Карл

Карл запрокинул голову и посмотрел на большой крест, вмонтированный в фасад пасторского дома.

Тёгер Дам, отец девушки, погибшей в автокатастрофе в 2013 году, служил настоятелем церкви в Хумлебеке уже почти двадцать пять лет. На приходском сайте говорилось, что если кому-то потребуется духовное напутствие во внеурочное время, можно смело стучаться сюда — пастор не слишком обращал внимание на официальные часы для звонков. Скорбящие вдовцы, взволнованные невесты, запутавшаяся молодежь, люди в глубокой тоске и те, кому просто нужно было выплакаться — здесь принимали каждого.

Распространялось ли это гостеприимство на ушедшего на покой полицейского, который не читал вечерних молитв с момента изобретения цветного телевидения, оставалось под вопросом. Разумеется, в мире были грешники и покрупнее Карла — некоторых он сам упек за решетку или отправил на встречу с создателем. Однако его визит без предупреждения этим вечером, скорее всего, лишь бессмысленно растревожил бы рану этой семьи. Кое-чему из своей прежней работы в полиции он действительно скучал, но заявляться на порог, подобно коммивояжеру, с одним лишь горем и праздными вопросами в багаже, в этот список явно не входило.

По крайней мере, одет он был приличнее обычного. В домашнем шкафу он отыскал темный пиджак, который не надевал со времен крещения Люсии, пару относительно чистых джинсов и светлую рубашку. Анни, пиарщица издательства, уже несколько недель щебетала о том, как здорово, что его — опытного следователя и успешного автора детективов — пригласили на встречу с представителями высокой культуры в музей «Луизиана». Там ему предстояло участвовать в дискуссии с молодым человеком, пишущим унылые книги о том, каково это — быть ребенком двух знаменитостей, и бывшим наркоторговцем, переквалифицировавшимся в поэты. Тема дискуссии звучала как «Когда реальность превосходит вымысел», что бы это ни значило. Встреча начиналась через сорок пять минут, так что визит к пастору нужно было завершить поскорее.

Он негромко постучал в матовое стекло входной двери пасторского дома.

Дверь открыл мужчина с густой бородой.

— Да? — вежливо спросил он, вытирая бороду тканевой салфеткой.

Карл представился, и если пастор и удивился, то ничем этого не выдал.

— Проходите. Извините, я сегодня ужинаю прямо за рабочим столом, жена уехала навестить подругу, — сказал он.

— У меня буквально пара вопросов. — Карл разулся в прихожей и проследовал за пастором в его кабинет. На двери висела табличка: «Комната духовной беседы».

Книги на полках выстроились чуть ли не в несколько рядов, но детективов среди них явно не держали. Да и сам священник, похоже, не имел понятия, кто перед ним. Жестом пригласив Карла присесть на стул для гостей, он отодвинул тарелку с ужином и сложил руки перед собой.

— Чем могу помочь? — спросил он мягким, вкрадчивым тоном психотерапевта, и Карл понял: пастор решил, что тот пришел исповедаться. От этого ситуация стала еще более неловкой.

— Я представляю отдел «Q» полиции Копенгагена. Мы ведем дела, находящиеся под особым контролем, — Карл мысленно выразил надежду, что высшие силы простят ему ложь о службе прямо в пасторском доме. — Мы сейчас занимаемся делом, одной из главных зацепок в котором оказалась статья о гибели вашей дочери.

Лицо Тёгера мгновенно осунулось, словно Карл нажал на невидимый выключатель. На секунду пастор опустил голову, а когда снова поднял взгляд, его глаза — до этого открытые и доброжелательные — казались темными и пустыми. Карлу слишком часто приходилось видеть этот раздавленный горем взгляд родителей, потерявших ребенка.

— Смерть Миры? Зачем вы этим занимаетесь? Столько времени прошло. В эту субботу исполнится десять лет, как ее... — Пастор замолчал.

— Я понимаю. Поймите меня правильно: мы расследуем не гибель Миры, а совершенно другое преступление. Буквально пара вопросов, и я уйду. — Карл достал блокнот. — Клиника «Харис» вам о чем-нибудь говорит?

Священник покачал головой:

— Нет, никогда не слышал.

— А имя Оле Хорстен?

— Нет. — Настоятель смотрел на него с нарастающим недоумением.

— Йетте Хорстен? Конрад Хорстен?

— Никогда не слышал. Они живут в нашем приходе?

— А Лизе и Асгер Риттер? Много лет назад они управляли аптекой в Фреденсборге, а также владели дачей в Ассербо.

— Ассербо?.. Тоже нет, — в глазах Тёгера отразилось полнейшее недоумение. — И я совершенно не понимаю, какое отношение всё это имеет к нашей дочери. Мира погибла в аварии с участием одной машины, других автомобилей там не было. Выводы полиции были однозначными.

Карл поерзал на стуле: пиджак, кажется, немного сел за то время, что висел в шкафу.

— Я здесь главным образом для того, чтобы исключить любую связь между Мирой и делом, которое мы ведем. Вы ведь знаете это выражение: «проверить каждую деталь»?

Пастор молча кивнул.

— Вы слышали когда-нибудь, чтобы Мира упоминала эти имена или места?

— Кажется, нет. А частная клиника... зачем она ей? Она принципиально выступала против пластической хирургии, если вы об этом. — Тёгер Дам снял очки без оправы и потер глаза. — Она была нашим единственным ребенком. Нашим солнышком. — На лице пастора проступила мимолетная улыбка, но тут же угасла. — У нее всё складывалось отлично, она изучала политологию, это было ее призванием — она была очень идейной девушкой, хотела изменить мир к лучшему. Занималась общественной деятельностью, горячо поддерживала международное сотрудничество. ООН, ЕС — всё то, во что мы, старые циники, уже давно верить перестали. Она переехала в квартиру на улице Херлуфа Тролле в Копенгагене, которую снимала вместе с близкой подругой. Проще говоря, она была счастлива. Моя жена даже подозревала, что у нее появился парень, но познакомиться с ним мы так и не успели.

— Он не пришел на похороны?

— Насколько мы знаем, нет. Если честно, тогда нам было совсем не до этого. Мы просто обсуждали это позже, ведь каждый год в день ее гибели кто-то анонимно присылает букет на ее могилу. Мы считаем, это трогательный жест. И если эти цветы от ее парня, значит, он горюет так же, как и мы. Но имя отправителя магазин раскрывать не имеет права — таковы правила. — Голова Тёгера опустилась, и Карл дал ему несколько секунд, чтобы прийти в себя.

— Вы говорите, она жила в Копенгагене. В день аварии она приезжала к вам или только направлялась сюда? — спросил он.

— На этот вопрос мы никогда не получим ответа. Авария случилась в понедельник поздно вечером. Она была нарядно одета. В безумно дорогой свитер, который моя жена купила ей в Париже, и легкую юбку, совсем не по сезону. Она разбилась меньше чем в километре от нашего дома, но в тот вечер мы ее не ждали.

— То есть вы не знаете, что она делала в этих краях?

— Мы подумали, что она была где-то в гостях и просто захотела приехать домой к родителям. Чтобы ее приласкали, выслушали. Мы были очень близки. Наверное, что-то случилось, раз она села за руль выпившей. Обычно она была такой благоразумной.

— Карл кивнул и сделал пометку. — Машина принадлежала ей?

— Старая машина моей жены. Мира сдала на права только в двадцать три года, долгое время она панически боялась водить. Но потом набралась смелости, сама скопила на уроки вождения, подрабатывая во время учебы. Мы сочли это настоящим достижением и решили сделать ей сюрприз — подарили этот маленький «Форд Ка» на день рождения. — Он поднял полные вины глаза. — Стоит ли говорить, сколько раз мы корили себя за этот подарок. Иногда мне кажется, что я сам ее убил. Подарил ей орудие смерти.

Карл закрыл блокнот, обдумывая его слова. Какая тяжелая ноша для отца.

— Вы так и не выяснили, где она была перед аварией?

Пастор покачал головой:

— Ей было двадцать четыре года, у нее был огромный круг общения, мы знали далеко не всех. На отпевании церковь была забита до отказа.

— Вы сами проводили службу?

Тёгер кивнул:

— Я дал ей жизнь, я крестил ее, проводил конфирмацию[62], поэтому хотел сам проводить ее к Богу. У Господа наверняка был свой замысел, просто мы его пока не знаем... Мне приходится так думать, иначе я просто не смогу дальше заниматься этой работой.

Он поднялся, вышел из комнаты и вернулся с фотографией в рамке. На снимке была изображена гнедая лошадь с призовой розеткой на уздечке, а рядом стояла девочка лет пятнадцати в жокейской куртке и с длинными русыми волосами.

— Мира, — тихо произнес он. — Такой я ее и помню.

— Красивая девушка, — сказал Карл. Он на секунду прижал ладонь к плечу священника и попрощался.

Через несколько минут он снова стоял на Страннвейен с блокнотом в руках, а все его нервные окончания буквально требовали никотина. Он лихорадочно похлопал себя по карманам и вспомнил, что его заначка припрятана дома в ящике с инструментами, к которому Мона — да и он сам — притрагивались только в самых крайних случаях.

Он посмотрел в блокнот и подчеркнул слова «тайный парень?». Если студентка наряжается в понедельник вечером, скорее всего, у нее свидание. Но почему этот человек так и не пришел на похороны? Не явиться в такой ситуации было как минимум некрасиво, а как максимум — подозрительно. Карл достал ручку и приписал рядом: «женат?».

Он перешел дорогу и взглянул на церковную башню. Было уже 19:10, через двадцать минут он должен сидеть на сцене «Луизианы», поэтому он трусцой побежал по тротуару в сторону музея.

Навстречу ему шел мужчина в черной шапке, наушниках, глубоко засунув руки в куртку. Он что-то напевал под нос. Похоже, этот прохожий не планировал слушать рассуждения Карла о тонкостях драматургии и создании реалистичных персонажей. Винить его за это было трудно: Карла и самого мутило от одной мысли об этом творческом вечере.

Он кивнул прохожему и заметил пиарщицу Анни, которая нетерпеливо топталась у входа в музей.

Потеря времени. Иначе этот вечер было не назвать.