковы же специфические средства, необходимые нам для анализа объектов и получения некоторых их описаний? Иначе говоря, именно здесь ставится вопрос об аппарате понятий науки — ее средствах и методе. Так мы приходим к новому структурному образованию, которое может быть изображено в схеме[51]:

Рис. 8

При этом происходит очень интересная вещь: на первое место выходят задачи, и именно они начинают определять и детерминировать всю работу по описанию объектов. Раньше мы исходили из того, что было уже создано искусством, и приспосабливали его продукты к специфически научным задачам. Теперь же на передний план выступили собственно научные задачи, которые и определяют всю последующую работу.

Я говорю все это с умыслом. Мне хочется довести до вашего сознания мысль, что в любой науке и научной работе самое главное — это именно задачи. И когда мы начинаем обсуждать, в частности, положение и строение науки логики, то мы тоже прежде всего должны обратиться к вопросу: в чем ее особые задачи, каковы они? И только ответив на этот вопрос, мы можем рассчитывать на плодотворное движение в решении всех остальных вопросов.

Чаще всего идут по другому пути: излагают средства науки или ее продукты. Например, вам расскажут, что такое «исчисление высказываний» или «исчисление предикатов». Но главное не в этом, а в уяснении того, что такое задачи науки и как они могут решаться. И не только уяснение этой стороны дела при усвоении науки, но и формулирование задач в ходе развития, становления самой науки — вот самое главное, что должно быть понято и отработано.

Вы остро почувствуете это, когда начнете заниматься научной работой. Есть физики или, например, химики, которые решают свои задачи. Вам придется приходить к ним, и вы должны будете уметь выделить свои специфически логические задачи.

В этом плане очень поучительны истории, происходящие с философами и логиками, когда они хотят заниматься конкретными вопросами методологии естествознания. Как правило, они не имеют своих собственных задач и поэтому очень легко скатываются на решение задач физики, химии, биологии и других наук. Так появляются «философские вопросы естествознания». Между тем собственно логические проблемы и вопросы являются совершенно особыми, и их надо уметь поставить, работая на материале физико-математических, или естественных наук. И самое тяжелое в нынешнем положении логической науки, на мой взгляд, заключается в том, что многие профессионалы-логики, если их спросить, не смогут ответить на вопрос: в чем специфические задачи логической науки? Чаще всего это будут ответы, что нужно изучать уже существующие исчисления и разрабатывать их дальше.

Итак, когда наука отделилась от искусства, главными стали задачи этой науки и их развертывание. Здесь мы вполне естественно переходим к вопросу о том, как именно они развертываются и как на их основе происходит развертывание средств и методов, а также объектов науки. Но это уже особый вопрос, требующий более подробного разбора.

Когда происходит указанное «перевертывание» задач, когда основной целью становится выработка описаний, то происходит разделение объекта и эмпирического материала.

До сих пор, обсуждая поднятые вопросы, я совершенно сознательно огрублял картину. В наших схемах мы изображали объектную область — и вместе с тем говорили, что объектные области, по сути дела, не существуют, ибо наука всегда имеет дело только с предметами различного строения.

Объект всегда бывает в чем-то задан, в чем-то представлен. Если, к примеру, мы возьмем исследовательскую деятельность К. Маркса при анализе буржуазных производственных отношений, буржуазной формации, то без труда заметим, что он фактически почти никогда не имел дела с объектами, или, говоря иначе, с объектной областью. Он читал газеты, знакомился с различными статистическими отчетами, следил за движениями акций на бирже и т. п. Следовательно, он всегда имел дело с каким-то описанием объекта, с особой формой его представления.

Но точно так же работает и физик. Даже физик-экспериментатор очень редко имеет дело непосредственно с объектами. Когда, к примеру, он изучает движение частиц с помощью камеры Вильсона, то он может наблюдать только линии конденсации, по которым он судит о движениях этих частиц. Это тоже особая форма представления самих объектов. Она существенно отличается от тех описаний, с которыми имел дело Маркс.

Но нам сейчас важны не их различия, а лишь тот общий момент, что объекты как таковые, как правило, не бывают даны непосредственно, а задаются через что-то другое и в чем-то другом. Поэтому, чтобы быть более точными, мы должны здесь писать не «объектная область», а «эмпирическая область», или «область эмпирического материала». Эмпирический материал может быть самым разнообразным, и в дальнейшем надо будет произвести классификацию возможного эмпирического материала, так как в зависимости от его характера исследование объектов и выработка знаний будут иметь существенно различный характер.

Но пока нам важно зафиксировать лишь сам факт различия объектов и эмпирического материала. Это единственный момент, который мы хотим подчеркнуть, вводя в схему новый блок (см. рис. 8). Понятие эмпирического материала охватывает все, с чем работает наука, работают ученые при выработке новых знаний. В принципе все это обязательно отличается от самих объектов. В частных случаях объекты могут входить в эмпирический материал, составлять его часть, но это должно рассматриваться уже как особый случай.

Кстати, в этом различении эмпирического материала и объекта выражается основной методологический принцип материализма. Другими словами, суть материалистического принципа состоит в разделении и противопоставлении друг другу эмпирического материала и объекта как такового.

Ученый всегда имеет дело только с эмпирическим материалом. Но он исходит из того, что этот эмпирический материал есть не что иное, как проявления объекта, обязательно существующего и создающего этот материал. Таким образом, этот принцип выступает как основная методологическая установка, определяющая линии научной работы: мы делаем установку на поиск объекта. В каком-то смысле объект фиктивен, то есть это не то, что дано нам непосредственно как таковое, а только то, что еще должно быть найдено, раскрыто, выявлено.

С этой точки зрения появление материализма как философской установки было очень сложным и не столь уж само собой разумеющимся процессом. Хотя очень часто вы можете встретить ложную трактовку материализма как философии признания непосредственно данного. В этом плане проблема объекта есть, с одной стороны, проблема «действительности» как противопоставленной «кажимости», или «явлению», с другой стороны — проблема «действительности» как противопоставленной знанию и его идеальным содержаниям. Это очень глубокие философские и логические проблемы, нуждающиеся в очищении от «мусора», которым они были «засыпаны» на протяжении своей долгой истории.

Дело усложняется еще из-за недостаточной дифференцированности понятий объекта оперирования и объекта как такового, то есть действительности, познаваемой человечеством. Но я называю все эти проблемы только для того, чтобы обратить на них ваше внимание и, может быть, стимулировать вашу исследовательскую работу в этих направлениях.

Реальный парадокс познавательной деятельности заключается в том, что мы работаем с эмпирическим материалом, расчленяем и анализируем именно его, строим определенные описания, но уже не описания эмпирического материала, а именно описания объектов, которые стоят за этим материалом, которые в нем представлены, репрезентированы. Таким образом, вся наша работа должна быть подчинена довольно «мистическому» принципу: обрабатывая эмпирический материал, мы должны изображать объекты как таковые. Мы, следовательно, делаем здесь тот самый трансцендентный «прыжок», который так много обсуждался в истории философии и которому было посвящено так много дискуссий в немецкой классической философии. Тогда, 150 лет назад, эта проблема была предметом прежде всего исключительно философского размышления, а сейчас с ней вплотную столкнулись физики, и мир открывает ее снова — теперь уже через мышление и способы работы физиков.

Так мы приходим к общей схеме, которую можно рассматривать как обобщение всех предыдущих схем[52]:

Рис. 9

Движение по этой схеме мы должны начать с проблем, которые создают установку на исследование. Затем идут описания, которые мы создаем в порядке решения проблемы. Описания создаются путем обработки или переработки эмпирического материала. За этим эмпирическим материалом мы утверждаем существование объекта, который, собственно, и описывается, и описание которого есть цель нашей работы.

Кроме того, в самом описании, в его отношении к эмпирическому материалу и объекту мы видим определенное содержание, возникающее благодаря проведенному нами сопоставлению и замещению этих сопоставлений в знаковой структуре описания. В этих отношениях замещения создается предмет; чтобы отметить это, мы обвели их пунктирной линией. Возникшее таким образом содержание выражается в некоторых онтологических картинах, или онтологических представлениях. Это — вторая форма задания предмета науки.

Наконец, нужно указать еще средства, выбор которых предопределяется, с одной стороны, проблемами, а с другой — характером обрабатываемого эмпирического материала.

Все это пока очень грубая и упрощенная картина того целого, с которым мы должны иметь дело, когда говорим о науке.

Теперь ко всей этой структуре можно приложить общий философский принцип движения от ограниченной истины к более полной и более объективной истине. Этот принцип есть требование, чтобы указанная структура развивалась таким образом, чтобы обеспечить описание, все более адекватное структуре объекта.

§ 8. Основной механизм развития науки

Обращение к этим вопросам является некоторым забеганием вперед. Но нам это сейчас очень важно. Наука, как она выступила у нас, бывает представлена в двух формах: во-первых, в форме описаний объектов и связанных с ними онтологических представлений и, во-вторых, в виде систем средств. Это две основные формы фиксации научного знания.

Но эти утверждения связаны с очень трудным и тонким различением самих знаний или описаний [объектов] и средств науки. Его можно проводить, с одной стороны, по функциональным критериям и признакам. Это наиболее легкая процедура.

Если понятия математики применяются в других науках — к примеру, в политэкономии или в биологии, — то там довольно нетрудно выделить сами средства и отделить их от описаний. То, что относится к области самой математики, будет здесь выступать как средство, а то, что относится к политэкономии или биологии, — как системы изображений. Проведенное функциональное различение можно затем переносить на саму математику: можно считать, например, что и в системе самой математики понятия математики существуют как средства, то есть как набор орудий, которые ничего не изображают и не описывают, а просто заготовлены именно как орудия для широкой сферы разнообразных применений. Тогда сама математика будет рассматриваться как некоторый «арсенал» средств.

Но таким путем мы утеряем другую, очень важную сторону математики, где все ее понятия выступают как знания. Для того чтобы «закрепить» эти различения средств и знаний, нужно перевести их в материальный план, то есть показать, как их функциональные различия сказываются на самом материале и его структуре. А это очень трудно сделать, и сейчас мы еще не знаем многих моментов, которые для этого необходимы.

Простейшее предположение, с которым мы сейчас работаем, заключается в том, что мы берем знания (или описания) и средства в органической связи друг с другом и рассматриваем особый механизм, когда знания создаются с помощью и на основе средств, а затем возникшие в знаниях новообразования выделяются из них и фиксируются в особой форме именно как средства.

Мы предполагаем, что это осуществляется за счет сочетания и объединения двух различных по своим целям и строению процессов: в первом — решаются некоторые проблемы исследования и строятся новые знания; во втором — построенные знания становятся объектом особого рефлективного анализа, из них выделяются особые структуры, которые откладываются в «арсенал» средств науки. Затем на основе этих вновь полученных средств строится более широкий класс знаний, в них создаются новые элементы, которые затем опять анализируются и откладываются в «арсенал» средств. Так происходит вновь и вновь, и мы имеем круговорот изображений и средств, который можно рассматривать как один из основных, «скелетных» механизмов развития науки. Таким образом, если брать описанный механизм в целом, то функциональное различие описаний и средств выступает совершенно отчетливо.

Анализируя употребление знаний, мы, наверное, каждый раз без труда сможем решить, с чем мы имеем дело — с описаниями или средствами. Но кроме того, перед нами стоит еще одна задача — постараться выяснить, какие условия накладывают эти функциональные различия на материал и структуру самих описаний и средств. Можно ли из их функциональных различий вывести также и материально-структурные различия?

§ 9. Двойственность продуктов науки

Всякий процесс мышления, или, иначе говоря, процесс решения задачи, имеет сразу два существенно различающихся между собою продукта. Один — это знание об объекте, являющееся ответом на вопрос задачи. Второй — это тот процесс рассуждения, который был необходим, чтобы получить это знание; он оформляется в особом знаковом тексте. Эти два продукта имеют неравноценное значение с точки зрения механизма развития науки.

Возьмем простой пример. Античному математику и астроному Аристарху Самосскому надо было определить отношение расстояний Земля — Солнце, Земля — Луна[53]. Он его определил: между 1/18 и 1/20. Но, чтобы получить этот коротенький результат, ему пришлось проделать довольно много [мыслительных] движений: он измерял угловые расстояния между Луной и Солнцем, ввел особые подсобные знаковые средства (тригонометрические, арифметические, алгебраические), преобразовывал чертежи и соотношения и фиксировал свою работу в тексте. Таким образом, мы получили от него в наследство не только сам ответ относительно отношения расстояний Земля — Солнце, Земля — Луна, но и последовательность проведенных им сопоставлений, последовательность различных преобразований объектов и знаний[54].

Значит, Аристарх не только дал ответы [на поставленные им вопросы], но и, кроме того, чтобы получить эти ответы, построил особое рассуждение. И главнейшим продуктом с точки зрения дальнейшего развития науки оказалось именно второе, то есть схема построенного им рассуждения, те приемы и способы [мыслительного] движения, которые он применил. По этому рассуждению Аристарха, осуществляя различный его анализ, люди строили еще тысячи других рассуждений, которые позволяли им решать многочисленные, разнообразные задачи.

В этой связи мы введем ряд новых понятий. Мы будем говорить об «оформлении» процессов решения задачи, противопоставлять «оформления» самим процессам. В тексте рассуждения, таким образом, будут представлены оформления процессов решения. И мы должны понять, что второй продукт — оформление процессов решения задач — является для науки не менее, а часто куда более важным результатом. Именно из этого второго продукта появляется основное для науки — ее средства.

Здесь тоже возникает целый ряд очень важных и интересных проблем. В частности, необходимо разделить «средства» и «метод». Когда новое рассуждение построено и зафиксировано в своем оформлении, оно выступает как [«кокон»], как «скорлупка», охватывающая метод. Мы говорим о методе, имея в виду тот новый порядок [мыслительного] движения и те новые связи, которые были при этом построены. Но затем все это становится объектом специального рефлексивного анализа и откладывается в форму единиц средств — в форму понятий и оперативных систем. Как это происходит — это один из интереснейших логических вопросов. Другой, не менее интересный вопрос касается первой части этого движения: как строится фактически и по сути дела совершенно новое рассуждение, с новыми приемами и способами, на основе прежних, жестко фиксированных средств?

— Ведь бывает так, что человек, решая задачу, не создает никаких новых схем, приемов или способов рассуждения. Тогда в его деятельности есть только один продукт — ответ на непосредственный вопрос задачи.

Да, действительно, так нередко бывает. Но именно в этих случаях мы и говорим, что человек, решавший задачу, не занимался научной деятельностью и не создал ничего нового.

— Но ведь он же приложил схему к новой области?

Здесь все дело в смысле слова «новой». Чтобы обсуждать эти вопросы, надо различить актуальный и потенциальный охват предметных областей знаниями.

Мы могли вырабатывать некоторое знание и соответствующие ему схемы рассуждения на какой-то ограниченной группе объектов, к примеру от А до С; но полученное таким образом знание оказалось таким, что оно описывало так же еще и целый ряд других объектов, скажем, от D до Р. Поэтому фактически все эти объекты потенциально были уже охвачены нашим знанием, хотя их актуальное исследование еще не проводилось. И следовательно, по поводу применения этого знания к объектам D… Р мы не можем сказать, что это было его применение к новым объектам. Наоборот, по определению [объекта] мы будем считать новыми для данного знания только те объекты, которые потребовали изменения или выработки новых схем. В первом случае так называемыми «новыми» будут единичные объекты из старой объектной области, а не новый по своему типу объект. А действительно новым будет только тот объект, который вы будете сводить к уже известным объектам путем особых, созданных вами мыслительных процедур.

§ 10. Множественность описаний предметов

До сих пор, рассматривая структуру науки, мы брали лишь одно описание каждого объекта. На самом же деле в человеческой деятельности, а вместе с тем и в сфере науки, каждый объект имеет множество различных описаний. Все они отнесены к этому одному объекту, и поэтому постоянно встает вопрос об их отношениях друг к другу и об их объединении в рамках какого-то единого знания об этом же объекте. В связи с этим в сфере науки разворачивается множество особых проблем и возникают многочисленные теоретические движения.

Когда мы имеем дело с простыми атрибутивными описаниями объекта, то нетрудно решить эту задачу путем чисто механического соединения их друг с другом союзом «и». В таких случаях мы можем говорить, что наш объект есть одновременно и А, и В, и С. И очень часто так можно поступать. Но есть вместе с тем достаточное число случаев, когда это уже невозможно. Особенно явственно это обнаруживается, когда с помощью первой процедуры в первом движении мы получаем знание о том, что исследуемый нами объект есть А, а в другом движении мы получаем, причем с такой же степенью достоверности, что наш объект есть не-А. В этих случаях соединить наши знания механически посредством союза «и» уже невозможно.

Например, сравнивая между собой движения двух тел, мы говорим, следуя одной процедуре, что их скорости равны, а следуя другой процедуре, что их скорости не равны. И обе процедуры при проверке оказываются совершенно правильными. Но все равно остается задача синтеза одних и других представлений. И мы должны обсудить вопрос, как это можно делать и как это делается.

Каждый объект имеет несколько различных описаний. Но если их несколько и они действительно отнесены к одному объекту, то каждый раз встает задача их синтеза. Здесь правомерно поставить вопрос: синтеза чего? Самих описаний или же содержаний, фиксируемых в них, то есть фактически выражающих их онтологические структуры, или же синтеза сторон в самом объекте?

Ответить на эти вопросы не так-то просто. И чтобы это сделать, нам придется прежде всего более подробно разобрать те эмпирические случаи, в которых отчетливо проявилась эта процедура[55].

Исключительно ярким примером таких антиномий может служить задача с качением двух насаженных на одну ось кругов, которая была поставлена в псевдоаристотелевском сочинении «Проблемы механики»[56].

Представьте себе, что перед нами два круга различного радиуса [r и R] с общим центром[57].

Рис. 10

И представим себе далее, что мы начинаем как бы катить большой круг по плоскости. Мы продолжаем эту процедуру до тех пор, пока большой круг не повернется точно на 360° и не выложит из точек своего касания плоскости линию AВ, равную по длине его окружности. При этом очевидно, что маленький круг тоже повернется точно на 360° и тоже (подобно первому, большому кругу) выложит из точек своего касания линию А₁В₁, по-видимому так же равную длине его окружности.

Нетрудно выяснить, что линии AВ и А₁В₁ равны друг другу и, следовательно, равны также и длины этих двух окружностей — большой и маленькой. Вместе с тем очевидно, если мы будем применять обычные процедуры измерения, что длины этих двух окружностей не равны друг другу.

Так мы приходим к антиномичной паре суждений. Эта проблема, поставленная примерно в IV или III веке до нашей эры, обсуждалась на протяжении двух тысяч лет, и даже еще Галилей в своей работе «Беседы и математические доказательства…» совершенно серьезно обсуждает ее и не может понять, в чем же дело[58]. Интересно отметить, что он обсуждал ее не как проблему антиномий в употреблении знаковых изображений, а как проблему почти реально предметную, ибо говорил о том, что окружность большого круга как бы «проскальзывает» своими точками по плоскости — в то время как окружность малого круга действительно лишь касается своей плоскости.

Важно также понять, что уже древние греки в период, когда только появилась эта антиномия, поднялись до такого уровня мышления, что понимали относительность так называемого здравого смысла и знали, что на него нельзя опираться. Они очень хорошо понимали разницу между явлением и сущностью, или действительностью бытия, обнаружив это на самом разнообразном материале. Они знали, что больной желтухой воспринимает сахар как горькое, что палка, опущенная в воду, кажется как бы переломленной, хотя на самом деле это не так.

Поэтому они делали вывод, что истинное знание о бытии, о действительно сущем может быть получено только путем рассуждения, или мышления; только на него можно действительно опираться и только с его помощью можно решать проблемы. Поэтому и в решении приведенной выше антиномии с двумя кругами они могли рассчитывать только на рассуждение. Но понять, в чем же ошибочность первого рассуждения, приводящего к столь странному результату, они не могли. Поэтому оба рассуждения выступали для них как равнозначные. Ни одно нельзя было отбросить, над обоими надо было размышлять.

Приведенный мной пример может показаться вам несколько натянутым, ибо сейчас он уже не имеет того практического смысла, какой имел в период своего возникновения. Но можно привести ряд подобных же антиномий, имеющих для нас значение и сейчас, и вы наверняка так и не сможете сказать, какое же из двух антиномичных утверждений ближе к здравому смыслу.

Например, в физике мы говорим, что электрон выступает то в виде частицы, чего-то пространственно ограниченного, дискретного, то он же выступает в виде волны чего-то непрерывного, не имеющего строгой пространственной локализации. Оба положения этой антиномии в равной мере научно обоснованы, и ни одному из них нельзя отдать предпочтение с точки зрения здравого смысла. Здесь отчетливо выступает тот факт, что подобные антиномичные утверждения обязательно должны быть синтезированы.

Намечается несколько различных линий решения этих проблем, нескольких линий синтеза. Первая линия — механический синтез выделенных сторон или их определений, нередко сопровождаемый изменением некоторых правил логики или даже просто отказом от некоторых правил логики.

Представим себе, что мы имеем два знания об изучаемом нами объекте — знание (А) и знание (В). Когда спрашивают, каков же объект, то обычно отвечают: он есть и (А), и (В). Когда спрашивают, какова же структура объекта, то отвечают: объект состоит из частей А и В. Схематически это можно представить так[59]:

Рис. 11

Связь, установленная в плоскости самих знаний, или, еще точнее, в плоскости их знаковой формы, затем переносится, проецируется на сами объекты. Вы думаете, что это наивно? Нет. Это наиболее распространенный способ обычного человеческого мышления. Таким путем люди создали сотни проблем, над которыми они бьются уже не одно столетие, а в некоторых случаях даже и не одно тысячелетие.

Возьмите классическую проблему взаимоотношения языка и мышления. Она возникла именно таким образом, и подавляющее большинство попыток решить ее идет по пути выяснения связи, существующей в объекте между его частями — языком и мышлением[60].

Возьмите другую проблему, по поводу которой совсем недавно ломались копья в журнале «Вопросы философии», — проблему взаимоотношения между личностью и обществом. Ее тоже пытаются решить как проблему объективной связи между двумя самостоятельными субстанциальными образованиями. А если вы будете утверждать, что эта проблема абсолютно ложная, что она возникла из-за непонимания природы абстракций, производимых нами при исследовании этих объектов, то вам еще, чего доброго, набьют по физиономии или по какому-либо другому месту.

А как же реально должна решаться эта проблема? Надо понять, что язык и мышление — это не объекты и не части объектов, а особые предметы изучения. Существует какой-то объект; можем назвать его условно «языковым мышлением», а можем никак не называть. Этот объект рассматривается и анализируется с разных точек зрения. Его как бы поворачивают под разными углами. И вот при таких поворотах получаются знания: в одном случае этот объект выступает как «язык», а в другом случае — как «мышление». Схематически это можно изобразить так[61]:

Рис. 12

Теперь важно выяснить, что же, собственно, мы хотим выяснить, когда спрашиваем: как «язык» и «мышление» связаны друг с другом? Хотим ли мы выяснить в этом случае отношение между двумя разными предметами? Если да, то его таким образом и нужно рассматривать, то есть как вопрос об отношении друг к другу двух предметов. Но тогда мы должны и можем ответить совершенно формально: это два разных предмета, относящихся к одному и тому же объекту.

Однако, по-видимому, нас интересует все же не совсем это. Нас больше интересует другой вопрос: в каком отношении стоят друг к другу те стороны объекта, которые фиксируются и выражаются в этих предметах? Но тогда, очевидно, и вопрос тоже должен быть поставлен иначе, ибо эти свойства в объекте не есть собственно «язык» и собственно «мышление». Это уже нечто другое, что еще должно быть выявлено (как лежащее в объекте) и представлено. А интерпретировать вопрос о связи языка и мышления как вопрос о связи чего-то объективного нельзя. Это уже незаконно. Такая постановка вопроса напоминает вопрос о том, можно ли получить представление о какой-то чертежной детали, соединив вместе две ее чертежные проекции.

Таким образом, принцип, лежащий в основе первого пути решения этой проблемы, можно выразить так: получив два или большее число знаний об одном объекте, мы рассматриваем их содержание как части объекта, как бы проецируем их содержания рядом друг с другом на чистый лист бумаги, а затем ставим задачу — найти объективную интерпретацию для созданной нами в плоскости знания формальной связи. Схематически это можно представить так[62]:

Рис. 13

Короче говоря, работая с проекциями объектов, мы рассматриваем их не как проекции всего объекта в целом, а как изображения частей объекта. Снятие проекций с объекта мы отождествляем с рассечением объекта на части.

В порядке постановки вопроса для вашей собственной работы я хочу сказать о том, что описанная выше проблема является сейчас основной, например, для теории жизни: жизнь пытаются изобразить в физических, химических и собственно биологических терминах. Появляется несколько различных изображений одного и того же. Затем делаются попытки выяснить взаимоотношения между выделенными таким образом сторонами как между различными объективными слоями одного явления, фактически как между частями «живого». Было бы очень интересно показать это на конкретном материале и проанализировать те ошибки, которые возникают в результате. Эта работа избавила бы биологов, физиков и химиков от большой и совершенно никому не нужной работы.

§ 11. Конфигуратор как средство синтеза различных представлений объекта

Если мы будем рассматривать различные знания, получаемые об объектах, как проекции, то у нас будет возможен только один путь синтеза различных представлений. Мы должны будем, исходя из yжe имеющихся описаний, построить особое структурное изображение объекта. Это структурное изображение должно таким образом представлять сам объект, чтобы все знания, уже полученные об объекте, могли быть объяснены как проекции, снятые с него или с отдельных его частей. Образно говоря, мы должны будем выделить все содержания этих знаний и каким-то образом (заведомо не путем механического соединения) объединить их в структурном изображении объекта.

При этом мы должны постулировать отсутствие тождества между «бытием» и «мышлением». Мы должны исходить из того, что содержания, фиксируемые в знаковых формах, в самом объекте должны иметь совсем другое представление, или, иначе говоря, другой способ существования.

Это положение можно проиллюстрировать на том же примере чертежных проекций. Если мы имеем какую-то деталь и снимаем с нее проекцию, то реальные части и свойства детали, взятые в ней самой, выглядят совершенно иначе, нежели они выглядят на этих проекциях. И точно так, как в чертежном деле даны особые процедуры перехода от различных проекций к самой детали или к ее аксонометрическому изображению, — так и в этой процедуре создания структурного изображения объекта как такового должны существовать особые процедуры перехода от проекций-знаний к изображению объекта как такового.

Логика как раз и призвана найти эти правила, по которым должны строиться структурные изображения на основе того или иного набора знаний-проекций. Однако эти процедуры заведомо значительно сложнее, чем процедуры в черчении. Здесь мы должны, с одной стороны, исходя из уже существующих описаний, построить структурное изображение объекта (обычно это делается гипотетически), а затем осуществить обратное движение: выведение имеющихся проекций из созданного изображения — и это будет служить оправданием нашей гипотезы. Но для этого нужно, очевидно (и это вторая сторона дела), знать законы снятия проекций: только в этом случае наше выведение, если оно будет осуществляться в соответствии с этими законами, сможет подтвердить правильность нашей гипотезы. Значит, мы совершаем здесь двуединое движение: сначала от описаний к структурному изображению, а затем от структурного изображения назад к описаниям. Примеры этих процессов были очень хорошо разобраны в дипломной работе В. А. Костеловского на материале различных этапов развития молекулярно-кинетической теории в физике.

Структурное изображение объекта, создаваемое в целях синтеза различных представлений, знаний об одном объекте, мы будем называть конфигуратором[63].

§ 12. Критика существующих знаний на основе конфигуратора. Проблема «обоснований»

Для того чтобы разобраться в этом вопросе, нужно предварительно понять, что все элементы описанной нами системы очень неустойчивы. Мы предполагаем, что все они истинны. Но они истинны только относительно.

Вспомним, как я рассуждал… Имеются фиксированные знания (А), (В), (С). Предположим, что они истинны и получены от объекта. Тогда на основе их мы вводим определенный конфигуратор. Дальше мы выводим (А), (В), (С) из конфигуратора. Если мы не можем совершить такое выведение, то это еще не значит, что наш конфигуратор плохой. Вполне возможно, что процедура нашего выведения была неверной. Но, помимо этого, может быть так, что мы неверно получили наши знания. Ведь сами знания (А), (В), (С) получены путем какого-то движения: либо выведены из другого конфигуратора, либо получены от объекта, и они точно так же являются относительно истинными.

Поэтому я не только перестраиваю процедуру построения конфигуратора и выведения первоначальных предметов из него, но я точно так же могу и имею право принять [другую точку зрения] и начать перестраивать [сами эти предметы]. При этом может оказаться, что с точки зрения построенного мною конфигуратора знания (В) и (С) будут выступать совершенно иначе: как знания (В′) и (С′). Иными словами, я могу предъявлять некоторые претензии к этим знаниям и изменять их. Эта процедура является очень важной и одной из самых прогрессивных в развитии науки.

Рассмотрим пример. Были определенные логические и психологические представления о мышлении. Мы ставим своей задачей их синтезировать. Мы строим определенный конфигуратор. И предположим, мы поверили, что наш конфигуратор достаточно точно схватил структуру объекта. Мы проделали следующий ход: от знаний (А), (В), (С) мы перешли к некоторой модели-конфигуратору нашего объекта, потом, при выведении [знаний из этого конфигуратора], мы получаем, например, уже не знание (В), а некоторое знание (В′). Раньше я рассуждал следующим образом: мы сравниваем (В) и (В′), выделяем расхождение и меняем нашу модель-конфигуратор. Но очень часто мы рассуждаем прямо наоборот: получив (В) и (В′), мы говорим, что (В) должно быть зачеркнуто и перестроено. Мы имеем здесь чисто логическое и чисто психологическое представления мышления. Мы пытаемся их синтезировать и видим, что они не объединяются. Тогда мы строим конфигуратор и начинаем смотреть на старые представления с точки зрения этого конфигуратора. Именно старые представления начинают оцениваться и критиковаться. Мы начинаем утверждать, что эти знания были построены неправильно и мы должны создать совершенно новые представления.

Я рассмотрю сейчас простой физический пример для того, чтобы форма моего рассуждения стала более отчетливой. Аристотель измерял время свободного падения тел. Он брал тело с массой m₁ и измерял время его падения — t₁. Затем он получал знание о времени t₂ свободного падения тела с массой m₂. В итоге он сформулировал положение, что чем тяжелее тело, тем оно быстрее падает. Был сформулирован закон, что скорость падения тела пропорциональна его массе. Интересно, что этот закон довольно точно соответствует эмпирической действительности. Леонардо да Винчи проводил специальные эксперименты, подтверждающие правоту Аристотеля.

Но Галилей сформулировал закон, по которому все тела падают с одинаковым ускорением независимо от их массы. И он предложил особое эмпирическое исследование этого закона. Галилей утверждал, что предшествующее знание не учитывает сопротивления среды, то есть он отрицал старое знание на основании того, что у него есть другое знание конфигураторного типа. Точно так же Маркс исходил из того эмпирического факта, что товары должны продаваться по стоимости, [а продаются по цене производства]. Это значит, что и Галилей, и Маркс построили особые конфигураторы и получили возможность критиковать сам способ построения абстракций.

Отметим, что это не эмпирическая, а конфигураторная критика. Именно в силу того, что конфигуратор, синтезируя некоторые знания, выступает в качестве основания для критики старых знаний, лежит его величайшее значение для развития науки.

Например, мы сейчас имеем два представления о веществе: физическое и химическое. Если окажется, что их нельзя совместить в одном конфигураторе, то придется утверждать, что оба эти представления ложны. Ибо если эти знания получены правильно и мы правильно строили наш конфигуратор, то они должны совмещаться [в этом конфигураторе]. Если же они не совмещаются, то они построены неправильно, и, следовательно, мы должны перестроить эмпирическую процедуру исследования объекта. При этом я должен начать новый цикл исследований, обратиться к самому объекту, взять его в новых исследовательских процедурах. И моя критика старого знания с точки зрения конфигуратора остается метафизической до тех пор, пока я не построю знаний об объекте на основании новых эмпирических процедур. Следовательно, выведя некоторое знание из конфигуратора, мы всегда обязаны дополнить его определенной эмпирической процедурой.

Именно эта проблема введения конфигуратора и выведения из него новых знаний и называется проблемой обоснования.

Например, в XIX веке существовал психологизм как обоснование социальных наук и логики. Психологически обосновать логику и означает построить психологический конфигуратор, из которого можно вывести логические представления, то есть сохранить все то из логических представлений, что выводится из данного конфигуратора, и отбросить все, что не выводится, как ложное. Правда, такая попытка, как известно, закончилась поражением психологии. И Гуссерль нанес сокрушительный удар психологизму XIX столетия.

Точно так же теория множеств для современной математики есть не что иное, как определенное конфигураторное представление, из которого нужно вывести всю остальную математику. Когда положили теорию множеств в основание математики, то при этом из теории функций выбросили массу разных вещей. И многие линии исследования были заброшены. И только теперь, по прошествии 80 лет, начинается обратное движение: начинают утверждать, что в теории функций утеряно самое главное, и она, в свою очередь, кладется в основание всей математики. Таким образом, идет непрерывная игра, где одни моменты проверяются за счет других и обратно.

Итак, мне важно подчеркнуть, что конфигуратор выступает в качестве основания для критики всех синтезируемых представлений.

§ 13. Конфигуратор-модель и алгоритмический конфигуратор

Предположим, что мы имеем дело с некоторым знанием (А) об определенном объекте. Это знание было получено на основе особых средств а. Иными словами, для того чтобы получить некоторое знание (А) об объекте, нужно иметь специфические средства. Кроме того, мы имеем знание (В) о том же самом объекте, которое получено на основании средств b.

Например, о жидкости на основании физических и химических средств могут быть получены разные знания. Другим примером служит мышление, которое исследуется логикой, психологией, языкознанием, социологией и, может быть, физиологией. Каждая из этих наук имеет свой особый аппарат средств.

Теперь представим себе, что мы поставили задачу синтезировать эти знания и построили конфигуратор. Он выступает при этом как некоторая модель объекта. Особым образом оперируя с ним, мы должны вывести все наши проекции. Возникает сложный вопрос: как мы будем это делать? Дело в том, что каждая из этих проекций была получена из объекта при помощи соответствующих средств. Теперь же мы образовали некоторый синтетический конфигуратор, который стоит над всеми этими представлениями. Но какими понятиями мы будем пользоваться при выведении? Означает ли это, что мы должны выработать новые специфические средства построения знаний, и элиминируют ли эти средства старые или же они должны сосуществовать рядом? Примером может служить семиотика, которая исследует знак. Кроме того, знак исследуется логикой, социологией, лингвистикой. Делает ли существование семиотики ненужной лингвистику?

Но ставя этот вопрос, нам важно подчеркнуть другой момент: в данной ситуации мы рассматриваем конфигуратор как заместитель объекта во всей его сложности, и если мы хотим теперь сохранить старые науки, то мы должны по-особому разложить сам конфигуратор, чтобы выделить те стороны, которые исследуются какой-либо из старых наук с помощью ее методов. Для нас это важная проблема.

Мы исследуем мышление, и мы знаем, что это вроде бы синтетический предмет, который исследуется целым рядом наук. Так делает ли теория мышления, которая исследует мышление всесторонне, ненужной логику или, может быть, будут существовать теория мышления и логическая теория мышления? Какие специфические задачи будет решать каждая из этих наук? Если действительно наш конфигуратор распадается на отдельные проекции, каждую из которых исследует логика, психология и т. д., то мы помимо конфигуратора должны создать особый предмет исследования этих наук. Это уже будут не разные предметы, а куски, или части, некоторого единого предмета. Для того чтобы построить такие проекции, мы начинаем работать с конфигуратором как с объектом, раскладывая его особым образом. В этом движении мы должны разложить конфигуратор на ряд предметов и найти связи между ними. Что значит установить связи-переходы между этими разными предметами? Это значит, что для того, чтобы понять первую сторону мышления, необходимо предварительно проанализировать вторую и т. д. Таким образом, для того чтобы понять одну сторону, нужно проделать анализ других сторон с помощью других методов. В итоге мы получаем определенный цикл исследований. Их изображение выступает как особый конфигуратор-алгоритм. То есть конфигуратор-алгоритм есть изображение последовательности выделения и анализа сторон нашего конфигуратора-модели.

В моей статье «Место логических и психологических методов в педагогической науке»[64] обсуждается именно эта проблема. Меня интересует: как для педагогики работает социология, логика, психология и еще что-то? Там даны несколько разных схем. Схема развития, к примеру, является конфигуратором-моделью. А до этого дана более развернутая схема конфигуратора-алгоритма, в которой рассматривается последовательность изучения разных сторон процесса обучения: сначала рассматривается социологический аспект, затем логико-социологический и т. д. Это и есть обсуждение проблемы связи между конфигуратором-моделью и конфигуратором-алгоритмом.

Основная функция конфигуратора-алгоритма в том, что он выступает в качестве методологического предписания. Это и есть собственно методология получения такого конфигуратора. Именно он показывает, как раскладывать тот или иной предмет и как от одних представлений переходить к другим.

Рассмотрим основной результат, который мы получили. Фактически мы пришли к синтезу тех представлений, которые у нас были. Мы синтезировали и описания, и объекты.

Вспомним, как мы двигались. Известно, что описания [объекта] нельзя соединять механически. И мы от описаний переходили к объекту, затем получили конфигуратор-модель, а потом поставили вопрос: соединяются ли [на основе конфигуратора] наши старые описания? На основе нашего конфигуратора мы строим разные предметы, помимо этого устанавливаем связи между ними. И именно то, что мы связали в конфигураторе эти предметы, задает нам связь между формальными знаниями. Именно когда мы связали посредством конфигуратора наши разные предметы, мы завершили цикл нашей работы. Итогом, следовательно, является не просто построение конфигуратора-модели, где предметы даны в единстве, но кроме того мы получили конфигуратор-алгоритм и получили возможность построить на его основе единую синтетическую теорию.

Заметим, что эту синтетическую теорию нельзя понимать как плоскую, а эти разные предметы как наряду лежащие. Синтетическая теория представляет собой сложное структурное образование.

§ 14. Развитие конфигуратора

Вспомним, какую задачу решал конфигуратор в обеих своих формах. Это была задача синтеза. И она была решена. Теперь само средство, после того как решение совершилось, можно выбросить. Ибо если нам в дальнейшем понадобится вновь синтезировать наши предметы, то мы должны будем построить новый конфигуратор.

Но в истории науки дело обстоит иначе. Здесь конфигуратор начинает выделяться как особая, самостоятельная модель и развертываться параллельно с развитием синтетической теории. При этом движение конфигуратора и теории не синхронизировано. Теория может развиваться, а конфигуратор оставаться прежним, и наоборот.

Классическим примером этого может служить теория атомистических представлений. Демокрит решает ряд задач с помощью атомизма. Причем атомистика для Демокрита является средством решения математических задач, и он не вкладывал в нее тот смысл, который мы видим в ней сегодня. После того как задачи, стоявшие перед Демокритом, были решены, атомизм отошел на задний план. Затем он возродился у Гассенди в связи с новыми задачами из области естествознания. Затем атомизм принимает новый смысл у Бернулли, меняет свой смысл, попадая в химию и т. д. Причем само атомистическое представление вроде бы развивается само по себе и лишь привлекается как средство для решения различных задач. И пишутся книги о развитии атомизма вообще. Для описания такой истории я могу расположить одно конфигураторное представление над другим и смотреть, как они развиваются.

Итак, зачастую конфигуратор-модель не отбрасывается после решения тех задач, ради которых он был построен, но начинает жить самостоятельно.

§ 15. Систематизация знаний

Когда я ввожу такой гипотетический случай, что наши знания, или описания, представляют собой совокупность некоторых утверждений, то я не выдумываю из головы некоторый нереальный случай. Если я обращаюсь к математике, то здесь я сталкиваюсь с таким положением дела.

Примером может служить алгоритм расчета площади треугольного поля или алгоритм расчета площади трапецеидального поля. Они никак не связаны друг с другом. Более того, вавилоняне подсчитывали площадь круга одним способом, а египтяне — другим. И естественно, что пользоваться каждым таким знанием мы могли лишь для некоторых конкретных случаев. Если поле треугольное — мы применяем одно правило, если трапецеидальное — другое правило. Это была куча разных знаний.

У Евклида же геометрия представляет собой единую систему знания. У него есть общие понятия, системы постулатов, определений. Он движется таким образом, что у него есть жесткая связь одних положений с другими, и последние положения не могут быть получены, если не получены первые положения. Таким образом, теории типа «Начал» Евклида представляют собой не просто кучу знаний, а определенные системы знаний.

Возникает вопрос: за счет чего достигается построение систем знания? Прежде всего оказывается, что для того, чтобы построить такую систему, надо поставить особую задачу — задачу систематизации всех этих положений. И грань между египтянами и древними греками характеризуется в том числе и этим признаком. Греки поставили перед собой задачу получить единую систему. Мне неважно, в силу каких причин возникла эта задача, важно лишь то, что она была поставлена.

Второй момент: как же им удалось решить эту задачу? Это возможно тогда, когда во всем этом наборе описаний появляются дополнительные правила — правила движения по этим описаниям.

Рассмотрим простой пример. Представим, что передо мной три стерженька: А, В и С. Я сравниваю А с В. Для этого я просто прикладываю один стерженек к другому и вижу, что А больше В. Потом я прикладываю В к С и вижу, что В больше С. Мы можем сделать вывод, что, следовательно, А больше С. Но [до того как я приложил эти стерженьки А и С друг к другу,] такого вывода сделать было нельзя. Мне нужно было приложить А к С и получить благодаря этому точно такое же эмпирическое, независимое от других высказывание, что А больше С.

Сейчас мы не проделываем такой эмпирической процедуры. Мы говорим, что если А больше В и В больше С, то А больше С. За счет чего это возможно? Прежде всего, за счет того, что сформулировано регулярное правило. И еще Аристотель называл такие высказывания высказываниями не по методу (то есть не по правилам), или неправильными. Другими словами, еще Аристотель не имел четко сформированного в отношении таких высказываний правила.

Я пропускаю сейчас целый ряд звеньев сложного рассуждения — они мне сейчас неважны, мне важен результат — что над системой утверждений надстраивается некоторая система правил. Благодаря этой системе правил утверждения оказываются связанными между собой. Эти правила выступают как основание для такого перехода и как регулятив его правильности. Появление таких правил, в частности, знаменует собой появление формальной логики. Причем я имею в виду сейчас не науку о мышлении, а [формальную логику] как систему правил, управляющих нашим рассуждением. Аристотель сформировал некоторые из этих правил, стоики ввели другие правила.

Мне сейчас опять-таки важно только то, как появляются связи между утверждениями. Анализ «Начал» Евклида показал, что первым основанием для перехода от одних утверждений к другим является оперирование с объектом.

Скажем, мы имеем квадрат и формулу площади квадрата. Теперь мы хотим посчитать площадь треугольника. Для этого мы треугольник сводим к квадрату, то есть представляем его как половину площади квадрата. Точно так же решалась проблема квадратуры круга. Мы имеем круг, и для того чтобы узнать его площадь, мы сводим его каким-то образом к квадрату. Если мы это сделаем, то мы тем самым на основании этой чисто содержательной процедуры устанавливаем отношение между площадью квадрата и площадью треугольника или площадью квадрата и площадью круга.

И как раз в геометрии Евклида мы видим сведение одних чертежных фигур к другим чертежным фигурам. И вот это сведение одних объектных фигур к другим объектным фигурам дает основание для связывания утверждений об их свойствах. Что же делает Гильберт[65] и что отчасти начали делать другие? Он убрал эти объекты, но вместо них ввел систему правил.

Итак, связи между утверждениями были основаны первоначально на связях между объектами. Сейчас это объектное основание убрано, но зато вверху введена система формальных правил — логических и математических, за которые «подвешиваются» эти описания и наборы утверждений.

И теперь на вопрос, что такое формальная теория и что такое формализация, я могу ответить следующим образом: проблема формализации теории и превращение ее в формальную теорию есть проблема устранения объектов и их преобразований, на которые опираются связи между утверждениями, и как бы «подвешивание» этой системы описаний или утверждений за определенные правила сверху. Можно спросить: зачем это нужно? Это нужно для того, чтобы можно было передать работу машине или вообще не ломать голову при работе. Дело в том, что все связи, которые устанавливаются по формальным правилам, очень легки. Так, часто говорят, что геометрия — трудная наука, а алгебра — очень легкая. Но посмотрим, чем они отличаются друг от друга.

Дело в том, что в школьной геометрии система объектов еще не убрана. В ней существует гигантская работа преобразований объектов. Вам дают пирамиду, там нужно провести секущие, увидеть какие-то другие определенные фигуры, сопоставить их между собой и т. д. А в формальной системе дело обстоит гораздо проще: там есть небольшие связки и четкие правила оперирования с ними. Именно это и есть проблема формализации, или образования формальной теории и оперативных систем.

Например, египтяне не умели делить. У них была очень сложная процедура деления сначала на 2, а потом сведение к любому другому делению. Но когда начинаешь задумываться над этой процедурой, то начинает казаться, что они были во много раз умнее, чем современные люди. Насколько сложные вещи они выдумали и насколько сложна была работа с ними!

А сейчас мы строим некоторую систему, скажем, табличную систему, когда вы вычитаете одно трехзначное число из другого или делите одно число на другое, то вы имеете очень простую систему действий по разрядам. Фактически все наши действия ограничиваются первой десяткой чисел, а дальше уже идет поразрядное оперирование. Это уже другой тип формализованной системы, другой тип формализации. Если в первой оперирование с объектами мы заменяем системой правил, то здесь мы все сводим к исходной таблице. У вас есть таблица для первых десяти чисел, а кроме этого, существуют очень простые правила сведения любой задачи к этой таблице.

Можно привести примеры и других формальных систем, например из химии. Химик пишет в определенных формулах два исходных вещества, ставит знак равенства и после этого, не анализируя самой объектной реакции, записывает результат. При этом он пользуется так называемой «таблицей активности». Таким образом, определенный символический аппарат плюс таблица активности и составляют для химика определенную оперативную систему, или формальную систему.

Для того чтобы обобщить это понятие — «формальная система», мы будем пользоваться в дальнейшем понятием «оперативная система», то есть все такие [системы], не опирающиеся на объекты и их преобразования, мы будем называть «оперативными системами». Оперативная система — это система знаков, связанных между собой не через связи объектов и их содержаний, а непосредственно, как бы в одной плоскости. В этом случае сами знаки выступают как объекты оперативной системы.

Оперативные системы бывают разные по степени своей формализации: бывают оперативные системы в виде таблиц, бывают формализованные оперативные системы, то есть имеющие свой метаязык, и т. д. Фактически эти оперативные системы и развертываются в так называемые «математики». Эти формальные математики входят в тело научной теории. Нам это важно сейчас понять, для того чтобы решить те вопросы, которые будут обсуждаться дальше.

В частности, мы будем обсуждать вопрос: какое место в теле современной логики занимает математическая логика, которая включает в себя такие системы, как исчисление высказываний, исчисление классов, исчисление предикатов и т. д.? Сейчас, обсуждая структуру научной теории, важно понять, что есть две линии развертывания научной теории: одна линия, связанная с понятием конфигуратора, онтологических представлений, и другая линия, где описания превращаются в некоторые оперативные системы, формализация этих описаний. Математическая логика, по-видимому, представляет собой последнюю ветвь развития логики. Это — ветвь, которая пошла по линии создания оперативных систем.

§ 16. [Общая схема развития научной теории][66]

Здесь мы должны нарисовать общую схему того, что у нас получилось[67]. Мы должны сначала нарисовать область объекта, затем разместить где-то эмпирический материал, то есть систему проявлений этого объекта. На основе этого эмпирического материала возникают описания, а описания превращаются в оперативные системы. На основе эмпирического материала вырабатывается также некоторая онтологическая картина. Тем самым мной очерчена первая область. Вслед за ней возникает такая же вторая, третья область, тоже содержащие все эти элементы.

Когда все это появилось, то ставится вопрос о создании конфигуратора-модели. Он создается как средство синтеза всех этих трех представлений. На основе этого конфигуратора-модели появляется конфигуратор-алгоритм. Все эти три области на новом этапе движения выступают как эмпирический материал, и строится новое описание с новой математикой. После того как будут построены 3–4 такие новые области, снова строится конфигуратор-модель, и цикл повторяется.

§ 17. Задачи и проблемы

Я утверждаю, что весь этот механизм привязан к некоторой практической области, к тому, что мы раньше называли «практикой», «искусством» и т. д., через некоторые проблемы и задачи. Таким образом, рядом мы должны теперь нарисовать блок проблем и задач, который, по сути дела, детерминирует весь этот механизм движения.

Мы пока не будем обсуждать, что такое проблемы и задачи. Нам важно пока зафиксировать, что они есть и что они тоже входят в тело теории. Обсуждать же подробно, что такое задача, мы будем специально на примере логических задач, потому что другие задачи нас интересуют гораздо меньше.

§ 18. Несколько замечаний по поводу метода нашего собственного движения

Первое. Обратите внимание на наши исходные блок-схемы (см. рис. 1, рис. 2). Мы используем их в качестве изображений собственной работы.

Второе. Мы рассмотрели продукты деятельности, то есть знания разного рода, онтологические картины, объект. Мы рассмотрели объектные и продуктивные стороны деятельности, то есть объекты и продукты деятельности, а не сами процессы [деятельности].

Третье. Я не анализирую никакого материала. То, что я привожу, это только иллюстрации.

Четвертое. Я не занимался систематическим выведением, а лишь вводил язык и основные блоки. Это, как известно, не является систематическим выведением. Надо добавить, что я не рассматривал науку или мышление в развитии. Я дал лишь набор основных понятий, которыми нам придется пользоваться. Это не является предметом нашего изучения.

Пятое. Формальная структура науки, или тело науки, было представлено как некоторый «организм» или «машина», то есть меня не интересовало содержание. Так, например, я говорил «эмпирический материал». Какой эмпирический материал? Разный. То же самое об объектах и т. д. Но теперь, с помощью введенного аппарата понятий, я буду анализировать то или иное конкретное содержание: физику, химию и т. д.

Шестое, которое непосредственно вытекает из пятого. Все те понятия и различения, которые мы сейчас ввели, будут выступать как средства ответа на вопрос: каковы функции и структура науки логики? Проблема функций и структуры науки логики будет предметом следующей лекции, а пока что мы говорили об основных элементах науки.

— Можно ли понять то, что вы нам сейчас рассказывали, как введение в логику?

Нет, это было введение во введение в логику. И то, что оно такое большое, — это вас не должно пугать.

Я приведу аналогию со строительством американских подводных лодок. Когда была поставлена задача начать такое строительство, то выяснилось, что предварительно нужно проанализировать систему условий построения больших систем такого рода. Этот анализ занял 3–4 года, и в результате получили так называемую систему PERT[68]. Эта система разрослась в настоящее время до очень больших размеров, где сами подводные атомные лодки давно потерялись. И надо сказать, что построение этой системы является гораздо более полезным для человечества, нежели те атомные подводные лодки, ради которых начиналось все дело.

Лекция третья. Структура науки логики

Мы начинаем вторую главу нашего курса, которая должна быть озаглавлена «Структура науки логики».

Небольшое техническое замечание. В том, что я сегодня буду рассказывать, главным является не то, что я говорю, а то, как я это буду делать. При этом мы все время будем менять предметы рассмотрения.

Мы будем говорить о науке логике, то есть перед нами будет логика, и мы будем смотреть на нее как-то со стороны. Потом сразу же нам придется обсуждать вопрос, как мы говорим о логике, то есть предметом рассмотрения станем мы сами, глядящие на логику. Такая смена предмета создает большие трудности. Поэтому я в соответствующих местах буду делать специальные замечания: у меня будут просто параграфы, когда мы смотрим на логику, будут параграфы со звездочкой, когда мы глядим на самих себя, смотрящих на логику, и, наконец, будут параграфы с двумя звездочками, когда мы поднимаемся еще выше и смотрим на все это вместе.

§ 1. [Проблемы анализа системы науки логики]

Когда мы приступаем к нашей работе, то мы имеем налицо обширную и разветвленную систему науки логики. Мы глядим на нее и видим массу книг разного характера: их много, и самых различных. Они называются по-разному. В одних употребляется математический аппарат, в других — нет. И мы видим, что кругом идут непрерывные споры: одни утверждают, что конструктивная математика входит в раздел логики, а другие — что нет.

Если мы обратимся к статье А. А. Ветрова в «Вопросах философии»[69], где обсуждается вопрос о предмете математической логики, то более половины статьи занято выделением большого числа (по-моему, около пятнадцати) блоков, которые, по мнению Ветрова, входят в совокупный предмет математической логики. С Ветровым можно не согласиться, и кто-то станет его критиковать, что не эти, а другие блоки входят в тело математической логики. Но во всех случаях число этих блоков будет большим. А ведь речь идет только о предмете математической логики. Если же учитывать диалектическую логику, традиционную логику, то число блоков значительно увеличится. Нам, по-видимому, придется во всем этом разобраться.

Таким образом, тело науки логики выступает сейчас перед нами очень дифференцированным и расчлененным. Это — соединение разнородных образований, и совершенно непонятно, как во всем этом разобраться. Обычно те дискуссии, которые идут сейчас по предмету и структуре логики, имеют следующую форму… Один говорит: «Я думаю, что предмет логики такой…» Другой товарищ утверждает: «А я думаю, что предмет логики другой…» — и дает свое перечисление. Спор между ними заключается в том, что один монотонно твердит свое, а другой (так же монотонно) — другое. Это — типичный спор гуманитариев.

Как известно, когда между математиками возникает спор, то они садятся за стол и вычисляют. Гуманитарии же ограничиваются словесной перепалкой. Возникает вопрос: почему так происходит? По-видимому, в решении этого вопроса — в разбивке логики на элементы, в установлении связей между этими элементами и т. д. — не существует какого-то разработанного метода. У математиков всегда есть точный метод решения, и поэтому свою проблему они всегда могут превратить в задачу. Затем в решении этой задачи используется точно известный метод и получается вполне определенный, утвердительный или отрицательный, ответ. В логике же не существует, по-видимому, процедуры выяснения, что такое предмет науки, в частности, предмет математической логики, диалектической логики и т. д.

Итак, перед нами есть проблема — многообразие разнородных элементов логики, и мы должны разобраться в этом многообразии. Но для того чтобы в нем разобраться, нам нужен определенный метод. И мы должны предварительно обсудить, каким же образом мы будем во всем этом разбираться.

Таким образом, проблема номер один — разобраться в теле науки логики — расщепляется на две проблемы. И номером один становится фактически уже другая проблема: выяснение метода решения первоначально поставленной задачи. Мы должны построить этот метод. И лишь после этого мы будем решать проблему номер два, то есть мы будем осуществлять анализ предмета науки логики.

Теперь я должен поставить первую звездочку: я сказал вам что-то, а теперь отхожу в сторону и начинаю глядеть на то, что я вам сказал.

Такое членение проблем является абсолютно общим процессом, типичным и характерным для любой научной работы. Если перед нами возникает некоторая проблема, то дело начинается не с ее решения. Сначала начинает развертываться мощный аппарат самообслуживания: работа идет как бы «на холостом ходу», поскольку мы разрабатываем средства для процесса решения нашей проблемы.

Когда мы будем заниматься анализом тела науки, в том числе и логики, то мы увидим следующее: возникает какая-то задача, ее попробовали решать, при этом столкнулись с некоторыми затруднениями. После этого сразу шагают вверх и начинают работать в областях, которые являются обслуживающими по отношению к нашим первым областям. В этих более высоких областях возникают свои проблемы и задачи, и мы снова вынуждены идти вверх. Движение идет все выше, и нередко оно вообще не возвращается вниз, к решению исходных задач. (Вы, кстати, увидите, что в формальной логике произошла эта странная штука.)

Итак, мы должны проанализировать тело науки логики, а для того чтобы решить эту задачу, мы должны создать метод такого анализа.

§ 2. [Общие представления о науке, предмет логики и анализ тела логики]

На прошлых лекциях мы с вами обсуждали вопрос о структуре науки. Первое, что мы должны теперь обсудить, — это способы использования уже полученных данных, полученного материала в решении нашей задачи. Чем будут являться для нас эти понятия, которые мы назвали «элементами науки»? Они выступят в двоякой функции: они будут задавать тот материал и тот предмет, на базе которого формируется наша область — логика и методология науки.

Таким образом, имеется тело науки, в связи с некоторыми задачами и проблемами которой возникает как обслуживающий ее аппарат и как обслуживающая ее система [для решения этих] проблем и задач методология логики. Поэтому наука и все перечисленные нами ее элементы будут определять, что получится в логике и методологии, поскольку это будет наука о науке. И все расчленения, которые мы ввели, будут задавать различные блоки (разделы) науки логики. Сколько у нас здесь различных частей, столько у нас будет различных знаний в логике.

Но выделенные нами понятия будут выступать еще и в другой роли: сама логика — тоже наука, и она должна подчиняться той общей структуре [науки], которую мы наметили выше. В некотором смысле понятия, намеченные нами выше, будут шаблонными, трафаретными, и по ним мы будем анализировать саму логику. Поэтому здесь вторично будут использоваться те же самые понятия, и мы будем все время смотреть, удовлетворяет ли построенное нами изображение логики этим понятиям. Таким образом, введенные нами выше понятия будут выступать не только в функции предмета, но и в функции метода.

Эти понятия нам уже заранее «подсказали», какие части и какие составляющие должны быть в теле науки логики. Мы, например, знаем, что там должен быть особый объект, особый предмет, особая система теоретического описания, должна быть онтологическая картина. Все это должно быть в логике и должно особым образом соотноситься [друг с другом] — так, как это было выяснено на прошлых лекциях.

Таким образом, еще не приступая к нашей непосредственной задаче построить систему логики, мы уже очень много о ней знали, поскольку мы сказали эту фразу: «логика — наука». Следовательно, мы опрокидываем на логику все те расчленения, которые у нас имеются относительно науки вообще. Это особое, методологическое отношение. Таким образом, мы имеем шаблон науки вообще, ее общую структуру. Следовательно, мы имеем схему и структуру и науки логики. И мы этим будем пользоваться как методом исследования. Следовательно, в первом пункте нашего второго параграфа мы должны написать: «общие представления о науке как задающей предмет логики», а в пункте втором — «общее представление о науке как общая схема при анализе тела логики».

Вопрос (неразборчиво).

Сейчас мы обсуждаем состав блока «метод». Мы поставили проблему. Теперь мы обсуждаем метод. В самом методе будет много разных подразделений. В первом пункте — первая функция наших общих знаний о структуре науки. Во втором пункте — вторая функция, в которой схема науки вообще задает нам представление о том, что мы должны в конечном счете получить. Мы должны так развернуть тело науки логики, чтобы в результате получилось образование, соответствующее основным представлениям о науке. Другими словами, мы во многом сейчас складываем представление о продукте нашей работы.

Мы знаем, над чем будет развиваться логика, что будет «питательным материалом» для ее формирования. Это же относится к науке вообще. И здесь наши «трафареты», наши схемы представления науки вообще выступают в разных функциях: с одной стороны, это представление о продукте, а с другой стороны, мы будем задавать те или иные науки, например, физику, биологию. И затем будем смотреть, каким образом логика вытекает из физических, биологических и других проблем.

Вопрос (неразборчиво).

Дело в том, что люди до сих пор не умеют этого изображать. Владимир Лефевр занимается сейчас разработкой метода рефлекcивных игр[70]. Что это такое?

Вы уже могли заметить, что я все время занят двумя работами… Мы что-то сделали и в это время были полностью заняты этой работой. Например, мы смотрели на доску и были полностью этим заняты. Затем, проделав эту paботу и оставив некоторые ее «следы», начинаем на все это смотреть со стороны. А затем еще раз — с другой стороны. Это и есть метод рефлексии. И более того, оказывается, что все результаты человечество получает за счет этого [рефлексивного] движения: основные узлы развития характеризуются именно сменой позиций. Это имеет массу практических приложений.

Сейчас разрабатывается теория игр, где две воюющие стороны рассматриваются как выбирающие наиболее рациональный результат с точки зрения объекта. Имеется некоторый плацдарм, где они воюют: они смотрят, как расположены силы, как организован подвоз [боеприпасов и т. д.]. При этом почти никогда не учитывается то, что думает другая воюющая сторона. А можно построить (и это сейчас разрабатывается) особые схемы — не только того, что есть [на плацдарме], но и того, что другой думает по поводу всей этой картины. Х в своих действиях должен учесть и то, и другое. Но Y в этот момент тоже думает, и не просто думает о том, что собой представляет плацдарм, а думает о том, что думает X и, более того, что думает X по поводу того, что думает Y. А Y может учесть и рефлексию второго порядка: что думает Y сам по себе, что Y думает о том, что X думает по этому поводу, и что Y из всего этого будет думать, учитывая свое понимание думания [всего этого]. Такой метод имеет большое практическое приложение в других областях. Но они пока еще разрабатываются. Поэтому когда вы задаете мне вопрос, как это все происходит, то я, может быть, и чувствую [как вам ответить], но разобраться в этом довольно трудно.

Итак, какую-то часть нашего метода, достаточную для работы, мы получили. Давайте представим себе, как бы мы начали работать, решая нашу проблему. Мы имеем общее представление о науке, мы знаем, что здесь должно быть. Этого достаточно? Как мы будем двигаться? У нас имеется многообразие [представлений о] логике, с которого мы начали, то есть все книги по обоснованию математики, математической логики и т. д. И имеется схема науки вообще.

То, что сейчас обсуждалось, ставит перед нами одну из основных проблем логики. Да, действительно, мы все люди и стоим здесь и сейчас; нам нужно четко разделить разные рефлективные планы: кто что думает. И необходимо здесь разделить объективный и субъективный планы мышления.

У вас есть некоторое представление о логике, которое находится в вашей голове. Но оно есть представление и о чем-то объективно существующем. И только это вас, по-видимому, интересует. Таким образом, у нас есть ваше отношение о логике. Но эти знания нельзя рассматривать как наши знания, а их нужно рассматривать как ваши знания о логике. А когда мы их начнем обсуждать, то мы можем обсуждать их в двух планах… Я могу говорить, что ваши представления есть логика, то есть я буду брать содержание этого…

Предположим, вам читают лекцию, вам что-то сообщают. При этом о чем вы думаете? О мыслях вашего лектора или о том, о чем он рассказывает? Эти два момента нужно сейчас разделить. С одной стороны, мы можем рассматривать [сообщение лектора] как точное выражение содержания, а с другой стороны, это можно рассматривать как мысли Иванова, Петрова и т. д. Сейчас, когда я спрашиваю об этом, я двигаюсь в плане содержания.

Итак, перед вами стоит задача: есть тело логики, оно каким-то образом представлено в вашей голове, и если мы будем с вами работать вместе, то вы будете работать своей головой, опираясь на ваши знания о логике. Это ваше знание я проецирую на объект и в нем «вырезаю» все, что вы знаете об объекте. И мы будем работать не с тем, как вы думаете, а с тем, про что вы думаете.

Таким образом, мы имеем тело логики и наши представления о ней, которые немного сходятся, немного расходятся, но они все спроецированы на логику и образуют там некоторую картину, в которой нам и нужно разобраться, то есть составить какую-то жесткую структуру и выяснить, что от чего зависит. У нас для этого имеется схема науки вообще. Что мы теперь должны делать?

Первая проблема, которая здесь возникает, — проблема исторического развития. В нашем эмпирическом материале фактически имеются две системы: система ныне функционирующей живой логики и вместе с ней все отжившие ее куски, которые породили то, что сейчас работает. Они тоже здесь остались.

Например, имеются «Аналитики» Аристотеля. Они перерабатываются, излагаются на современном языке более кратко. И имеются, например, две книжки вроде бы про одно и то же… И из классической аристотелевской логики выросли современные исчисления математической логики. Они заменяют классическую логику или нет? А существуют они все вместе. И поэтому перед нами возникает гигантская проблема (третий пункт в нашем параграфе): разбор эмпирического материала, разделение современной логики и истории логики. Потому что если вы будете просто разбирать и разносить в блоки все, что есть, то у вас в одном блоке получится много разных образований, причем не одинаковых, а именно разных. Например, те же «Аналитики» Аристотеля и учебник логики В. Ф. Асмуса[71]. Это одно и то же или разное?

И фактически, когда я говорю, что мы строим тело науки или cхeму науки логики, то вы меня должны спросить: а какую схему науки вы строите — логическую, то есть современного состояния, или историческую, то есть историю науки логики? Поэтому мало сказать, что мы хотим разобраться в этом теле, надо уточнить эту проблему, а именно: какую структуру мы хотим построить? Это проблема, которая подробно обсуждается в книжке Б. А. Грушина «Очерки логики исторического исследования»[72].

Таким образом, наша задача разделилась на две разные задачи, и они определяют методы, по которым мы в дальнейшем можем и будем двигаться. Теперь предположим, что мы выбрали первую задачу, то есть хотим разобраться в современном состоянии логики. Как мы это будем делать? И оказывается при этом, что представления о том, какой должна быть логика, еще недостаточно для работы. Это задает нам только то, какой продукт и в каком виде мы можем получить. Но кроме того, нужны правила нашей собственной работы: какую последовательность операций и процедур мы должны осуществить, чтобы получить этот продукт?

Представим себе, как работает инженер. Предположим, ему нужно сконструировать машину. Ему задается система требований к этой машине. Дальше он начинает комбинировать различные виды машин. Он фактически имеет некоторые правила, как это все надо делать. Наконец, он должен знать, на каком материале он должен работать.

Что с этой точки зрения мы уже получили? Мы имеем требования к логике. И наверное, это еще не все. Мы знаем только, что она должна удовлетворять нашим понятиям о науке вообще. А кроме того, мы должны знать, как мы ее должны строить. И ответ на вопрос, какую мы систему будем строить — логическую или историческую, — тоже дает некоторые дополнительные требования к этой «машине». Но вместе с тем нам это задает и некоторые процедуры, потому что мы сразу же задаем вопрос: а каким образом строятся системы, структуры исторически развивающегося целого? Поэтому мы должны здесь искать [соответствующий] «раздел», [в котором ставится вопрос о том,] как описывать сложные системы такого типа.

Книжка Грушина, на которую я ссылался, выступает здесь в качестве примера такого методического пособия. Это то, чем мы можем воспользоваться при решении нашей задачи. В частности, там рассматривался следующий вопрос: как строить структурную схему исторически развивающегося объекта?

Логика исторически развивалась — это ни у кого не вызывает сомнения. Когда мы переходим к анализу исторически развивающихся систем, то мы пользуемся методом, который был назван «методом восхождения от абстрактного к конкретному»[73]. Мы не можем сразу построить это целое и начинаем строить его по кусочкам. Но строим мы его особым образом, который внешне напоминает «мусорную корзинку», а именно: мы выделяем какой-то кусочек, называемый «клеточкой», и даем первое представление этой структурной системы, охватывая, с одной стороны, все в целом, а с другой стороны — ее маленькие элементы.

Например, у К. Маркса метод построения «Капитала» точно такой же. Он берет отношение «товар — товар». Что такое это отношение? Это та форма, в которой дальше будут существовать все отношения [буржуазного общества], то есть все буржуазное общество может быть представлено как [система отношений] обмена товаров на товары. С другой стороны, все поле деятельности в буржуазном обществе может быть представлено как множество схем «товар — товар». Таким образом, происходит одновременно исследование и структуры в целом, и ее маленьких элементов. Дальше Маркс строит более развитую картину: «товар — деньги — товар». Потом он вводит рабочую силу как товар. Так система [представлений] разрастается, и мы постепенным путем доходим до изображения целого.

Таким образом и мы строили эту «мусорную корзинку»: сначала ее нижний кусочек, затем следующий и т. д. Но мы все эти кусочки подтягиваем постепенно вверх. И поэтому то же самое движение можно представить в плоскости верхнего среза [всего этого движения]: эти кусочки как бы все собрались в плоскую систему. Это классическая проблема логического и исторического, или проблема восхождения от абстрактного к конкретному. В конце 40-х — начале 50-х годов это была единственная серьезная тема, которой можно было заниматься, и ею занимались Э. В. Ильенков, А. А. Зиновьев, Б. А. Грушин и другие.

Мы с вами тоже, в разборе тела логики, будем пользоваться этим методом. Мы начнем с такой постановки вопроса: какой может быть простейшая система логики? Нарисуем ее. Мы будем предполагать, что, с одной стороны, этот кусочек существует в современной логике, а с другой стороны, это было то, из чего потом все возникло. А затем поставим вопрос: что из этого могло получиться, когда возникали новые проблемы? Мы построим другую, более сложную систему, учитывая этот первый кусочек и другие вокруг него. И снова спроецируем на верхний уровень и т. д. И в итоге всего этого движения мы должны будем получить тело современной логики.

Итак, мы имеем дело с исторически развивающимся целым. Мы хотим построить картину современного состояния логики, а не ее истории. Но при этом мы пользуемся особым методом, который мы будем называть псевдогенетическим методом. Мы строим сначала такое изображение, которое охватывает лишь небольшую часть современной логики. Но мы выбираем эту часть таким образом, чтобы, по нашим предположениям, это была исторически первая часть, то есть та, которая появилась первой в системе логики и из которой развилось все остальное. Выбрав такую исторически первую часть, мы затем особым образом, путем особых процедур, привлечем новую часть современной логики. И мы будем выбирать таким образом все те части, которые появились в процессе развития логики на основе первых, и так далее, пока не получим современную систему логики [в целом].

Следующий пункт во втором параграфе. Мы таким путем не будем изображать историю развития логики. Это метод построения системы современного целого [логики]. Он не должен следовать за историей, не должен ориентироваться на эмпирические данные истории. Это некоторый дедуктивный метод. Но вместе с тем это такое описание, которое расчленяет тело современной логики на такие части, которые относятся друг к другу как исторически независимые и как исторически зависимые. Когда мы будем вводить первое изображение логики, мы будем говорить как бы о происхождении логики.

Итак, введение первого изображения системы логики должно быть вместе с тем как бы объяснением ее происхождения. Таким образом, мы перешли к проблеме происхождения.

§ 3. Происхождение проблем и задач логики

В этом параграфе мы с вами должны ввести, может быть, даже основную часть, которая определит понимание всего дальнейшего материала. Речь идет о тех проблемах, которые решает логика.

На первой лекции я говорил, что это, наверное, самая трудная часть, потому что современный логик вынужден работать в сфере [других] наук не для себя. Поэтому технических и практических приложений логики очень мало.

Чтобы работать в сфере науки, надо уметь увидеть проблему, сформулировать ее и найти средства ее решения. Где увидеть? Увидеть в теле других наук. Непонимание этого момента и неумение осуществить эту работу приводит к тому, что сейчас философы, и в частности логики, поставив перед собой задачу заниматься методологией науки, начинают работать точно так же, как работают физики, химики и т. д. Они двигаются в этих науках, берут проблемы этих наук и начинают их обсуждать на основе своих средств. Вполне естественно, что из этого ничего не получается. Прежде всего потому, что они не владеют специальными средствами, которые предназначены для решения физических, химических и других задач, и не могут выделить свои проблемы.

Мы сейчас должны именно этим и заниматься: [мы должны рассмотреть,] каким образом выделяются специфически логические проблемы. Для этого мы сначала должны задать некоторую науку, движение в ней, или научную работу. Потом мы должны выделить в этой науке и в движении в ней некоторые ситуации, которые требуют появления логики [как таковой], и должны проанализировать эти ситуации. Таких ситуаций бывает довольно много.

Я рассмотрю одну ситуацию, но я буду ее рассматривать как модель всех других подобных ситуаций. Это ситуация антиномий, или, как называли ее древние, ситуация апорий, парадоксов; иногда ее называют ситуацией логического противоречия[74].

В теле некоторой науки решаются какие-то задачи. Конкретный исследователь должен получить специальное знание [о каком-то объекте]. У него есть проблема, поставленная относительно этого объекта, и у него есть набор некоторых средств, которыми он пользуется. Он начинает эту проблему решать, строить некоторую процедуру с тем, чтобы получить это специальное знание. В процессе решения оказывается, что он либо не может этого сделать, либо может, но тогда получаются такие знания, которые исключают друг друга.

Например, проблема, которую обсуждали 2200 лет назад. Имеется натуральный ряд чисел и их «полных квадратов»:

Дальше начинаем смотреть: на первые два числа приходится один квадрат, на следующие четыре — два квадрата, на следующие два числа — ни одного. Чем дальше мы движемся в ряду натуральных чисел, тем меньше будет количество полных квадратов относительно всех чисел. Отсюда делается вывод: число полных квадратов в натуральном ряду чисел меньше, чем число всех натуральных чисел. Вызывает ли это сомнение? Вызывает. По каким основаниям? Говорят, что так нельзя говорить о бесконечности, а именно нельзя говорить: «больше», «меньше», «равно»…

А сейчас говорят о «мощности» ряда чисел. Это понятие вводит Кантор в конце XIX века. Предположим сейчас, что мы еще не знаем этого понятия, предложенного Кантором, то есть не знаем, что относительно бесконечного ряда чисел нельзя употреблять понятия «больше», «меньше», «равно». У нас есть определенный набор средств, и мы должны решать задачу теми средствами, которые у нас есть. И с точки зрения тогдашних представлений проведенное мной выше рассуждение не вызывает никаких сомнений. И следовательно, число полных квадратов в натуральном ряду меньше, чем число всех натуральных чисел.

Теперь рассмотрим другую процедуру, по которой мы поставим в соответствие каждому числу натурального ряда его квадрат:

Где-то, при продолжении этого процесса, может так получиться, что мы не сможем поставить натуральному числу в соответствие его полный квадрат? Такого быть не может. Поэтому мы говорим, что число полных квадратов не меньше числа натуральных чисел.

Таким образом, объектом у нас является натуральный ряд чисел, в средства попадают понятия «больше», «меньше», «равно». Мы задаем одну процедуру — получаем результат: «А меньше, чем В». Применяем другую процедуру — и получаем, что «А равно В». Таким образом, относительно одного и того же объекта мы получили два взаимно исключающих друг друга высказывания. Оба высказывания в равной мере правильны. Мы проверяем одно, проверяем другое, нигде не можем найти ошибку. Даже если мы встанем на современную точку зрения, мы не сможем предпочесть одно утверждение другому. С современной точки зрения, понятия «больше», «меньше», «равно» нельзя употреблять для сравнения бесконечных рядов чисел. Поэтому эти два высказывания одинаково ложны.

Это типичная ситуация антиномии. Но не думайте, что она связана с бесконечностью, что бесконечность — это такая «мистическая» вещь, с которой все время возникают неприятности. Дело совсем не в этом.

Я вам приведу другой пример — из физики. Имеется понятие движения, понятие скорости движения v. Имеются процедуры измерения пути s и времени t. Есть способ подсчета скорости: скорость определяется через формулу v = s/t. С этими средствами начинают исследовать движение свободного падения тела.

Этим занимался еще Аристотель, а затем Галилей. Галилей пытался вычислить скорость свободно падающего тела. Для этого ему нужно было измерить путь и измерить время. Но так как достаточно точных способов измерения не было, то ему необходимо было замедлить это движение. Интересно, каким образом он это сделал: у него стояло большое корыто с водой, в нем была дырка, которая затыкалась пальцем; где-то стояли весы, на них стояла чашечка; он держал в руке шарик и затыкал пальцем дырку в корыте; затем он отпускал шарик [в свободное падение вниз] и отпускал палец. Потом он взвешивал воду и определял таким образом время.

Кстати, это очень распространенный способ. Так, например, Архимед решал задачу подсчета площади, ограниченной кривой. Для того чтобы ее измерить, нужно было сравнить ее с квадратом. Тогда он вырезал из [какого-то материала] фигуру, ограниченную этой кривой, вырезал [из такого же материала] квадрат, взвешивал их. Таким образом он получал ответ: отношение площади этой фигуры к площади квадрата. Найдя такое отношение, он затем искал формулу, которая обосновывала бы это отношение.

Но у Галилея при взвешивании воды получались большие ошибки, и ему было необходимо замедлить движение. Каким образом это можно сделать? Можно пускать шарик не по вертикальной линии, а по наклонной. Но если он пустит шарик по наклонной, то он будет изучать движение шарика по наклонной, а ему нужно изучать движение шарика по вертикальной[75].

Рис. 14

Проблему можно решить, сопоставив движение по вертикали с движением по наклонной. Поэтому Галилей начинает изучать и то, и другое движение. Спрашивается: когда шарик пройдет весь путь по наклонной? И где будет находиться шарик, движущийся по наклонной, когда шарик, движущийся по вертикали, достигнет конца? Оказывается, он будет находиться [в точке D].

Время [движения шарика по наклонной до точки D] t₁ равно времени [движения шарика по вертикали до точки B] t₂. Шарики прошли за это время пути l₁ и l₂ [соответственно]. Когда мы начинаем их сравнивать, то обнаруживается, что путь по наклонной значительно меньше пути по вертикали. Поэтому когда Галилей начинает рассчитывать скорости, то он получает, что [скорость движения шарика по наклонной] v₁ не равна [скорости движения шарика по вертикали] v₂, так как времена одинаковые, а пути разные. Кроме того, он знает закон сохранения движения, поэтому знает, что шарик, движущийся по наклонной, и шарик, движущийся по вертикали, будут в конце иметь одинаковое количество движений. Оказывается, что если мы измерим этот путь и затраченное на его прохождение время, то скорости получаются одинаковые.

Таким образом, мы получили противоречие: скорости двух шариков одинаковы и скорости двух шариков неодинаковы.

Конечно, сейчас мы знаем, что это движение шариков равноускоренное. А мы применяли для подсчета их скорости формулы для равномерных движений. Но в том-то все и дело, что понятие равноускоренного движения появилось как paз в результате этой антиномии. Тогда было просто понятие скорости, и никто не различал равномерного или неравномерного движения. А почему так получается? Оказывается, что сама процедура измерения пути и времени превращает любое движение в равномерное.

Представьте себе, что мы измеряем данный кусочек пути и время, за которое шарик его прошел. Тогда мы говорим, что скорость на этом отрезке равна v = s/t. Но вначале он мог двигаться с одной скоростью, а потом с другой скоростью. Поэтому для того, чтобы выяснить, какая была скорость в действительности [на всем этом пути], надо применять особую процедуру членения.

Интересно, что Галилей, введя все эти различения, изменил и само понятие скорости равномерного движения. Он сказал, что равномерным называется движение, которое имеет постоянную скорость на любом отрезке, каким бы малым он ни был. Раньше равномерным движением называли движение, скорость которого остается постоянной на всем отрезке. Он же изменил понятие равномерного движения — благодаря тому, что ввел понятие скорости в точке.

Я привел этот пример для того, чтобы показать, что та антиномия, которую мы разобрали выше, возникает не потому, что мы имеем дело с понятием бесконечности. Антиномия возникает в самых различных областях науки. Более подробно я об этом написал в статье «О некоторых моментах в развитии понятий» в «Вопросах философии»[76].

Таким образом, имеется некоторый объект, имеются некоторые средства, имеется некоторая проблема, решаемая представителем конкретной науки относительно этого объекта. На основе этих средств он строит процедуру и получает результат. Построив одну процедуру, он получил результат «А есть В»; построив другую процедуру, получил «А не есть В». Что он должен делать в этой ситуации?

Мы теперь можем сказать, что если у него сложилась такая ситуация, то нужно создавать новые средства и искать в объекте новую сторону, которая не была учтена, но которая для этой проблемы — самая главная. Значит, специалист конкретной науки должен заняться выработкой новых средств. Затем мы посмотрим, как это он делает и какими должны быть эти средства. Потому что оказывается, что именно здесь проходит водораздел между конкретными науками и логикой. И логика, по-видимому, возникает из этих проблем, то есть из необходимости выйти из ситуации противоречия.

В процессе выработки новых средств возможны два пути.

Во-первых, можно смотреть в арсенале этой же науки, какие там есть другие средства, которые подошли бы к данной задаче, к данному объекту. Если не получается [использовать эти средства], то их отбрасывают, а если получается, то начинают их применять. Если оказывается, что раньше применялись просто не те средства, которые есть в данной науке, то это одна ситуация, а если мы перебрали все средства данной науки, но результата не получили — это другая ситуация. Тогда нужно или комбинировать уже имеющиеся средства, либо начинать искать средства в других науках. Для всех этих ситуаций характерно, что решение данной задачи ничем сверху не регулируется, не управляется. Это пробы и ошибки — и надежда, что в результате этих проб что-то получится.

Другой путь, который был бы во много раз лучше: поиск необходимых средств должен регулироваться некоторыми знаниями. Предположим, я бы выбирал не любые средства, а знал бы заранее, какая у меня ситуация разрыва и какого типа средства пригодны для нее. Другими словами, никаких средств для решения этой задачи еще нет, но известно, что такие ситуации преодолеваются путем создания определенных средств.

Значит, хорошо было бы, если бы такие знания были и регулировали поиск средств. Если начертить поиск этих средств в виде линии и обозначить кружком тот материал или те составляющие, из которых эти средства черпаются, то в одном случае все движение идет снизу и никакими знаниями не регулируется, в другом случае этот же самый процесс регулируется сверху некоторыми знаниями. Но какими знаниями? Эти знания должны быть особого рода, а именно — они должны отвечать на вопросы: какие бывают разрывы? какие бывают типы средств? какие средства комбинируются? Это знания, необычные для конкретных наук.

Теперь я постараюсь подойти к этой проблеме с несколько иной стороны.

Итак, возникла ситуация антиномии, и нужно выработать средство [для ее разрешения]. Предположим, что ученый такое средство нашел. Это значит, что он ввел некоторое новое понятие (например, понятие зависимости скорости от промежутка времени или понятие скорости в точке) и на основе этого получил уравнение для ускоренного движения. Когда он ввел эти понятия, то он эту антиномичную ситуацию «снял», она больше в науке возникнуть не может. Ученый ввел новый аппарат средств, в котором он будет работать.

Но через некоторое время возникает новая антиномия. Как она будет решаться? Либо она будет решаться по той жe самой схеме, то есть для новой антиномии будут искать новые средства, и при этом предшествующая антиномия никак не будет учитываться, либо можно как-то учесть процесс «снятия» антиномии из предшествующего опыта и выработать некоторые методические правила, как «снимать» антиномии.

Значит, в первом случае мы просто преодолеваем ситуацию антиномии, затем возникает новая антиномия — и мы к ней приходим в таком же положении, так же вооруженными, как и раньше. Однако новая антиномия есть совершенно новый цикл нашей работы. Мы из той антиномии, которую уже разрешили, в новую ничего привнести не можем, потому что там была своя антиномия по материалу, здесь — другая. Единственный продукт «снятия» первой антиномии — это новое средство, которое ее «снимает». Больше ничего мы из нее не вынесли. Поэтому к новой ситуации мы приходим с тем же самым запасом [средств], который был и в первой.

Значит, человечество непрерывно переходит от одной антиномии к другой, каждый раз вводит новые средства и каждый раз, попадая в новую ситуацию антиномии, оказывается в таком же положении, в котором оно было и 2000 лет назад. А может быть, можно двигаться иначе?

Может быть, можно проделать некоторую работу, чтобы опыт преодоления наших противоречий «снять» и создать некоторые другие регулятивы, такие, что, попадая в новую ситуацию антиномии, мы попадали бы не в то же самое положение, а заранее бы знали, в какую антиномию мы попали и как ее нужно решать.

В чем задача исследований по обоснованию математики? В частности, в том, чтобы от антиномии избавиться и чтобы в это тяжелое положение больше не попадать. А я бы сказал наоборот: антиномиям надо радоваться. И каждый раз, попадая в антиномию, говорить: следовательно, мы делаем новый шаг в развитии науки — и выходить из этого положения за счет создания новых средств. Но этому действительно можно радоваться [только в том случае], если мы будем иметь аппарат понятий по поиску этих антиномий и моментального выхода из них.

И проблема эта совершенно реальна. Мы фактически уже подошли к ней — и подошли за счет того, что изменился угол зрения. Вопрос теперь стоит так: можно ли обобщить весь наш опыт по выходу из антиномий и создать знания, показывающие, как это делать, и дающие средства быстрого выхода из антиномий? Иначе говоря: можно ли превратить выход из антиномий в особую область, в особую деятельность?

Например, сейчас стоят инженерные задачи, нужно что-то посчитать. Тогда зовут математика. Он приходит и говорит: «Мне на это нужно полторы недели; я знаю, как это делать». Раньше найти математическое решение некоторого расчета было сложной задачей, например, решение задачи на дифференцирование и интегрирование. И создание такой «скорой помощи» логики, решающей антиномию, — это сейчас реальное дело, несмотря на то что логика возникла давно, и возникла она именно как такая наука.

Мы сейчас с вами фактически обсуждаем проблему происхождения логики. Например, существует книжка В. Минто «Индуктивная и дедуктивная логика»[77]. Он там, в частности, обсуждает проблему происхождения логики. Он представляет это так… Были древние греки, они между собой много спорили. Проигрывать в споре было очень невыгодно. Спор происходил так: начинали с посылок, принятых обоими спорящими, затем один строил свое движение [в рассуждении], другой — свое, пока они не приходили к противоречию. Предположим, возник тезис и антитезис: один утверждал, что «А равно В», другой — что «А не равно В». И тогда нужно было проверить одно движение и другое движение и выбрать из них правильное.

Так что такое логика? Логика и играла роль такого арбитра, который говорил: это рассуждение ложно, а это рассуждение истинно. А для этого нужно иметь общие логические правила о том, как вообще надо рассуждать. В Древней Греции логика и решала эту задачу, и для этого ее было достаточно. А сейчас ее аппарата уже недостаточно, потому что сейчас разработано много разных рассуждений. Но логика возникла именно из этой проблемы.

Теперь мы возвращаемся к нашей исходной проблеме. Итак, в одном случае, попав в ситуацию антиномии, мы создаем новое средство. Другая ситуация появляется, когда мы должны из той же исходной позиции вырабатывать новые средства [для новой антиномии]. А можно ли создать такие знания, которые регулировали бы сам процесс выхода [из ситуации антиномии вообще]? Первый вопрос: нужно ли создавать такие средства? Наверное, нужно. И второй вопрос: а какими они должны быть? Или: а какими они могут быть?

Я сейчас перед вами поставил ту самую проблему, из которой возникает наука логика, или цикл логики методологических дисциплин. Значит, мы с вами должны объяснить, во-первых, как из такой ситуации антиномии, во-первых, возникает наука логика, во-вторых, как разрабатываются некоторые ее средства. А дальше мы должны рассмотреть, как эти выработанные средства затем применяются в подобных ситуациях.

Если вы будете работать учеными-логиками или логиками, прикладывающими эти средства к конкретным наукам, то вы как ученые и должны будете исследовать эту проблему, эту ситуацию, выяснить, какие средства нужны для ее решения, и создавать эти средства. Если вы «приложенцы», то вы должны брать имеющиеся средства и решать эти задачи на основе имеющихся средств.

Теперь будем двигаться постепенно.

Первый момент. Каким же образом сложился этот предмет и были выработаны эти средства? Значит, из этой ситуации должна возникнуть логика и методология.

Вообще, когда работает представитель конкретной науки, он все время задает вопрос: каков объект? И отвечает на него, то есть получает некоторое знание с помощью процедур. А когда мы попадаем в ситуацию антиномии, то что мы должны спрашивать? Можно по-прежнему спрашивать: каков объект — такой или такой? Но раз мы в ситуации антиномии имеем два взаимоисключающих друг друга знания, то мы можем спрашивать «каков объект?», имея в виду какой-то третий объект… Это задача специальной науки — не логической и не методологической. Логик не должен спрашивать, каков объект. Он должен ответить на другой вопрос: почему возникла ситуация антиномии? Потому что средства не подходят для решения данной задачи.

О чем мы начали говорить? Мы говорим об отношении средств к проблеме и к объекту. Но точно так же мы можем спросить: каковы процедуры, с помощью которых мы получили эти знания? Я вам с самого начала задал ситуацию антиномии при условии, что оба знания [относящиеся к одному объекту] истинны. И обращение к процедуре здесь очень важно.

Формальная аристотелева логика возникла не из ситуации антиномии, то есть выработки средств [для разрешения антиномии], а из анализа самой процедуры. И тот, кто говорит об особых процедурах рассуждения на основе готовых средств, это [представитель] традиционной логики, а не научного рассуждения. А тот, кто рассуждает о средствах и их получении, — тот попадает в логику научного исследования, причем попадает случайно, поскольку в выработанном аппарате [формальной] логики нет средств ответа на этот вопрос.

Если в ситуации антиномии представитель конкретной науки пo-прежнему смотрит на объект и ищет новые средства для ответа на вопрос, каков объект, который он исследовал, то логик или методолог начинает на все это смотреть как бы «перпендикулярно». Он спрашивает: а какими средствами ты пользовался для решения своей задачи? какие процедуры ты при этом строил? какие задачи ты решал? И тогда получается, что логик или методолог ставит вопрос не об объективном мире, которым занимается представитель конкретной науки, а вопрос о деятельности самого этого ученого, о средствах этой деятельности. Поэтому можно сказать, что логико-методологические дисциплины появляются тогда, когда ставятся особые вопросы о характере человеческой деятельности. И вообще, наверное, можно сказать, что логика и методология есть науки о деятельности, в частности, о познавательной, или мыслительной деятельности. Я считаю, что формальная логика входит в цикл логико-методологических дисциплин. Вообще, весь цикл логико-методологических дисциплин возникает тогда, когда ставится вопрос об исследовании деятельности.

Есть два направления решения проблем методологии: одно — так называемое натурфилософское. Представитель натурфилософской точки зрения говорит так: предмет методологии — это мир природы. И в этом смысле философ и логик в своей позиции ничем не отличаются от представителя конкретных наук. Физик занимается физическими процессами. И методолог тоже должен заниматься физическими процессами. Только физик исследует [природу] экспериментально на основе некоторых математических методов, а методолог анализирует ее в общем. Вторая позиция — гносеологическая: предмет методологии и логики принципиально иной; логик или методолог занимается не физическими процессами, а деятельностью. Это особый предмет со своими особыми методами.

Значит, если взять широко, то мы с вами затвердили, что это наука о деятельности. А что такое деятельность? Вот я изобразил деятельность представителя конкретной науки: «проблема», «объект», «процедуры», «средства», «продукт» (см. рис. 7).

Если я говорю, что логик или методолог смотрят на это и делают это предметом своих исследований, то я должен обвести все пять блоков одной линией и сказать, что он смотрит на все это в целом. Но тогда, когда я буду все это расшифровывать, я должен буду сказать, что он исследует и объект, потому что объект входит в деятельность. Это очень принципиальный пункт.

В 1954 году на философском факультете МГУ была гносеологическая дискуссия[78]. Группа логиков выступила с тезисом, что предмет методологии науки — познание, а не мир. С внешней стороны это совпадает с тем, что я сейчас рассказываю: физик смотрит на мир, а методолог смотрит на деятельность — на познание как на деятельность. И отсюда они делают вывод: «познание, а не мир».

Их тезис, с моей точки зрения, был неправильным. Утверждение, что предметом методологии является познание, — верно. Но если тут же добавить, что «познание, а не мир», — это уже ошибка. Потому что когда мы смотрим на схему деятельности, то видим, что туда включен и объект, то есть он входит в познание, и мы должны его описывать. Предмет методологии есть деятельность познания и тем самым мир, включенный в нее.

Если мы с этой точки зрения начнем анализировать первый тезис Маркса о Фейербахе, то, мне кажется, там и была освещена эта сторона дела: когда он говорит, что ошибка всего предшествующего материализма, в том числе и Фейербаха, в том, что они брали объект пассивно, созерцательно, а не как включенный в человеческую чувственную деятельность. Поэтому деятельная сторона развивалась идеалистами[79]. Я бы даже сказал больше. Мне представляется, что специфика так называемой диалектики и заключается в реализации этого тезиса: смотреть на мир через анализ процессов познания. Если бы меня сейчас спросили, в чем философский смысл диалектического подхода, я бы сказал: в том, что он как раз «снимает» эту критическую традицию немецкой философии, он говорит, как лучше всего познать объекты. Для этого их надо рассмотреть через анализ человеческой производственной деятельности.

Поэтому для меня анализировать деятельность и значит тем самым анализировать тот мир, к которому эта деятельность относится, и посмотреть, при каком изображении деятельности есть особый блок — объект. И тут бы я высказал несколько парадоксальную мысль. Я бы сказал, что объекты и объектность интересуют философа и логика больше, чем представителей конкретной науки. И больше того, мне кажется, что объект как таковой появляется впервые только при таком подходе. В более парадоксальной форме: познание деятельности впервые дает возможность ставить вопрос об объектах как таковых. А в специальных науках вообще не может быть постановки вопроса об объектах.

Почему? Что там происходит? Вернитесь назад к этой ситуации антиномии. «А есть В». Каков здесь объект?

— А…

…и В. Объект есть АВ.

Гегель это очень точно выражал. Он говорил: мы видим мир только сквозь призму наших знаний, то есть мы знаем его. Его слова в дословном переводе: «мы в мире видим наше понятие». Что такое АВ? AВ — это наше знание. Каков объект? Вы говорите «АВ», то есть вы в объекте видите ваше понятие, ваше знание.

Теперь представьте себе, что перед нами возник второй заход: «А не есть В». Я спрашиваю: каков объект? Вы говорите: «А есть В». Но тут появляется второй и говорит: нет, «А не есть В». Имеем две догматические точки зрения. Мы начинаем проверять. И вот когда мы столкнулись с совершенно новой и неожиданной ситуацией, что наш объект, с одной стороны, такой, а с другой — такой, объект впервые начинает отделяться от знания о нем. Мы имеем два знания, не можем их совместить друг с другом и работаем точно по гегелевской схеме. Мы говорим: есть тезис, есть антитезис, ничто не подходит, следовательно, говорим мы, есть нечто третье. Другими словами, объект не такой и не такой, а какой-то другой, пока еще неизвестно какой — нечто. Но тем самым мы впервые выделили объект в его противопоставленности знаниям.

До этого мы в объекте видели наши понятия, то есть мы их туда проецировали. А здесь мы не можем этого сделать, у нас еще нет того плана, который мы можем отнести на объект или которым мы можем заменить объект. Поэтому мы вынуждены говорить об объекте как о чем-то отличном от этого знания, как о «нечто», которое подлежит исследованию. Но ведь тогда впервые и вводится понятие объекта в точном смысле этого слова — как противостоящего нашему знанию.

Для представителя специальной науки это недопустимая ситуация, ее не может быть. Конечно, он может стать методологом — и тогда он примет точку зрения философа или логика и будет говорить: вот знание, а вот объект как что-то отличное от него. Но в данном случае впервые эта объектность, объективность выступает как особое образование, отделенное от знания. Только благодаря этой ситуации антиномии и благодаря тому, что мы начинаем смотреть на мир не сквозь знания, как мы делали раньше, а когда отходим в сторону и глядим на знание и на объект [как отличное от знания].

И эта проблема и есть та самая, которая в немецкой классической философии обсуждается как проблема «трансценденции»[80]. Но когда я так с вами рассуждаю, то делаю ошибку, а именно: о каком объекте может идти речь как об объекте, если он не дан нам в знании? Я сделал незаконную вещь: я сделал тот самый «трансцендентальный прыжок», который непрерывно обсуждается [в философии], то есть я начал говорить об объектном мире, не зная его, а говорю о нем, как будто бы я его знаю. А ведь на самом деле я его не знаю. Это так называемый прием двойного знания[81]: сначала я говорю так, как будто бы знаю, что объект такой, а потом говорю, что я про него ничего не знаю, а только еще должен получить это знание.

Вопрос (неразборчиво).

Я рассматривал сейчас три позиции.

Первая. Методолог изучает мир. Это та линия, которая получила название натурфилософской. Возьмем работу по философии естествознания. Есть проблема массы, есть проблема пространства. И соответствующий сектор, занимающийся проблемами философии естествознания, обсуждает, а каково пространство, каков электрон, каковы частицы, что такое квантовый ансамбль. Что он обсуждает? Он обсуждает физическую реальность. И он думает, что тем самым он занимается методологией и философией. И он оправдывает свою позицию, говоря, что предмет методолога тот же, что и у представителя конкретной науки. Правда, представитель конкретной науки тут же говорит ему: «Катись отсюда… Потому что я имею математический аппарат, я занимаюсь экспериментом, а ты там что-то рассуждаешь, приходишь меня учить, как я должен действовать. На каком основании ты меня учишь? Мы стоим с тобой на одной позиции».

Другая позиция. У методолога свой особый предмет. Он изучает не мир — он изучает деятельность познания. А если он знает законы деятельности познания, то он действительно может «диктовать» представителю конкретной науки. Но он «диктует» не потому, что он знает, какова физическая действительность, не исходя из своего более глубокого проникновения в нее, а потому, что познание этой действительности есть деятельность. Ученый-специалист должен действовать, и методолог «диктует» ему правила этой деятельности не потому, что мир таков, а потому, что такова человеческая деятельность.

Я начинаю отсюда делать вывод: если сказать, что предмет методологии — деятельность, то дальше есть два хода… Первый: деятельность, а не мир. Но само противопоставление «деятельность, а не мир» — оно законно или нет? Отвечая на него, я говорю, что, с моей точки зрения, оно незаконно. Что значит «деятельность»? Деятельность обязательно направлена на этот мир, она как бы включила его в себя, она не скользит по нему, а вбирает его в себя, как бы ассимилирует. И поэтому объект, объективность входят сюда. [И это второй ход.]

Поясняю дальше. Действительная постановка вопроса о мире — каков же мир? — впервые возникает в логико-методологическом анализе. Потому что, если представитель специальной науки ставит вопрос, каков объект, каков мир, он отвечает: «Таков, каким я его знаю» — то есть он фактически отсылает нас к знаниям. Он говорит: «Вы хотите узнать, каков мир? Читайте книжки на этот счет». Логик и методолог не может так ответить. Он говорит: «Ваше знание — нечто особое, это лишь знание, а меня интересует сам этот мир и его познание, понятие об объекте как таковом, как отделенном от знания и противостоящем ему». И в этом смысле постановка вопроса о мире, этот вечный вопрос — каков же мир? — возникает впервые только при логико-методологической постановке вопроса, потому что [в специальных науках] нет места для такой постановки проблем. Мы говорим, что знание, которое нами получено, это одно, а вопрос об объекте тем не менее остается.

Итак, мы выяснили, что в этих ситуациях антиномии должна смениться точка зрения: мы должны сделать предметом рассмотрения саму деятельность. И когда мы это сделаем, это и будет проявлением собственно логико-методологической точки зрения.

А теперь я вернусь к вопросу, который мне задали в перерыве. Этот блок объекта здесь, [в деятельности], — пустое место, ибо как мы можем знать объект, не зная его? Верно? Верно. Но я имею в виду несколько иное: блок объекта, изображенный как блок в деятельности, выступает в [нескольких разных] функциях.

Есть науки о мире. Они описывают объект. И в логике мы вроде тоже имеем логическую онтологию, которая тоже описывает объект. Возникает вопрос: в чем разница между специально-научным объяснением и общим, онтологическим? Есть натурфилософская точка зрения: мы глядим на мир и, кроме частных деталей, описываемых конкретными науками, выделяем еще общие, и с этим общим мы работаем. Я пытаюсь изложить сейчас несколько иное представление.

Дело в том, что в этой ситуации антиномии возникает вопрос об объекте как таковом, как о противостоящем знаниям. И я для того и рассказываю вам про нее, чтобы вывести эту позицию. Для представителя специальных наук объект здесь, действительно, пустой звук. Он с объектом оперирует экспериментально или еще как-то, применяет к нему процедуры и получает знания. Но когда его спрашивают, каков объект, то он каждый раз говорит: тот или иной… [И для его изображения] применяет то или иное знание.

В ситуации антиномии точка зрения меняется. Мы имеем некоторое «знание-1» и некоторое «знание-2». Мы начинаем их сопоставлять и видим, что они не могут быть сведены вместе, потому что они противоречат друг другу. И в этой ситуации мы меняем точку зрения и начинаем говорить о деятельности, которая привела к этим знаниям, то есть о деятельности получения этих знаний. Значит, мы перешли от знаний к процедурам, которые их создали: «процедура-1», «процедура-2». Потом мы спрашиваем: к чему эти процедуры применялись? И мы здесь должны нарисовать, кроме эмпирического материала, еще и некоторый объект: то, что противостоит этим знаниям и к чему применяются эти процедуры[82].

В отличие от представителя специальной науки, мы вынуждены ввести в это изображение еще один блок.

Вот мы имеем знание, записанное в той или иной знаковой форме. Мы прочитали эту знаковую форму, поняли, что там сказано, увидели объект. Но увидели через что? Через знание, через заключенный в нем смысл. Фактически для нас существует одно образование. Знание здесь выступает как средство: через него мы видим объект. И в этом смысле я говорю: понятие выступает как объект, а объект выступает как понятие, то есть мы имеем единство того и другого.

А методолог должен сказать: мы имеем знание, его смысл и тот объект, который за ним видится. Методолог должен увидеть это знание точно так, как его видит любой представитель конкретной науки, увидеть смысл в этом знании, а за знанием — объект. А потом он должен сказать: но меня интересует отношение знания не к тому объекту, который в нем видится, а к тому объекту, который отличен от этого знания. Тогда он должен ввести еще одно образование, как бы расслоить то, с чем имеет дело представитель конкретной науки, и зарисовать действительность в большем числе блоков. Если представитель конкретной науки в понятии видит объект, а в объекте — понятие, наложенное на объект, то методолог, наоборот, разводит это: вот знание, которое не есть объект, а вот этот объект, который еще не есть знание.

Объект, мир как таковой еще [не выступил] ни в каком знании. Как говорил Гегель: [объект есть] «вещь в себе и для себя». Когда мы говорим «знание», то в нем вещь выступает для нас [как бы как таковая]. А методолог должен взять знание и тем самым «вещь для нас», затем он должен нарисовать объект как таковой, то есть «вещь в себе», потом он должен начать выяснять взаимоотношение между ними, [изобразить] процесс познания [на схеме], то есть такое оперирование с объектом или знанием, в результате которого эта «вещь в себе» становится «вещью для нас». Он все это нарисовал в картинке и с этим должен оперировать.

В чем страшная трудность для логика, занимающегося познанием? Он находится в очень противоречивом положении. Чтобы работать в своем предмете и анализировать познание, он должен выделить объект как таковой, противостоящий знаниям. А как одно относится к другому? Такой позиции нет у представителя конкретной науки: если у него есть знание, то есть и объект. Если есть объект, то, значит, про него есть знание. И он это никогда не расслаивает, но употребляет то как объект, то как знание.

А философ и логик должны говорить о «вещи в себе» или о «вещи для себя» как противостоящих «вещи для нас». И тогда возникает вопрос: а что же в этот пустой блок объекта вложить? В контексте моего рассуждения это впервые будет не пустой, а наполненный блок. Если философ или логик говорит об объекте вообще, то он должен его изобразить. И он это делает. Как он это делает? Для этого обязательным методом логика является историческая перспектива.

Наука достигла определенного развития. Возьмем, например, этапы, которые проходило естествознание: первый, второй, третий, четвертый. Что делает логик? Он берет последнее знание [последнего этапа], выкладывает его как представление об объекте, а все остальные [знания предыдущих этапов] начинает сравнивать как частные, переходные формы, как приближение [к последнему знанию]. Он взял последнее знание, но он фактически удвоил конечное знание, а рассматривает он все предшествующее. Это одна ситуация.

На предыдущей лекции я рассказывал о другой ситуации, а именно: дело в том, что, когда все эти разные знания надо синтезировать, появляется проблема представления объекта в особом знании. Тогда в теле логики создаются особые изображения, специфически логические, которые изображают объект в особых схемах, отличных от схем этих специальных знаний.

Вспомните схему конфигуратора, когда имеется несколько знаний и их надо соединить. Как это сделать? Для этого надо представить себе объект как таковой, то есть фактически построить новое знание об объекте. Но не такое, которое стало бы наряду с другими, а знание в совершенно особой функции, которое мы строим так, чтобы оно работало не как знание, а как объект, как представитель или изображение объекта, как его модель. Значит, мало того, что здесь одно из знаний выдается за объект — в ходе исторического развития самой науки здесь выделяется еще особая группа изображений и фактически специальная группа знаний. Эти знания создаются специально такими и для того, чтобы изображать в этом предмете объект как таковой, то есть объект, противостоящий знаниям. И здесь есть большая проблема: какие изображения подходят для этой цели? На нее тоже должна ответить логика.

А теперь я хочу обратить ваше внимание на следующее. После того как мы нарисовали эту схему и все это выяснили, мы находимся в таком же положении, в каком находились логики в момент зарождения самой логики. И мы должны ответить на те же вопросы.

Итак, есть исходный объект, его можно поворачивать самыми различными сторонами. Можно начать анализировать только эти процедуры, и по этим изображениям [сторон объекта] сложится особая, частичная наука. Можно выделить эти изображения в особую дисциплину. Можно, например, изучать эти средства [анализа] — и будет опять особое направление. Можно брать попарно, например, процедуры и проблемы, объект и продукт. Мы можем поставить вопрос: каким образом продукт (знания) относится к объекту, который входит в содержание [этого знания]?

Если мы будем смотреть на историю логики сквозь эту призму, то я утверждаю: вы сможете объяснить все, что сложилось в истории логики. Например, мы говорим: есть понятие логики, есть логика познания, есть логика содержания, есть онтология, есть методология и т. д. — и идет дискуссия, как же все они относятся друг к другу. Мало того, обсуждается, например, проблема: не нужно трех слов — «теория познания», «логика», «гносеология»[83]. Неважно, в какой комбинации их употреблять…

Я спрашиваю: откуда это все взялось и почему сначала это были разные [науки], а теперь говорят, что «не нужно трех слов» и все едино? Это можно объяснить тем, что предмет сложный и неоднородный, его поворачивали разными сторонами и получили такие науки. Взяли с одной стороны — получили онтологию, взяли соотношение [знания и объекта], не учитывая процедур, — получили теорию познания, или гносеологию, берем со стороны средств — появляется методология. Все это не что иное, как частичные подходы к одному предмету, его частичное, фрагментарное изучение. Когда берут одни процедуры, получается формальная логика со всей вытекающей отсюда ограниченностью — но и с успехом вместе с тем.

А почему можно было сказать, что все это едино? Потому что Фихте, Шеллинг, Гегель первыми перешли к теории деятельности. Наверное, от них ведет свое начало глобальный подход к анализу деятельности. И тогда, если мы так поставили вопрос, мы должны согласиться с тем, что все, что раньше выступало как частичный объект, должно быть увязано в рамках единой теории деятельности.

Только обычно это понимают так: нужно взять старую онтологию, гносеологию, формальную логику, приложить их друг к другу — и получится то, что нужно. А на самом деле, когда Гегель говорил (и мы встречаем это позже у Ленина), что «не нужно трех слов», что все это одно, то это не значит, что все нужно собрать вместе. Как понимать это единство? Понимают так, что нужно собрать [всё вместе]. А на самом деле Гегель и Маркс понимали так: нужно собрать новую науку, которая «сняла» бы все ограничения [этих наук] в одном предмете.

Но я возвращаюсь не столько к пафосу идей, сколько к их комментариям, к методическим вещам, которые нам крайне важны.

§ 4. Метод разрывов

Итак, я ввел на примере Галилея деятельность представителя конкретной науки, когда он решает задачу и получает знания об ускоренном движении. Он попадает в ситуацию антиномии: у него два знания — «А есть В», «А не есть В». Я могу сказать, что здесь произошел некоторый «разрыв» в деятельности. Такая ситуация ненормальна и должна быть преодолена.

Грубо говоря, мы имеем некоторый организм деятельности этого человека, и в нем образовался разрыв. Дальше я начинаю описывать и анализировать этот разрыв и спрашиваю: а что еще надо ввести со стороны, чтобы этот разрыв заполнить? Или спрошу иначе: что должно совершиться, чтобы мы вернулись к прежней равновесной ситуации? А дальше я вижу, что заполнять этот разрыв можно двояким образом: одним способом пользуется представитель специальной науки, когда он использует новые средства и «снимает» его; и другой путь — когда этот же разрыв заполняется специальными средствами плюс он использует некоторое особое методологическое знание о путях преодоления разрывов вообще. Это более сложный метод заполнения разрыва.

Итак, я предполагаю в начале состояние равновесия. Потом возникает антиномия, иными словами, создается разрыв. Потом я спрашиваю: что должно быть введено со стороны, чтобы этот разрыв был заполнен? И здесь два пути. Один — специальный. Например, вместо понятия скорости для равномерного движения вводится понятие скорости для равноускоренного движения и т. д. И другой тип преодоления разрыва — когда наряду со специальными средствами появляются некоторые общие знания об антиномии. Таким образом, этот разрыв можно заполнить и одним, и другим образом. И мы должны проанализировать, чем его можно заполнять. В зависимости от того, как мы его будем заполнять, мы получаем, соответственно, разные результаты.

Анализ этих разрывов и будет основным методом нашего генетического (псевдогенетического) анализа. Мы с вами в дальнейшем все время будем пользоваться этим приемом. Мы задаем какую-то сложную деятельность, ищем в ней разрыв и спрашиваем себя: чем он может быть заполнен? Конструируем это, заполняем этот разрыв, ищем новый разрыв, повторяем для него всю эту процедуру и т. д. Таким образом, наше целое, наш организм деятельности, получает все новые и новые наращения. Такой способ движения и есть основной прием псевдогенетического метода, применяя который мы будем развертывать тело логики. И вообще, наверное, это один из основных логических приемов.

§ 5. Второй методический принцип

Этот принцип не что иное, как конкретизация общего принципа разрыва. Мы нарисовали некоторую деятельность представителя конкретной науки (см. рис. 7). Ситуация антиномии говорит о том, что у него недостаточно средств и нужно создать новые средства. На этой схеме у нас в верхнем правом углу есть блок средств. Когда мы сказали, что эти средства неудовлетворительны, мы фактически из этого блока средства вынули, и у нас оказалась пустота, которая должна быть нами заполнена по методу разрыва. А как она может быть заполнена? Ведь этих средств нет, их еще нужно создать. А раз их нужно создать, то они будут продуктом некоторой другой деятельности.

Таким образом, нам нужно состыковать две деятельности: одна деятельность, в которой это [будущее средство] будет продуктом [этой деятельности]; а вторая деятельность, где [продукт первой деятельности] будет выступать в качестве средства [этой второй деятельности как таковое]. Я уже приблизительно знаю, каким должно быть это средство: оно должно быть таким, чтобы решить данную задачу. А тогда, следовательно, я знаю, каким должен быть этот продукт. Теперь я рассуждаю так: какие средства, какой объект, какие процедуры нужны для того, чтобы выработать этот продукт? Эту схему легко наложить на то, что мы сейчас обсуждаем.

Я вам перед этим рассказывал о том, что логика должна выступать в роли врача «скорой помощи», то есть должна вырабатывать некоторые средства по преодолению разрывов. Я создал некоторую особую проблему, ситуацию антиномии, или разрыва, и задаю вопрос: что нужно для того, чтобы мы, попадая в новую ситуацию антиномии, использовали опыт прежней? Мы говорим: какие-то особые логические знания. Теперь я спрашиваю: какую работу мы с вами должны проделать, чтобы эти нужные в данной ситуации логические знания создать?

Представителю конкретной науки, чтобы он умел быстро выходить из ситуации антиномии, нужны особые знания. Мы их назвали «логическими». Мы выяснили, что такое ситуация антиномии. Значит, мы примерно знаем, что должны делать эти логические знания: они должны помогать выходить из ситуации антиномии. А теперь мы спрашиваем: что мы должны делать, чтобы эти средства создать? что мы должны делать, чтобы выработать логические знания? Вокруг этих вопросов все время должна работать мысль логика. Он должен выяснить, какие антиномии были, какие средства позволяют из них выходить. И он должен все время перед собой ставить вопрос: а что он должен делать, чтобы эти знания создать? Это пункт, с которого можно начинать работать. И вы постоянно должны ставить перед собой такую задачу.

Вы, конечно, можете мне сказать, что у вас нет средств для того, чтобы решать [подобные задачи], и что вам еще нужно накопить базу этих средств. А для того чтобы эту базу накопить, нужно себе четко представлять, для чего вы эту базу копите. А иначе никакого накопления не будет. Именно с этой точки зрения мы будем оценивать средства, которые должны в этот блок [средств] попадать.

Что мы будем дальше, в течение всего этого курса, делать? Мы будем брать из арсенала [средств], накопленного логикой, различные знания, математические аппараты и будем спрашивать: для решения какой проблемы они появились? как они формировались? работают ли они для решения данной проблемы?

Значит, что же такое логика? Логика — это, с одной стороны, система средств, которая дает возможность получать сам этот продукт — [средства для решения проблем, антиномий и т. д.]. А с другой стороны, это [то, что как средства] передается другим наукам [как их средства].

Ранее я уже сказал вам: вот перед нами возникла некоторая конкретная задача, мы сначала вроде бы начинаем ее решать. А потом очень часто ее решение сдвигается несколько в сторону. Мы начинаем вырабатывать средства для ее решения. Можно сказать так: всякая наука есть «фабрика», которая содержит два больших «цеха»[84].

Рис. 15

В «цехе № 1» производят окончательную продукцию. Это та продукция, которая будет подаваться на выход и которая будет [употребляться в сфере практики]. Но этот «цех» не очень большой. И имеется «цех № 2», в котором происходит основная работа. Там производится вся «оснастка», «станки» и прочее, то есть средства для первого «цеха». Эти средства будут браться представителями конкретных наук, эта «оснастка» будет попадать сюда, будет ими заимствоваться, и они будут с ней работать в своей системе деятельности.

И поэтому мы, для того чтобы разобраться, как работает логика, должны, во-первых, все время иметь в виду передачу ее продукта конкретным наукам, а во-вторых, [выделить] блок ее средств. Но этот блок сам есть результат некоторой деятельности.

Теперь, когда мы ставим вопрос, какова же структура науки логики, то ответить на этот вопрос означает: разобрать все имеющиеся логические произведения с точки зрения того, как они появились здесь, [в ситуации] передачи вовне своего продукта, как потом вырабатывались необходимые средства для получения этого продукта и как вырабатывались необходимые средства для выработки этих средств. [Мы должны проанализировать]: как росла наука логика в этих двух «цехах», создавая все новые и новые системы средств? какую роль играют различные логические направления — такие как математическая логика, классическая формальная логика, содержательная логика, теория познания, онтология — в этом процессе производства [средств]? Ответить на эти вопросы и означает охарактеризовать структуру науки логики.

Пусть вас не смущает, что этот вопрос [о структуре науки логики] кажется очень трудным. Но, во-первых, это самый основной вопрос, который нужно понять, а во-вторых, это самый трудный вопрос. Поэтому я попробую сейчас еще раз изложить ход своего рассуждения.

Попробуем зайти иначе. Начнем от структуры науки. Что должно входить в тело науки? Прежде всего, некоторый эмпирический материал. Как мы уже выяснили, за этим эмпирическим материалом стоит некоторый объект. Кроме того, имеется некоторая проблема или задача, которую должна решить данная наука, и, как мы уже выяснили, она приходит со стороны. У этой науки должны быть некоторые средства, которыми она пользуется, она должна выдавать некоторое описание [объекта] или систему теоретических знаний, и кроме того, у нее должна быть определенная онтологическая картина. Все это должно быть в теле науки. Как описание, так и средства определяются, с одной стороны, теми проблемами, которые стоят перед наукой, а с другой стороны, тем способом, каким она выделяет свой предмет. А выделить предмет — это означает задать ту точку зрения, с которой будут рассматриваться объект и эмпирический материал. И для того чтобы увидеть объект под определенным углом зрения, нужны средства. Онтологическое представление также нужно для этой цели, хотя, с другой стороны, оно выступает как продукт такого видения.

Что я сейчас обсуждаю? Я двигаюсь в трех блоках: объекта, эмпирического материала и описания объекта, которое мы должны получить (см. рис. 9). Наш эмпирический материал мы можем поворачивать по-разному и рассматривать его с разных точек зрения. В зависимости от этого некоторые моменты могут в одном случае рассматриваться как несущественные, и эти же моменты в другом случае — как основные. Соответственно, мы и объект будем видеть тем или иным образом.

Теперь мы обращаемся к истории логики и видим, что наш объект рассматривался с разных сторон и выделялся по-разному. А это значит, что если мы хотим разобраться в истории логики, понять ее структуру, то мы должны выделить и описать каждый такой поворот. Рассматривая историю логики, мы должны выяснить, почему в первом случае был взят один поворот, а во втором — другой. Следовательно, мы должны проделать сложную работу.

С одной стороны, мы должны видеть эмпирический материал так, как его видели Аристотель, Гегель, Фреге и другие. Но мало этого. Мы должны получить некоторое новое видение эмпирического материала, которого не было ни у одного из названных авторов. В результате всей этой работы и анализа их способов видения мы должны получить еще нечто, чего ни у кого из них не было, а именно некоторое представление о самом предмете, которого не было у Аристотеля, Гегеля и Фреге. Мы должны увидеть сам этот предмет, для того чтобы с ним работать и искать в нем новый поворот.

И когда я сталкиваюсь с физиком и говорю, что он может вам ответить, почему и как он видит реальные объекты как физическую действительность и что он, собственно, при этом делает, то я имею в виду следующее: физик знает, какие процедуры в своей индивидуальной деятельности он должен совершить для того, чтобы получить вот такое описание объекта. Например, перед нами два движения. Я спрашиваю, какое из них более быстрое. С такими вопросами даже не надо обращаться к физику. Мы должны узнать времена, пути, вычислить скорости и сравнить их между собой. Это и есть те процедуры, которые представляют движения двух тел как механическое движение.

А теперь я попрошу вас взять некоторый научный текст, допустим работу Галилея, и увидеть в ней логический предмет, логическую структуру мысли. Я могу твердо сказать, что вы этого не увидите.

В этой связи я могу рассказать несколько анекдотичную историю. В стенах Московского университета в 1953 году шла дискуссия о предмете и задачах логики[85]. В частности, обсуждался вопрос об эффективности аппарата формальной логики. Я взял длинный текст Галилея, о котором известно, что там допущена ошибка. Надо было проанализировать этот текст на основе имеющегося аппарата [формальной логики] и вскрыть то место, где была допущена ошибка. Этот текст был мною предложен многим советским логикам, в том числе Ахманову. Ветров отказался от этой задачи, сказав: ему нужно несколько быстродействующих [вычислительных] машин, и тогда, может быть, с их помощью он проанализирует эту задачу.

Это свидетельствует об одном. У нас есть описание [из формальной логики] суждений, умозаключений, которое не может быть наложено на материал. Вообще, попробуйте наложить аппарат формальной логики на любой, даже простой текст.

Так, например, вы можете взять политэкономические тексты Смита, Рикардо и Маркса. У Смита сформулирована трудовая теория стоимости, Рикардо пытается с ней работать. При этом он получает неправильный результат. А Маркс получает правильный результат по поводу этой теории стоимости.

Ведь для чего нам нужны суждения, умозаключения, понятия и т. д.? Для того чтобы мы могли описать некоторый текст и понять, где рассуждение было проделано правильно, а где была допущена ошибка. И оказывается, что, применяя аппарат формальной логики, никакой ошибки найти нельзя, потому что все суждения и у Смита, и у Рикардо, и у Маркса по форме правильны.

Итак, я имею два текста, в которых зафиксировано решение одной задачи, причем я заранее знаю, что один текст правильный, а другой — ошибочный. И я прошу вас ответить на вопрос: в чем причина этой ошибки? Формальная логика может сказать, что причина заложена в неправильных посылках, а этим логика не занимается. Обычно так и говорят, и это — проблема смысла. Но в этом случае возникает вопрос, возвращающий нас к исходному пункту.

Пусть перед нами стоит реальная задача: объяснить, почему Смит совершил ошибку, а Маркс получил правильный результат. Формальная логика может лишь сказать, что Маркс рассуждал истинно, поскольку у него были истинные посылки, а Смит — ошибочно, так как его посылки были ложны. Больше этого формальная логика сказать ничего не может. И в этом случае на сцену вступает представитель конкретной науки и спрашивает: а кому же нужна такая формальная логика?

— Но формальная логика все-таки дает определенный результат: она может ответить, что ошибка совершена не в самом способе рассуждения, а в содержательной посылке.

Хорошо. Я поставлю перед вами следующую задачу: я дам вам этот текст Галилея о соударении двух шаров[86], относительно которого известно, что там допущена ошибка. Попробуйте с помощью средств формальной логики найти эту ошибку или скажите хотя бы, совершена ли она в рассуждении или в определенной содержательной посылке. Обычно за такую задачу даже не берутся и говорят, что она не является логической задачей. Некоторые формулируют это более резко, говоря, что логика не может указать, где здесь ошибка.

Для меня самое важное сейчас — чтобы вы поняли саму постановку вопроса и возможные пути его решения. Меньше всего я настаиваю на тех или иных [конкретных] решениях. Позицию вы можете выбирать сами.

В дискуссиях 1952–1954 годов Зиновьев говорил так: Галилей допустил ошибку [при решении этой задачи], а Гюйгенс решил ее[87] не потому, что он был умнее Галилея, а потому, что, по-видимому, у Гюйгенса были другие средства и другой метод рассуждения. Причем и Галилей, и Гюйгенс фактически исходили из одинаковых посылок. Разница наблюдается в построении самого рассуждения. И то, что отличает [их рассуждения], мы называем методами, или способами, или средствами мышления.

Зиновьев приводил другой пример: Маркс сумел связать трудовую теорию стоимости с тем фактом, что товары продаются не по их стоимости, а по цене производства[88]. Посылки у Маркса были точно такими же, как и у Рикардо, ибо Смит уже выяснил все это и до Маркса, и до Рикардо, но Рикардо построил неправильное рассуждение, а Маркс — правильное. По-видимому, мы должны уметь ответить на вопрос: в чем разница между этими двумя рассуждениями? Зиновьев здесь говорит, что Маркс построил правильное рассуждение не потому, что он был умнее Рикардо или что-то угадал, а потому, что он обладал определенным методом. Но тогда логика должна найти те средства, те понятия, с помощью которых можно увидеть и описать различия в их рассуждениях.

Понятия формальной логики не дают такой возможности. Отсюда необходимо построить новые логические понятия, нужно описать другую логическую действительность, а именно то, что называется процессами мышления.

Понятия суждения, умозаключения и т. д. членят текст на малюсенькие кусочки. Но сейчас эти понятия уже не работают практически. Здесь можно провести аналогию с малыми и большими системами. Были малые [системы] — и люди умели их изучать, для этого они, в частности, вычленили причинные связи: «А есть причина В». Но впоследствии объектом изучения и построения стали гигантские системы, где присутствует масса взаимодействующих друг с другом факторов. Эти системы стали описывать иначе, в частности с помощью какого-то статистического аппарата. Чтобы ухватить все это логически, нужны yжe не старые единицы [формальной логики] — суждение, умозаключение, а новые понятия, скажем, мы должны описать мышление крупноблочно.

Кстати, если вы будете читать работы Джорджа Буля (а логику это необходимо), то увидите, что постановка вопроса у него, на удивление, совпадала с тем, что я сейчас говорю. Буль утверждал, что мы рассуждаем длинными цепочками [высказываний], их связками и нужно выработать такой аппарат описания мышления, который напоминал бы аппарат алгебры, имеющей дело с системой уравнений. Итак, нужны такие понятия, с помощью которых мы можем рассматривать мышление крупноблочно.

Для чего я все это рассказываю?

Имеется группа задач, которые детерминированы другими науками, причем эти задачи непрерывно меняются: каждая новая эпоха в науке ставит новые задачи и т. д. В теле науки возникают новые ситуации, возникают новые направления, и она предъявляет к логике и методологии новые требования. С другой стороны, есть некоторый эмпирический материал, который мы называем мышлением или мыслительной деятельностью. В частности, это книги. Каждый из нас может овладеть этим эмпирическим материалом в том смысле, что может взять с полки любую книгу.

Теперь мы, имея этот эмпирический материал и исходя из этих проблем, [поставленных современной наукой], должны выработать, с одной стороны, некоторые средства, а с другой стороны, некоторые описания, которые служили бы ответом на [поставленные наукой] вопросы, а средства давали бы возможность увидеть эмпирический материал и объекты под [соответствующим этим вопросам] углом зрения.

Мы знаем, что объекты и эмпирический материал можно поворачивать по-разному или, иными словами, что в мышлении мы можем выделять самые разные стороны. Первые вопросы, которые тут возникают: как в логике выделялись эти разные стороны? что именно анализировали в мышлении? как получали каждую абстракцию, то есть это описание и эти средства? как еще можно анализировать мышление, в частности, как его нужно анализировать для того, чтобы ответить на проблемы и задачи, поставленные современной наукой?

Чтобы сделать все это более понятным, я проводил параллель с физикой. У нее встают непрерывно новые задачи, имеется набор выработанных средств и набор определенных представлений о мире. И вместе с тем физика должна непрерывно вырабатывать новые средства. И для этого нужно знать, во-первых, как объект видится физикой и, во-вторых, как его вообще можно представлять, в частности, как представлять ее новые области.

Я обсуждаю все это для того, чтобы вы смогли овладеть той действительностью, с которой вам предстоит работать. Если вы по окончании философского факультета хотите не просто перелагать чужие книги, будь то логика Горского или Гильберта и Аккермана, а работать в области науки, то есть решать некоторые задачи, которые возникают в современной науке, то вы должны вырабатывать для этого новые логические средства. Если вы хотите заниматься первым, то совершенно не обязательно обсуждать тот круг вопросов, который мы сейчас рассматриваем. Если же вы хотите заниматься наукой, то вы должны отчетливо представлять себе, с какой действительностью вы имеете дело, каковы те основные блоки, которые вы должны учитывать; вы должны отчетливо знать те задачи, которые стоят перед вами, и возможные средства их решения. А для этого, в частности, вы должны отчетливо представлять себе всю предшествующую историю, то есть каким образом там поворачивался этот объект, как поворачивался текст, как выделялись описания и средства и что может и чего не может сделать каждое из этих понятий. Ибо возможности логического понятия определяются самой этой абстракцией, [выраженной в понятии,] и тем поворотом, углом зрения, под которым рассматривался объект.

[Какие здесь возникают трудности?] Первая трудность: эмпирический материал еще не является ни предметом, ни объектом.

Если мы берем, скажем, «Начала» Евклида[89] и мы их должны проанализировать, то они еще не являются для нас предметом. И оказывается, что анализ этого эмпирического материала может идти в двух различных направлениях. Мы можем поставить такую задачу: проанализировать строение «Начал», чтобы выяснить их индивидуальность. А можно поставить другую задачу: проанализировать «Начала» Евклида и ряд других работ с тем, чтобы выделить в них мышление вообще. Обе эти задачи нужны, и обе имеют практическое значение.

Представим себе историка математики. Он ставит задачу разобрать строение «Начал» Евклида. Для этого он обращается к логику, который должен дать ему общую систему понятий о строении научной теории. При этом нужны такие понятия, которые по возможности были бы ближе всего к Евклиду. И логик выдает такие знания. В частности, когда логик работает в первом «цехе» (см. рис. 15), то он обычно выдает знания индивидуализированного типа. Он говорит не о мышлении вообще и не о знании вообще, а о строении научной теории типа «Начал» Евклида. Причем этот класс теорий — теория типа «Начал» Евклида — может состоять только из одного представителя — самих «Начал». Таким образом, в этом блоке [«цех № 1»] выдаются конкретные методологические знания, касающиеся таких объектов.

Во втором же «цехе» анализируется мышление вообще. И возникает большая проблема: что же это значит — «мышление вообще»? Как выделяется этот предмет? Как я должен повернуть и обработать эмпирический материал, чтобы множество этих объектов — «Начала» Евклида, «Основания геометрии» Гильберта и многие другие работы — выступило не как отдельные работы, а как средства и методы мышления вообще?

Таким образом, вторая проблема, которой мы будем заниматься, — это выделение логического предмета. Как происходит выделение предмета логического исследования?

Если мы с этой точки зрения обратимся к истории логики, то можем увидеть следующие основные линии развития логической мысли.

Первый период — древнегреческий. Что характерно для этого периода? Никакого понятия о мышлении не было. Фактически мышление и язык еще не были отделены друг от друга. Была особая действительность, которую Аристотель называет «логосом». Аристотель анализирует тексты: есть тексты истинные и есть ложные. И именно истинные тексты содержат в себе «логос». Это фактически понятие о «Духе», и здесь не происходит никакого обращения к человеку. В этом смысле вся эллинская философия проходит под гигантским влиянием Платона, который утверждал существование «идей» как особого мира. Фактически способом своего существования «логос» Аристотеля напоминает мир идей Платона.

Второй период начинается с Абеляра и Декарта. Что характерно для этого периода? Здесь появляется понятие о мышлении. Абеляр, по-видимому, ввел его первым.

Чем был обусловлен переход от первого периода ко второму? Я поясню это на примере. Если я напишу вам предложение «дом стоит на горе», то вы все поймете, о чем идет речь. Если я то же самое напишу на грузинском языке, то присутствующие уже этого не поймут. Из такого факта делался вывод, что дело не в значках, а в том смысле, который скрыт за этими значками.

«Логос» не является этим смыслом. Но тогда нужно найти то, в чем заключен этот смысл. Платон отвечает, что этот смысл есть «идея». Идея существует вне нас, вне человеческой головы. Это такой же объективный эмпирический момент, как и вещи. Но Абеляр отвечает на этот вопрос иначе. Он [как бы] говорит: «Здесь написана фраза на грузинском языке, я знаю этот язык и понимаю, что здесь написано, a вы, не зная грузинского языка, не понимаете того, что здесь написано. Отсюда вроде бы ясно, что смысл находится у меня в голове». Абеляр — первый, кто вкладывает смысл «логоса» в человеческую голову. В этом смысле Абеляр является первым психологистом в истории наук о духе.

Декарт, с одной стороны, протестует против этого, а с другой стороны — не может не поддаться обаянию такой простой и правдоподобной точки зрения. Поэтому Декарт первым вводит мышление как особую субстанцию; для Декарта существует две субстанции: одна — протяженная, или материя, другая — [мыслящая], или мышление[90]. И Декарт первым начинает сводить методологию к мышлению, хотя у него еще эти вещи разведены. Так, например, он пишет «Рассуждение о методе…», но, с другой стороны, говорит о «правилах для руководства ума»[91]. Дальше Кант соединяет логицистскую и психологическую точки зрения.

Третий период — это XIX век, или так называемый период психологизма в логике. Для него характерно то, что все логические понятия начинают объяснять, обосновывать с точки зрения непрерывно накапливаемых понятий о работе мышления, то есть мозга, психических процессов. На русском языке имеется классическая работа, написанная в этом духе, — это три тома «Логики» Зигварта[92].

Четвертый период начинается работами Фреге и приходит к современной логике. Это так называемый период логицизма, или антипсихологизма в логике. И тот же Карнап говорит, что логика имеет такое же отношение к мышлению, как политэкономия или биология, то есть логика не имеет отношения к мышлению, она изучает объективные отношения[93]. И заканчивается это дискуссией об универсалиях (1940–1950-е годы), где на сцену опять выходит платонизм.

Платонизм сейчас приемлется широким кругом представителей логицистского направления. Здесь вообще есть колебания только [между двух позиций]: платонизм или психологизм. И с этой точки зрения интересен Гуссерль, который является сейчас, пожалуй, наиболее влиятельным логиком. В первом томе своих «Логических исследований» он начинает с крайне радикальной критики психологизма. Но во втором томе он фактически сдает все позиции и возвращается на психологистическую точку зрения[94].

Таким образом, мы описали четыре основных периода в истории логики, развития логической онтологии, то есть представления о мышлении. Я произвел сейчас членение именно с точки зрения поворачивания объекта логического изучения. Если бы я проводил членение с точки зрения развития математического аппарата в логике, то оно было бы иным. В частности, Бохеньский в своей знаменитой книге по истории логики[95] на основании анализа математического аппарата в логике выделяет пять периодов [этой истории]. Я же рассматривал представления о предмете логики, отнесенные на объект, то есть где он существует и что он собой представляет.

В дальнейшем нам с вами нужно будет рассмотреть, какие именно абстракции характеризуют каждый из этих периодов, [обусловливают] выделение предмета науки [логики]. Для того чтобы оценить имевшиеся в истории логики концепции и предметы, мы должны предварительно иметь определенные образования, мы должны иметь заранее некоторую модель объекта. Эта модель также является некоторым знанием о нашем объекте. Но она выступает в особой функции: как модель объекта. Предполагается, что мы, в отличие от рассматриваемых авторов, знаем, чем является объект в действительности. Поэтому, прежде чем приступать к критическому анализу, я изложу вам гипотезу о строении мышления, которая нам понадобится для того, чтобы оценивать все другие абстракции. И вся наша последующая критика будет определяться тем, насколько удачно мы построили эту модель.

Суть этой гипотезы может быть выражена в двух принципах. Первый принцип касается двухплоскостного строения знания[96], а второй принцип — объективности существования [мышления].

Принцип двухплоскостного строения знания, с нашей точки зрения, проводит разграничительную линию между тем, что мы называем формальной логикой, и тем, что мы называем содержательной логикой. Рассмотрим этот принцип.

Мы предполагаем, что объект, называемый мышлением, представляет собой сложную структуру, состоящую из двух разных плоскостей, и суть мышления заключается в том, что эти две плоскости существуют и берутся всегда одновременно. Первая плоскость — плоскость содержания, вторая плоскость — плоскость знаковой формы. Иначе говоря, мышление есть процесс одновременного движения в двух плоскостях: в плоскости знаковой формы и в плоскости содержания.

С таким образом сформулированным тезисом нетрудно согласиться. Любой математический логик, работающий в плоскости формы, скажет, что это вроде бы похоже на правду. Но из этого принципа следует такой вывод: и поэтому мышление должно изображаться по меньшей мере в двухплоскостных структурах. Оно может изображаться в трех-, четырех- и т. д. плоскостных структурах, но по меньшей мере — в двухплоскостных. С этим уже формальный логик не сможет согласиться. И именно здесь проходит разграничительная линия между формальной и содержательной логиками.

Теперь я приведу основание для этого тезиса. Рассмотрим выражение «дом стоит на горе». Мы имеем некоторое выражение, [которое я пишу на доске]. [Что это?] Это — следы мела, это еще не знаки. Вы видите эти следы мела, проделываете определенную работу и выявляете при этом определенный смысл [этого выражения]. Больше того, я утверждаю, что это выражение описывает некоторую действительность. Таким образом, у вас осуществляется некоторая интенция, или подразумеваемое отнесение к некоторому объекту. Теперь я переставлю слова в предложении местами: «горе на дом стоит». Смысл исчез.

Исходя из правил Бэкона, мы можем заключить, что смысл содержится и в структуре предложения, [а не только в отдельных словах]. Это уже твердо знал Аристотель и, по-видимому, знали и до него. Но дальше возник вопрос: как исследовать этот смысл и что он собой представляет?

Анализ смысла пошел по двум разным линиям: с одной стороны, вроде бы смысл зафиксирован в каждом отдельном слове, с другой же стороны — в общей структуре [предложения]. И стали исследовать некоторый элементарный смысл и некоторый смысл, который зависит от связи слов в предложении. Эти две линии натолкнулись на разные по своей силе трудности. Оказалось, что анализировать структуру предложений довольно легко, но очень трудно было проанализировать элементарный смысл, заключенный в отдельном слове. Именно поэтому логика выделила как свой предмет анализ связей между отдельными словами и предложениями. Смысл же отдельных слов был оставлен логикой в стороне.

Фактически основанием для выделения предмета логики было разведение двух планов смысла. Сейчас это различение понято как различение синтаксического и семантического. Это разделение осознано сейчас, а сложилось оно на заре философии.

Но теперь я утверждаю следующий тезис: произведя данную абстракцию, понять, что такое мышление, невозможно. Я утверждаю, что суть мышления заключается в том, что оно имеет разные плоскости: знаковую форму и объективное содержание. И суть мышления заключается в том, что мы, двигаясь в знаковой форме, тем самым движемся в содержании, или, другими словами, движемся в содержании путем движения в знаковой форме.

Предположим, мне нужно описать обстановку в данной комнате. Прежде всего я обязан проделать некоторое расчленение — выделять предметы, группировать их; и я буду эту обработку и порядок моего движения по комнате фиксировать в знаках. Я буду говорить: «Прямо напротив двери находятся два окна, одно из них открыто…» и т. д.

Теперь представим себе, что я общаюсь с вами и говорю вам эти фразы. За счет чего они появились и что они выражают? Они выражают мое движение по содержанию: я во фразах описываю мое движение по содержание. Но я проделал это движение по содержанию — и оно ушло, а вам я передаю эти знаковые выражения. Что вы делаете, получая этот знаковой текст? Вы понимаете его — и это понимание происходит в той мере, в какой вам удается восстановить, реконструировать тот тип движения, который проделан мною. Если я проделал одно движение, а вы реконструируете несколько другое, то между нами возник разрыв в понимании. Но в обоих случаях и я и вы работаем в двух плоскостях.

Итак, с одной стороны у меня есть некоторая единица содержания, а с другой стороны — единица знаковой формы. Причем в качестве знаковой формы могут выступать звуки, жесты, нарисованная графика и т. д.

Что происходит в том случае, когда мы не понимаем речи на иностранном языке? Мы не можем проделать обратного движения, не можем реконструировать содержание по знаковой форме. И тогда такая иностранная речь выступает для нас как «голая» форма, как чистые объектные значки. Чтобы значки стали знаками, языком, необходима связь с плоскостью содержания.

Теперь следующий важный и принципиальный тезис. Структуры этих двух плоскостей различны, они не изоморфны и не гомоморфны. Хотя в ряде случаев мы стремимся к такому «морфизму», но достигать этого можем лишь на некоторых очень узких участках. В принципе же эти структуры разные. И смысл мышления заключается, по-видимому, в том, что мы одни структуры выражаем в других. Переход от одних структур к другим совершается за счет каких-то очень сложных процедур.

А теперь про то, что касается специфики графики. Если спросить любого логика, имеют ли знаки смысл, то он ответит: «Да, имеют». Хотя Гильберт вводил для некоторых случаев другое понимание: он рассматривал знаки как объекты, и тогда знаки не имели смысла. Но это [он делал] для специальных целей. В принципе, любой логик ответит на этот вопрос утвердительно. Но если это так, если существует особая плоскость содержания, то надо описывать ее в особой знаковой форме, а также надо описывать саму знаковую форму. Тогда движения в мышлении носят особый характер. Мы должны пользоваться в этом случае двухплоскостными изображениями: одна плоскость — для содержания знания, другая — для знаковой формы. Однако логик говорит: «Нет, не нужно пользоваться двухплоскостными изображениями, достаточно описать одну только знаковую форму. Такое описание уже будет включать в себя и содержание знаковой формы». Вот в чем заключался мой тезис.

Таким образом, формальная логика — это логика, описывающая мышление только со стороны структуры знаковой формы. А содержательная логика — это логика, описывающая мышление [в двухплоскостных схемах]: в одних значках она изображает содержание, в других значках — знаковую форму. Затем плоскость содержания, изображенная в одних значках, и плоскость знаковой формы, изображенная в других значках, берутся [содержательной логикой] как единое целое — как единая структура.

Здесь возникают вопросы: почему формальная логика могла развиваться как наука, описывающая структуру только знаковой формы? какие принципы и возможности лежат за таким подходом? с какими трудностями столкнулась благодаря этому подходу формальная логика? Эти вопросы мы будет обсуждать дальше.

Сейчас я выступаю как человек, который, глядя со стороны, знает, каково мышление в действительности — это двухплоскостное образование. А какова же исходная абстракция формальной логики?

Формальная логика брала описанное нами двухплоскостное мышление, глядела на него сверху, со стороны знаковой формы, и описывала эту сложную двухплоскостную структуру с точки зрения структур знаковой формы. Это и было ее исходной абстракцией. А почему она так рассмотрела мышление? Какие возможности это открыло и с какими затруднениями (которые фактически предопределили ее развитие как науки) формальная логика столкнулась? Об этом я скажу дальше.

Если вы хотите познакомиться с этим более подробно, вы должны взять в «Докладах Академии педагогических наук РСФСР» мою статья «Принцип параллелизма формы и содержания мышления и его значение для традиционной логики и психологии»[97]. Кроме этого, можно взять в сборнике «Проблемы методологии и логики наук» 1962 года мою статью «О различии исходных понятий “формальной” и “содержательной” логик»[98]. Там вводится гипотеза двухплоскостности мышления и рассматриваются некоторые средства этой гипотезы. Если вы прочтете эти статьи, вы будете подготовлены к моим дальнейшим лекциям.

Второй принцип: объяснение существования мышления. Прежде всего, я хочу сказать, что если бы меня стали относить к той классификации четырех направлений, которые я дал, то я бы сказал: я — логицист. В этом смысле я антипсихологист — предельный и крайний. В чем смысл [этой позиции]?

Говорят и спорят: кто носитель мышления? Носитель мышления — индивид или общество? Я стою на той точке зрения, что носителем мышления является общество, а не индивид. Против такой позиции существуют, конечно, возражения. Но у нее имеется ряд плюсов. Некоторые критики говорят: «Это есть объективный идеализм, платонизм». Другие говорят: «Это и есть позиция Маркса».

Алексей Николаевич Леонтьев на конференции, которая проходила три года назад, сказал: «Мышление не создается мозгом отдельного человека, а только проходит через этот мозг». Очень парадоксальная и интересная формулировка. Здесь такой же образ, как его очень резко выразил Гумбольдт: «Не человек овладевает языком, а язык овладевает человеком». Когда мы рождаемся, уже существуют мышление и язык данного общества, и они «овладевают» нами, заставляя нас особым образом рассуждать и мыслить. За счет чего? Мы их усваиваем.

— А почему же люди разные?

Потому что мышление общества очень дифференцированно и разнородно. Люди используют разные системы [языка и мышления]. Кроме того, мышление не только разнородно, но и противоречиво внутри себя. Разные части мышления сталкиваются друг с другом, за счет чего происходит непрерывное синтезирование, попытки синтезировать [эти части].

И больше того: с моей точки зрения, мышление есть род практической, производственной деятельности. И в связи с этим я сказал бы так: мы мыслим не столько головой, сколько руками.

— Это точка зрения Ильенкова.

Я могу сказать, что я разделяю эту точку зрения, придерживаюсь этой точки зрения.

Но здесь возникает вопрос: как же мы должны изобразить это мышление? С моей точки зрения, мышление есть замещение объектов, включенных в деятельность, знаками, включенными в другую деятельность[99]. Когда происходит замещение одних систем действий с объектами другими системами действий со знаками, то это и есть то, что называется мышлением. Мышление, представленное таким образом, происходит вне человека.

Здесь, в частности, отличие моей точки зрения от точки зрения Ильенкова. Если бы Ильенкова спросили, что такое мышление, он бы ответил: «Это — идеальное»[100]. Если бы его спросили затем, что такое «идеальное», он бы ответил: «Это — мышление».

— Ильенков говорит не так: «Это идеальное, пересаженное в голову».

Если «пересаженное в голову», то тогда есть некоторая общественная «голова», которая ни в одной реальной голове не существует, и это опять-таки тавтология: идеальное есть идеальное; поскольку такой «головы» нет, то это лишь образ.

— Здесь имелась в виду не только голова, но и зрение, слух и т. п.

Тогда это разные точки зрения.

Если мы говорим, что это мышление вообще, что оно существует и его носитель — общество, но существует оно в голове каждого среднего индивида, то мы тогда имеем то, что называется психологизмом.

Конечно, мышление есть одно [целое] и оно есть продукт развития общества. Но сейчас речь идет не об этом — речь идет о том, где оно существует, в чем мышление локализовано. Можно рассуждать так, как это делал Декарт, который говорил: бессмысленно спрашивать, где локализуется мышление. Мышление нематериально. Он противопоставлял материальную субстанцию и субстанцию нематериальную — мышление. Это — точка зрения, с которой приходится считаться.

Есть другая точка зрения: Декарт неправ, мышление существует в голове социально подготовленного индивида. Это и есть психологизм. Если вы приняли этот тезис, то (хотите вы того или нет) вы становитесь психологистом, и вы вынуждены принять всю систему посылок психологиста.

Если мы хотим критиковать психологизм и подняться выше него, мы должны зачеркнуть этот тезис и сказать: идеальное существует вне головы, оно существует в обществе. И тогда я спрашиваю: где оно существует и в чем оно существует в обществе? Я требую, чтобы мне показали, где существует в обществе и в чем существует мышление! Я хочу «потрогать» мышление. Но если мне скажут: оно существует в обществе, но «трогать» его нельзя, то это будет для меня неприемлемо. Потому что если мышление нельзя «трогать», то его и нельзя изучать. Тогда мышление — не объект науки, а это любые вещи: прозрение, угадывание…

Мы же хотим изучать мышление. А изучать — это значит иметь объект. Дальше мы начинаем исследовать: в чем же существует мышление как объективное [образование]? Здесь есть два хода: 1) в орудиях и средствах нашей деятельности, 2) в самой деятельности. С моей точки зрения, ответ на этот вопрос не должен быть такой: мышление объективно существует в средствах, в знаковых системах. Почему? Потому что сами по себе эти орудия и средства есть орудия и средства, а не мышление. Знания есть знания, а не мышление.

Я бы на этот вопрос ответил так: мышление есть вид деятельности. При этом я не говорю: «деятельность людей с головами». Это есть социально-общественная деятельность: не Иванова или Петрова, а социального человечества. Таким образом, человечество есть субъект мышления, а отдельные люди лишь прикрепляются к мышлению, точнее, они прикрепляются к частям этой деятельности. Вот в чем суть этого положения.

Теперь, двинувшись немного дальше, я бы ответил на вопрос: что такое идеальное? Идеальное и есть тот предмет, который я выделил: идеальное существует в связках замещений систем действий с объектами, в системах действий со знаками.

Что такое идеальное? Идеальное — это деятельность, которую мы, во-первых, рассматриваем как деятельность, в которую включен объект; во-вторых, в этой деятельности мы выражаем, а точнее, замещаем объект в некотором знаке[101]:

Рис. 16

Поэтому эта схема, [на которой изображен] объект X, приложенная к нему деятельность [преобразования Δ], переход к знаку (А), действие со знаком, спуск вниз (отнесение), и изображает идеальное. Эта структура изображает то, что реально существует в обществе, и это есть мышление.

Теперь я могу сказать, что если мышление есть двухплоскостное движение, то способность мыслить есть возможность строить эти двухплоскостные связки. Другими словами, мышление — это есть способность выделять в объектах некоторое содержание, выражать его в знаковой форме, двигаться дальше в знаковой форме и опускаться назад к объектам.

Дальше мы можем рассмотреть вопрос: каким образом к этому относится голова? Структура двухплоскостного мышления, которая существует вне головы, отражается в голове в чувственных образах[102]. Поэтому голова есть место чувственного познания. Иногда этот тезис приписывают Ленину, хотя он ничего подобного не говорил. По-моему, так называемое «чувственное отражение» и «чувственное мышление» как бы надстраиваются перпендикулярно по отношению к мышлению, существующему в обществе. Мышление существует в обществе, а чувственное отражение расположено как бы перпендикулярно к нему и переносит это мышление в человеческую голову. Поэтому на вопрос «что такое идеальное?» необязательно отвечать, что это то, что «пересажено в голову». Прежде чем перейти в голову, оно должно существовать вне ее в виде различного типа замещений объектов знаками.

В дальнейшем мы должны будем специально обсудить, какие понятия применимы к этому образованию. Может оказаться, что привычные нам понятия здесь не работают.

— У вас на схеме тоже имеет место идеальное. Идеальное у вас находится между объектом и знаком. Когда переходят от объекта к знаку, то имеет место идеальное.

Это получается у вас потому, что вы между объектом и знаком вставляете голову. A это невозможно. Эти связки существуют объективно. Другой вопрос: за счет чего они получились? И здесь участвуют все те факторы, которые вас так интересуют: руки, легкие, голова. Очевидно, мозг выполняет функцию узла памяти и, может быть, еще комбинаторного узла, который сочетает различные знаковые формы. Все это должно быть, но нужно ли все это вносить в изображение?

Хотя я с вами согласен, что эти проблемы вечные. Наша работа как раз сводится к тому, чтобы у вас возникали сомнения и давались средства для их разрешения. В дальнейшем вы увидите, каким образом работает эта гипотеза. Она, в частности, дает возможность объективировать процессы решения задач[103].