Якоб

Когда он проснулся, было уже темно. И холодно.

Он всегда ненавидел мерзнуть. Холод на инстинктивном уровне пробуждал в нем страх, на избавление от которого ушли годы. Он ненавидел это время года, ненавидел осень, когда темнота час за часом съедала дневной свет, ненавидел листопад, но сильнее всего ненавидел зиму с ее простудами и болезнями горла.

Хорошо хоть, у него хватило предусмотрительности накрыться перед сном старым пледом Лизе. У Лизе ушло пять лет, чтобы связать его — она говорила, что в каждой петельке живет любовь, — но теперь плед покрылся пятнами сырости, пах плесенью и какими-то еще веществами, происхождение которых Якобу совсем не хотелось выяснять.

Он осмотрел темную гостиную. Электричество и воду давно отключили, в зимние месяцы через разбитое окно внутрь залетали снег и дождь. К тому же здесь снова побывали непрошеные гости. Местная обнаглевшая молодежь, которой нечем было заняться, в последние годы повадилась лазить через забор и залезать в окна. Они сидели здесь, прямо посреди детских воспоминаний Якоба, курили косяки с марихуаной и глушили баночное пиво.

Первые несколько раз он прибирался, заклеивал окно скотчем и покупал новые замки, но теперь чужаки здесь гадили и блудили. Весной он нашел на кухне использованный презерватив — от одной мысли об этом его тошнило, но в последнее время на всё стало наплевать. Это место осквернили не только незваные гости, но и сам Якоб. Тем, что случилось здесь четыре года назад.

Поначалу он пытался следить за домом в Ассербо. Старая дача стояла в точности такой, какой ее оставили Асгер и Лизе. Когда он приехал сюда впервые, в корзине для дров желтели два выпуска отдела культуры за 2009 год, любимая чашка Лизе красовалась на своем месте за дверцей буфета, а в шкафу висел один из теплых свитеров Асгера — весь в огромных дырах, проеденных молью. Фактически здесь мало что изменилось с 1989 года, когда Якоб попал сюда мальчиком. Но через пару лет после похорон Асгера в дом начали ломиться мародеры, и Якоб обнес участок высоким глухим забором. Запер дачный дом и запечатал его, превратив в мавзолей восемнадцати самых счастливых месяцев своего детства. Да и вообще, пожалуй, самого счастливого времени в его жизни.

Но он всё разрушил, когда привез сюда старика. Он запаниковал, и теперь этот дом больше не напоминал ему о ленивых солнечных днях, о соке и бутербродах с салями, которые делала Лизе. Он больше не находил здесь покоя. Стоило ему приблизиться к участку, как в нем просыпался пульсирующий ужас. Начинали болеть руки, а нежная кожа между большим и указательным пальцами горела огнем.

Потребовалось на удивление много времени и сил, чтобы справиться со стариком. Ушло несколько минут на то, чтобы зажать ему горло и заставить замолчать. Это совсем не входило в планы. Замысел был прямо противоположным: убить старуху, лишив Оле Хорстена всего, что ему было дорого.

Но всё пошло не так.

Несколько последующих месяцев он ночевал здесь, уверенный, что это лишь вопрос времени, когда полиция поймет, что Хорстен умер не сам, и постучит в его дверь. Он ведь не был профессиональным убийцей и наверняка оставил тысячи следов. Частички кожи, волокна одежды, отпечатки обуви.

Рано или поздно это случится, он знал. В Дании ему оставаться больше нельзя.

Он выпрямился в кресле и посмотрел на часы. В темноте синим светом светились цифры: 22:43. Прошло два, почти три часа. Плохой сон в Северной Ютландии, долгая дорога вчера, унижение на репетиции и на работе сегодня днем навалились на него невыносимой усталостью еще в машине по пути сюда. Он смутно помнил, как вошел через садовую дверь в гостиную и рухнул в это «крылатое» кресло.

Он нашел бы его в полной темноте. В детстве его хрупкое тело буквально тонуло в этой зеленой велюровой обивке. Сидя в нем сейчас, он почти физически слышал, как Асгер шуршит газетами и сухими дровами у камина. А Лизе греет молоко с медом и укутывает его пледом, приговаривая: «Береги свой голос, дружок».

Именно Асгер и Лизе ждали его на пристани, когда он девятилетним мальчиком сошел с парома, прибывшего с Борнхольма. При первой встрече они показались ему глубокими стариками. В отличие от его собственных родителей, они были седыми, им уже перевалило за пятьдесят. Своих детей у них не было, поэтому, помимо управления аптекой в Фреденсборге[47], они посвятили жизнь заботе об учениках школы Лаврентия, которые приезжали издалека.

Якоб с подозрением относился к незнакомцам, но Лизе раскрыла объятия для самого нежного и теплого рукопожатия в его жизни, а Асгер, как только они сели в машину, поставил кассету с записью Гольдберг-вариаций Баха в исполнении Гленна Гульда.

— Какое счастье, что такое одаренное дитя будет жить именно у нас, — услышал он шепот Лизе, обращенный к Асгеру, когда его глаза уже закрывались от усталости. И тогда Якоб окончательно доверился им. И уснул.

* * *

Он поднялся и аккуратно сложил вязаный плед. Осмотрелся и взял с комода черную фарфоровую птицу с открытым клювом. Он заберет ее с собой, когда уедет.

Он часто думал, сложилась бы его жизнь иначе, если бы Лизе и Асгера не забрала смерть. Он мечтал о том, чтобы они нашли его раньше. Лучше всего — младенцем. Если бы его собственные родители просто подбросили его на ступени приюта, как это делают в бедных странах, Лизе и Асгер могли бы усыновить его. Он стал бы их настоящим сыном, их ребенком навсегда, их обожаемым маленьким гением. И тогда Борнхольм, карьер и его твердолобая семейка никогда бы больше не появились в его жизни.

Как же сильно он их любил.

Он опустил фарфоровую птицу в карман, подхватил рюкзак и вышел через террасу в сад, где когда-то зеленели грядки Асгера. Трава здесь уже поднялась по колено, но ноги сами находили неровно уложенные плитки дорожки, ведшей к опушке леса.

Он отвел тяжелую ветку вишни, и в глубине леса показался белесый прямоугольный силуэт. За прошедшие годы крыша покрылась толстым слоем мха, кусты почти полностью поглотили кузов снизу, а шины так рассохлись, что ехать машина уже не могла. Но окна были абсолютно целыми — Якоб сам их отреставрировал. Лет семь-восьмь назад он положил внутри новый ковролин и сменил обивку диванов. В то время он часто приезжал сюда ночевать, скрываясь на время от всего мира.

Он прожил у Риттеров всего неделю, когда Асгер прицепил этот маленький жилой фургончик к машине. В теплый воскресный вечер в конце лета Лизе собрала корзину с чаем и пирогом, и они весь день провели в фургоне на пляже, слушая привезенные Якобом кассеты. Лизе вязала, а Асгер засыпал Якоба вопросами вроде: «А ты слышал эту вещь в исполнении Марты Аргерих?» или «Правда ли, что Бетховен учился у Гайдна?».

В тот день он впервые поверил, что счастье возможно. И для него тоже.

Асгер, скорее всего, сам припарковал фургон здесь, у леса. Где-то в 2008 или 2009 году, как предполагал Якоб. Должно быть, еще до смерти Лизе и до того, как у Асгера случился первый инсульт.

Прежде чем отпереть замок, Якоб провел пальцами по шершавому борту фургона. Тот давно стал скорее зеленым, чем белым, оставив на его коже плотный слой грязи и тины. Он зажег две лампы на батарейках и тщательно осмотрел эти скромные шесть-семь квадратных метров. Все задвижки на закрытых окнах были заперты. Под одним из сидений лежал нетронутый запас консервов с ветчиной и рулетом, хлебцы и банки с газировкой. На доске объявлений висели его газетные вырезки, чеки и записки. Они были абсолютно сухими — влагопоглотитель отлично справлялся со своей задачей.

Он снял фотографию Ане Ванг и двух ее дочерей. И бумажный календарь, на котором желтым маркером были отмечены недели, когда Мадс-Петер уходил в море. Заметка о новом траулере Ванга ему тоже больше не понадобится. «Гордость Хиртсхальса». Якоб фыркнул. Вот уж заголовок, который со временем потерял всякую актуальность.

Он разложил оставшиеся вырезки ровными столбцами и отступил на шаг назад, оценивая общую картину.

С Вангом покончено. С Томми Эккертом процесс запущен. А Берг... Якоб снял с доски глянцевую брошюру и покрутил ее перед лампой. Чтобы уничтожить Берга, требовалось больше хитрости, но у него уже была идея, которую он начнет воплощать завтра же.

Тогда останется только Конрад. Все необходимые сведения о Конраде Хорстене он уже собрал у себя дома. Собственно, здесь ему больше делать было нечего, кроме одной важной детали.

Он открыл навесной шкафчик, но не нашел того, что искал. Руки слегка дрожали — адреналин уже давал о себе знать. Три карьеры, нет, три человеческие жизни будут уничтожены за ближайшие дни, и это наполняло его пьянящим чувством всевластия.

С другой стороны, сейчас ему ни в коем случае нельзя было ошибаться.

В первый раз ему, надо признать, чертовски повезло. Всё произошло спонтанно. Во второй раз, с супругами Хорстен, всё пошло наперекосяк. С тех пор он действовал более профессионально. Он собирал информацию, вел наблюдение, планировал и разрабатывал новые идеи, ведь нельзя каждый раз поступать одинаково. Во-первых, нужно подстраиваться под конкретную цель, а во-вторых, любой дурак понимает, что одинаковый modus operandi (образ действия / почерк преступника) сразу вызовет подозрения у полиции.

Он открыл еще два шкафчика и наконец обнаружил то, что искал: прямоугольный лакированный пенал из клена. Сдув с него пыль, он открыл рюкзак, вытащил два пластиковых пакета, три пары латексных перчаток и налобный фонарь, а на их место бережно уложил пенал.

Натянув на лоб фонарь, он огляделся, а затем склонился над вещами. Действовать нужно было предельно аккуратно. Его отпечатки могли быть здесь повсюду: на ручках, сиденьях, доске объявлений. Его волосы наверняка застряли в старом ковролине. К тому же на обивке диванов вполне могли остаться волосы и частицы кожи Хорстена, если кому-то придет в голову провести здесь тщательный обыск. Всё вокруг было покрыто ДНК.

Он сосредоточенно работал около часа, прежде чем выбрался наружу и притворил дверь. С трудом отыскав кончик лески, которую он заранее продел через вентиляционную решетку двери, он замер. В его распоряжении было от силы пятнадцать сантиметров тонкой нити; скользкая и практически невидимая в темноте леска никак не поддавалась его пальцам в перчатках. Едва дыша, он наконец привязал леску к решетке тройным узлом.

Затем выпрямился и посмотрел на ночное небо.

— Спасибо за приют, Асгер, — прошептал он.