Линетт

Линетта уже довольно давно сидела в приемной. Не потому, что врач задерживался — всё в клинике «Харис» протекало в неспешном терапевтическом ритме, напоминавшем скорее спа-курорт, нежели частную больницу, — а просто потому, что она выехала из дома слишком рано.

Она проснулась в половине шестого на волне адреналина, и теперь сидела здесь, дрожа от нервного напряжения и какого-то странного воодушевления. Казалось, этот серый октябрьский день станет первым днем ее новой жизни. Сегодня, в возрасте пятидесяти двух лет, Линетта Тюкиер берет бразды правления своей судьбой в собственные руки, и никто, даже Пер, не сможет ей помешать.

Она решила не говорить мужу о визите в частную клинику. Посвятить его в свои планы она собиралась только вечером, когда вернется домой с готовой программой лечения. А может, и вовсе через пару дней. О стоимости она тоже предпочла умолчать.

«Ты сам велел мне закрыть рот и заняться собой. Вот я этим и занимаюсь», — ответит она, если он станет возражать.

В зал вошел мужчина и сел наискосок от нее. На нем были дорогие наушники, а в руках он держал блокнот «Молескин». При виде него она раздосадованно вздохнула: нужно было и самой захватить записную книжку, чтобы делать пометки. Например, о дозировках. Мозг всегда отключался, стоило только человеку в белом халате появиться в поле зрения.

Мужчина едва заметно кивнул ей, и она ответила своей дежурной вежливой улыбкой, мысленно поблагодарив его за то, что он выбрал ряд кресел на противоположной стороне. Разговаривать сейчас ни с кем не хотелось. Вместо этого она уставилась на одну из вазочек со швейцарскими мятными леденцами в индивидуальных обертках, расставленных в приемной. Почти час она героически боролась с искушением, хотя отчетливо ощущала вкус резкой перечной мяты и темного шоколада. Всего одна конфета помогла бы унять дрожь в коленях, она знала это наверняка. Но вслед за этим придет неминуемая расплата: стыд, чувство поражения и самобичевание.

Она закрыла глаза.

Ночью, лежа без сна, она размышляла: когда именно у нее появилась эта привычка заглушать эмоции едой? Эта непреодолимая потребность жевать при любых трудностях — да и не только при трудностях, она давно уже начала заедать усталость, одиночество и скуку.

«Нам тоже нужно хоть иногда себя баловать», — говорила она Перу по выходным, когда у них не было никаких планов. И принималась печь пироги и кексы, просто не зная, куда деться от внутреннего дискомфорта. Но правда заключалась в том, что ей никогда не становилось лучше после того, как выпечка была съедена.

В детстве она не была полной. Так когда же всё началось?

Ночью, где-то около трех, в памяти всплыло отчетливое воспоминание: ей четырнадцать лет, она переходит в девятый класс, кажется, это было летом 1985 года. В бикини и шортах она едет на велосипеде по гравийной дороге вместе с подругой. Они направляются к пляжу, а позади них, примотав к багажнику транзисторный приемник, катят Хайнц и долговязый парень, которого все звали просто Ланге.

Она была тайно влюблена в Ланге уже несколько месяцев. Они учились в разных классах, но Линетт благодаря хитрости и обаянию умудрялась крутиться поблизости. Она как бы случайно проходила мимо зала, где он тренировался в бадминтон, или делала крюк, чтобы купить журнал «Ви Унге»[48] в киоске, где он подрабатывал. В детстве общение давалось ей так легко. Она часто и непринужденно смеялась, и в тот день ехала на велосипеде совершенно беззаботно... Они шумно неслись мимо желтых рапсовых полей, внизу холма уже виднелся пляж, и она была уверена, что к вечеру они с Ланге станут парой.

Но тут она услышала приглушенный смех парней за спиной. Хайнц прыснул от удивления, будто Ланге отпустил какую-то дерзкую, неприличную шутку. А затем прямо позади нее раздался голос Ланге:

— Линетт, а куда ты девала седло?

Эта реплика вызвала у Хайнца взрыв хохота. Подруга Линетт, влюбленная в Хайнца, тоже покатилась со смеху. Линетт, не желая портить компанию или показаться глупой, расспрашивая, что Ланге имел в виду, просто глупо улыбнулась, снова и снова прокручивая эти слова в голове. «Куда ты девала седло?»

Только когда они начали раскладывать полотенца на песке, до нее дошел истинный смысл шутки. Он имел в виду, что она толстая. Настоящая жиртрестка. И у него были доказательства. Он ведь ехал прямо за ней по неровной дороге. Он своими глазами видел, как ее ягодицы расплылись и полностью поглотили седло. Она ведь не была стройной, подтянутой спортсменкой со стальной попой, как те знаменитые женщины с телеэкранов, занимавшиеся аэробикой; ее задница наверняка тряслась и подпрыгивала при каждом движении велосипеда.

На следующий день она впервые в жизни села на диету.

С Ланге она больше не разговаривала. Спустя шесть лет, в канун Рождества, когда она уже уехала от родителей и набрала первые пятнадцать-двадцать килограммов в бесконечном круговороте переедания и вызванной рвоты, она случайно встретила его в церкви в родном городке.

Он улыбнулся и сказал: «Линетт, сколько лет, сколько зим!». Но она сделала вид, что не понимает, о чем речь, и всю службу простояла, мысленно твердя одни и те же слова: «Он сломал мне жизнь. И даже не помнит об этом».

Шуршание целлофана вырвало ее из размышлений. Звук был тихим, но у нее всегда рефлекторно выделялась слюна при этом шорохе, и она раздраженно подняла глаза. Сидевший напротив мужчина выудил из вазочки сразу три швейцарских леденца в обертках и, судя по всему, намеревался отправить их в рот все разом.

В душе у Линетт поднялась волна раздражения. Какое же это, должно быть, облегчение — быть настолько худым, чтобы позволять себе вот так обжираться сладостями. Но здесь, из всех возможных мест? Там, куда люди приходят за помощью в борьбе с пищевой зависимостью?

Она схватила журнал по интерьеру и попыталась сосредоточиться на сложной инструкции по сборке самодельного абажура. Но тщетно: придурок напротив будто специально нарывался на неприятности. Из его наушников доносился тихий гул музыки. Похоже, какая-то классика. Она не знала этого произведения и вряд ли бы вообще обратила внимание, если бы этот тип не принялся подпевать под нос.

Сидевшая в глубине зала женщина оторвалась от телефона и добродушно улыбнулась ему, но Линетт едва сдерживалась, чтобы не взорваться. Ну что за манеры — сидеть здесь и выть, точно уличный музыкант? Это приемная клиники, здесь сидят люди, нуждающиеся в медицинской помощи, люди, которым страшно, те, кто ждет серьезных диагнозов. И они должны слушать это кошачье мяуканье?

Возможно, остальным это и не мешало. Но именно в эти минуты рождалась новая Линетт, и она не позволит испортить этот судьбоносный момент.

— Простите? — Она подалась вперед, глядя на мужчину. — Извините, алло! Вы, который поет! — повторила она громче, так что все присутствующие в приемной обернулись к ней.

Мужчина резко замолчал, секунду смотрел в пустоту, а затем сдвинул наушники на шею и повернулся к Линетт. Его крысиные глазки буравили ее взглядом долгие, неприятные две секунды.

— Вы это мне? — спросил он наконец.

— Да, — Линетт почувствовала, как к щекам приливает жар. — Не могли бы вы прекратить петь?

Мужчина посмотрел на нее непонимающе, и в его взгляде появилось новое выражение. Обида — словно она несправедливо отругала ребенка, а не взрослого человека. Но эта детская реакция не вызвала у нее жалости, только еще больше разозлила. Неужели он не понимает, как его неуместный вой действует на окружающих? Когда маленькие дети тыкали в нее пальцем или когда подростки смеялись за ее спиной, она ведь не оборачивалась к ним с вопросительным видом. Она прекрасно знала, что толстая! Всю жизнь она только и делала, что извинялась за свой вес и пыталась спрятаться от чужих глаз. А он сидит тут без тени смущения и навязывает другим свои причуды?

Линетт буквально закипала, в ней поднималась ярость, которая копилась в ее душе с того самого летнего дня 1985 года.

— От вашего пения просто уши вянут!

Эти слова эхом разнеслись по приемной. Женщина в глубине зала нахмурилась, но Линетт не чувствовала неловкости под прикованными к ней взглядами.

Таковой была новая Линетт. Женщина, умеющая постоять за себя.

— Линетта Тюкиер? — раздался звонкий голос справа.

Линетт не слышала его — мужчина продолжал буравить ее своим жалким крысиным взглядом.

— Линетта Тюкиер здесь? Врач готов вас принять. — Молодая женщина в голубой футболке-поло и белых брюках окинула взглядом присутствующих.

— Это я. — Линетт оторвала взгляд от мужчины и пожала руку медсестре.

— Добро пожаловать. Сегодня пройдем обследование у врача, и, если всё будет в порядке, во вторник начнем прием препаратов. — Медсестра профессионально улыбнулась, и Линетт последовала за ней по коридору.

Она спиной чувствовала его взгляд, прикованный к ее покачивающимся бедрам и кривоватым коленям, но впервые в жизни этот осуждающий взор ее совершенно не задевал.

Она уже давно не чувствовала себя такой живой.