Смеркалось.

Тяжёлые сапоги тонули во влажной земле. Вокруг подкованных подошв успевала набежать небольшая лужица, прежде чем путник делал очередной шаг. Идти через раскисшую осеннюю глухомань было трудно. За день человек успел отмахать десятки тысяч шагов по кустам, бурелому и полянам, что вязкостью могли смело спорить с иной трясиной.

А сколько ещё предстояло? Он не знал. Если верить солнцу, он двигался в правильном направлении. Только это мутное пятно над головой и давало надежду на то, что не заплутал в здешних тысячелетних лесах. Если бы забрал восточнее, вышел бы к лесному озеру. Если западнее, то к топям, что тянутся на многие вёрсты. Понимания, кто там может водиться, не было, как и желания выяснять. Только и оставалось, что оставлять север за спиной и переставлять одеревеневшие от холода и усталости ноги в давно промокших сапогах.

Срезал леском, называется.

Тракт был, и не слишком далеко отсюда. Старый, брошенный и заросший. Но что ещё хуже, ведущий не в ту сторону. Делать большой крюк не хотелось, потому человек и принял решение, о котором уже сотни раз пожалел.

Погода не баловала. Дождь перестал ещё в полдень, но он лил так долго и остервенело, что, казалось, во всём мире не осталось ничего сухого, и шансов, что когда-нибудь появится, не было. По крайней мере, в том мире, что окружал его прямо сейчас. Понятно, осень перевалила середину, но как всё некстати. Дождь в пути вообще редко бывает кстати.

Последние лучи угасли, и мир потерял все детали, словно мужчине накинули на глаза полупрозрачную повязку. Ветки с не до конца облетевшей листвой то и дело трогали его за лицо жадными, долгими и мокрыми прикосновениями. Вода стекала за пазуху, как уже было тысячу раз за сегодня, и не имело никакого смысла этому мешать. Он вымок, устал, проголодался и начинал злиться. Как водится, это совсем не помогало. Злость лишь пила и без того скудные силы.

Нужно искать место для ночлега, и поскорее, пока темнота не стала кромешной.

Мужчина шмыгнул носом, уложил поудобнее заплечный мешок на ломящую мокрую спину и закрутил головой. Может, вернуться? Тысячи две шагов назад он видел толстенное бревно, лежавшее под пышными лапами ели. Там должно быть более-менее сухо, но вот найдёт ли он теперь то место? Да и отмахать две тысячи шагов обратно, чтобы утром снова их пройти, совсем не хотелось. Небо так и не выглянуло из-за туч, и с последними лучами солнца пропало понимание, куда идти. Ну не садиться же прямо здесь в лужу. Мокрый, выбившийся из-под капюшона вихор настырно щекотал лоб, и мужчина раздражённо затолкал его под капюшон, прежде чем вновь зашагал.

Он уже не мог сказать наверняка, хлюпает в сапогах кровь или вода, спина мокрая от пота или плащ всё-таки проиграл эту долгую схватку со стихией и чего же хочется больше – съесть хоть что-то или забыться чутким сном.

Очень хотелось верить, что чутким. В ночном-то лесу.

Облака, словно поддразнивая, стали показывать человеку кусочки тёмно-синего неба, но, как только он поднимал взгляд, ветер швырял в лицо воду со скрюченных ветвей. Этот лес и днём-то не выглядел уютным, а в темноте всё было словно наполнено зловещей силой. Что-то смущало и было неправильным, но человек как ни пытался – не мог понять что.

– Месиво это под ногами, погодка, дери её трижды, да пустое брюхо, вот что не так. – Будто в знак солидарности живот протяжно прогудел в ответ. Мужчина остановился и смачно сплюнул в грязь. – Какая, к чертям, разница – в какой луже жопой сидеть.

Стемнело уже окончательно.

Луж действительно было в избытке, выбирай любую, чего не скажешь о сухих ровных местах. Мужчина так и стоял в темноте, таращась вокруг, но ничего, кроме сплошной стены зыбкого мрака, и не увидел. Он был готов уже выставить руки и идти вперёд, пока не упрётся в какое-нибудь дерево, чтобы сползти по стволу к его корням и, скрючившись, постараться отдохнуть. О том, чтобы найти здесь топливо для бойкого костерка, не стоило и мечтать.

Одно упоминание живительного огня наполнило воображение человека теплом, и он представил, как в походном котелке булькает вода, плащ наконец высохнет и можно будет согреться, а сморщенные, дрожащие от холода руки с посиневшими ногтями ощутят на себе приятные касания тепла. Он так замечтался, что в промокшем лесу на холодном ветру почувствовал лёгкий аромат дымка.

Нахмурился. Неужели воображение решило поддразнить его? Человек открыл глаза и с тоской обвёл взглядом рыхлую темноту.

Эх, мечты, мечты. Ветер налетел снова, забирая те крохи тепла, что удалось сохранить под одеждой, и унося прочь. Но сердце забилось куда радостнее. Нос снова пощекотал дымок. Спустя несколько секунд человек озадаченно поскрёб затылок через капюшон. Кто бы мог в такой глухомани жечь костры в лесу?

Места здесь глухие, и если незнакомцу придёт в голову дурное, то помощи ждать будет неоткуда. Он и сам не робкого десятка, но что, если у костра незнакомцев несколько? Человек ещё немного поколебался, но осторожность отступила под победное урчание живота и триумфальный гул в ногах. Он нашарил привязанный к поясу топорик, снял с лезвия чехол и перевесил топорик удобнее под руку. Скорее всего, это забравшийся в дебри охотник, а значит, бояться нечего. Такой же бедолага жмётся к костерку и мечтает о сухих сапогах. А вдвоём-то оно и безопаснее, и веселее.

Мужчина хмыкнул и уверенно зашагал на запах.

Вскоре среди редкой листвы он заметил первые отблески, аромат дыма многократно усилился, а слух стал улавливать треск мокрой древесины. Мужчина сдержал первый порыв пуститься бегом, но вместо этого замедлил шаг и начал красться. Тепло теплом, а голову терять не стоит, если не хочешь её окончательно потерять.

Впереди, среди зарослей негустого кустарника, горел костёр, над ним энергично булькал закопчённый до самого верха котелок, в котором сидящий вполоборота незнакомец что-то помешивал оструганной палкой. Оружия при нём не было, по крайней мере на виду.

Человек стоял в кустах и колебался, не решаясь выйти на свет или хотя бы просто обнаружить себя. Над головой оглушительно хлопнули крылья, и он чуть не вскрикнул.

– Ты ежели чего дурного затеял, почтенный, не томи, делай.

Человек не шелохнулся, и после короткой паузы незнакомец продолжил:

– А коли ты, как и я, просто уставший путник, то проходи к огню, здесь и теплее, и суше. Я тут листочков да ягод последних нарвал, сейчас горяченького отвара попьём, ароматный, ух! Вот согреешься, и жизнь милее покажется. Но если ты хочешь провести ночь в темноте, сырости и холоде, не смею настаивать, только уж не обижайся, попрошу или туда, или сюда. Не люблю, знаешь ли, когда над душой стоят, а ещё меньше люблю, когда из кустов подглядывают.

Человек продолжал стоять, замерев. Откуда незнакомец узнал о нём? Ведь подошёл почти бесшумно, да и привыкшие к свету костра глаза не смогли бы различить кого-либо в темноте лесной ночи.

Глупо продолжать прятаться, когда тебя уже нашли. Мужчина поправил топор у пояса и с громким шуршанием раздвинул мокрые ветки, чтобы освободить себе дорогу к костру.

– Вот и славно! А то ишь, удумал, из темноты пялиться.

Человек осторожно перешагнул через большую, ещё свежую валежину, скинул осточертевший и стёрший плечи почти до крови мешок и уселся у огня. Боль в спине сменилась блаженной расслабленностью, а ломота теперь воспринималась с облегчением.

– Ух, спасибо. Место у костра – это всё, что мне сейчас нужно. – Он выставил к огню трясущиеся от усталости и холода ладони, с любопытством поглядывая на незнакомца напротив. – Промозглая ночка, а?

– Как и должно, поздней-то осенью.

Незнакомец оказался стариком. Худое лицо, неровно заросшее неряшливой и клочкастой бородой, живые, сверкающие хитринкой глаза. Или отблески костра так шалят? Человек немного расслабился: уж с таким, если что, он сладит. Если только дед не подмешал что-то в отвар, но с чего бы? Себе же готовил.

– Меня зовут… – начал было человек, но дед вскинул тонкую пятнистую руку и прервал его.

– Э, нет, плохая ночка, чтобы имена произносить. Давай без этого. Нас тут двое, ну если людей считать, уж как-нибудь пойму, что ко мне обращаешься. Да и ты, думаю, сообразишь, коль я с тобой заговорю.

Мужчина уткнулся взглядом в огонь. Чудной дед. Да и ладно, костёр от этого меньше греть не станет и в лесу воды не убавится. Старик продолжал что-то помешивать в котелке, пока путник наслаждался тем, как отступает дрожь, ногти теряют синюшный оттенок, а над плащом поднимается пар. Скоро сухой будет, а там ещё теплее станет.

Когда тишина стала постепенно тяготить, раздался голос деда:

– Держи. – Он протягивал парующую деревянную куксу.

Человек с благодарностью принял.

– Сидишь, поди, думаешь, нарвался в лесу на деда с дурью.

– То, что в твоей голове, покуда это мне не вредит, меня не касается, почтенный. Верь во что тебе угодно.

Кисловатый и чуть пряный аромат, исходивший от посуды, сводил с ума, и человек отхлебнул, несмотря на то, что жидкость была явно очень горячей. Нёбо обожгло, и раскалённый поток устремился внутрь тела, распространяя тепло. Боль слегка отрезвила, и прежде, чем сделать следующий глоточек, он осторожно подул.

– Угодно, да… – Старик пожевал губами. – Но вот вопрос, ты как думаешь, я верю в то, во что верю, потому что старый? Или я старый, потому что верю в то, во что верю? – Незнакомец словно уловил, как внутренне напрягся мужчина, и продолжил: – Да не пугайся, это я так, разговор поддержать. По человеческому голосу соскучился, да и ночку оно скоротать помогает. Ты пей, пей. Времени до рассвета ещё предостаточно, успеем языки почесать.

Мужчина спохватился. Сел к чужому костру, угостился горячим взваром, а взамен ничего и не предложил. Сноровисто вытащил из мешка подмокшие сухари (последние, и что промокли – даже хорошо, хоть получится прожевать) и вяленое мясо.

– Угостись и ты. Уж чем богат.

Старик степенно кивнул, взял протянутый сухарь, проигнорировав мясо, и принялся его сосредоточенно посасывать.

Ничто так не улучшает настроение, как хоть и скудный, но ужин и хоть и суровое, но убежище после трудного дня. И ничто так не убаюкивает. Спать захотелось сильно, но прежде надо высушить одежду.

Мужчина стряхнул дремоту и нарушил затянувшееся молчание.

– Почтенный, а всё же кого ты имел в виду, когда сказал, что нас тут двое, если только людей считать? Кто может услышать наши имена здесь, кроме птиц?

– А тебе того мало? – В темноте хлопнули крылья, и дед лукаво улыбнулся. – Птица – она тоже может быть чьей-то. Но ты прав, имел в виду я не птиц. – Дед придвинулся чуть ближе, заговорчески склонил голову и шепнул, поглядывая по сторонам: – Кодапи.

Что-то шевельнулось в памяти человека. Словцо казалось знакомым, хотя он и не мог его вспомнить. В костре громко щёлкнула мокрая ветка, взметнулись искры, огонь притух, враз потеряв половину своей силы, а темнота вокруг дрогнула, словно кружила возле них, медленно сжимая кольцо. Наваждение продлилось не дольше одного удара сердца. Человек шумно выдохнул и дёрнул плечами.

Нагоняет дед жути. В ночном лесу и история про кузнечика на солнечном лугу покажется страшной.

Старик снова взялся за ветку и стал помешивать в котелке, предварительно бросив туда горсть чего-то. Продолжать рассказ он, похоже, и не собирался, будто одно это слово было исчерпывающим.

– Прости, почтенный, мою настойчивость, но не мог бы рассказать подробнее? Слово кажется знакомым, но припомнить не могу.

– Так ты сказкой обзовёшь.

– А если и обзову? От рассказа хуже не станет. Ты сам говорил, времени до рассвета предостаточно.

– Как тебе рассказать, чтобы ты поверил? – Старик пригладил редкие клочковатые волосы. – Его редко встретишь. Слишком редко. Можно жизнь прожить в его лесу и не узнать о нём. Из тех, кто сталкивался с кодапи, лишь треть что-то почуяла. Из той трети – треть что-то заметила. А уж тех, кто понял, что именно их насторожило и с кем они столкнулись, встретить ещё тяжелее, чем самого кодапи.

– Удивительно, что о нём вообще кто-то слышал, с такой-то скрытностью!

– С таким не шутят и зря воздух не трясут. – Глаза старика неожиданно зло блеснули, но спустя миг он снова принял добродушно-лукавый вид. – Хотя тебе, может, и полезно будет послушать. Может, и поверишь. Хочешь знать, кто такой кодапи? – Старик глубоко вдохнул и буднично ответил: – Я не знаю.

Мужчина старался осознать услышанное, крутил в уме, искал какой-то подвох, скрытый посыл, загадку, но не находил.

Помолчав, он спросил:

– Этим ты меня пугаешь, почтенный? Неизвестным?

– А есть что-то страшнее? – Голос старика звучал серьёзно, почти торжественно. – Тут штука какая, никто не знает, кто они такие. Они просто есть. И случайно ты никогда не увидишь кодапи, лишь если он сам захочет тебе показаться. Опять же неизвестно, для чего они показываются людям и по каким признакам их отбирают… Ведомо же одно, это бывает только в лесу. И в ночь, подобную этой, – чаще, чем в другие.

– А с чего ты взял, что кодапи, которых почти никто не видел, вообще существуют? Или что они способны тебе как-то навредить?

– Существуют. А что до способности навредить… Я не знаю, чего они хотят и, следовательно, чего от них ждать. А невидимая сущность, наделённая волей, видишь ли, заставляет опасаться.

Человек уткнулся в чашку и стал прихлёбывать мелкими глотками, бросая время от времени насторожённые взгляды из-под бровей на деда. Спать у одного костра в компании незнакомца ему перехотелось, тот казался безумным в своей убеждённости. Непонятно, чего от него ждать, как и от этих его сказочных кодапи. Может, обсохнуть и продолжить путь? Да хотя бы до следующей хоть сколько-то сухой поляны, вон и луна, наконец, выглянула, глаза чуть попривыкнут, и можно будет идти.

Он с грустью посмотрел на до сих пор мокрые плащ и сапоги, сделал ещё глоток душистого взвара. Чепуха это всё, конечно. В каждой деревне есть свои сказки, одна страшнее другой, только корнями они тянутся к обычным житейским делам. Тут кому-то показалось, там немного приукрасили, прошло несколько десятилетий – и вот готова легенда. И чем глубже в леса и дальше от больших городов, тем живее эти истории в сердцах людей. В кодапи он не поверил, но любопытство уже разыгралось.

– Вот ты сказал, мало кто сталкивался с кодапи, не каждый почует, ещё меньше тех, кто увидит. – Человек протянул опустевшую куксу старику и поёрзал на бревне, устраиваясь удобнее. – Расскажи подробнее, почтенный.

Старик принял посуду, наполнил её из котелка, запил последний кусочек сухаря и промолвил:

– Наверное, тебе знакомо то чувство, будто рядом кто-то есть? Просто словно чьё-то присутствие. Вот с кодапи что-то навроде этого. Конечно, не каждый раз, когда подобное чудится, это что-то значит. Иногда воображение шалит, иногда ещё какие причины, но иногда… кодапи. – Дед помолчал несколько секунд, ухмыльнулся в усы и спросил: – Тяжело поверить, да? Мало ли кому чего кажется.

– Да уж, почтенный, непросто. Но ведь это же ещё не конец?

– И даже ещё не начало, – мрачно пробормотал дед. – Как я уже говорил, его присутствие можно заметить. Сложно это, надо обладать недюжей внимательностью и знать, куда смотреть, но всё же можно. Если тебе ни с того ни с сего в лесу стало тревожно, это первый признак. И его, как можно догадаться, отследить тоже нелегко, мало ли что может тревожить в лесу. Волков и медведей-то не всех ещё повышибли, да и заплутать тоже порою страшно. Но то тревога другая. Ты чуешь чей-то взор, вертишь головой, но глаз ни за что не цепляется, вокруг всё как обычно, вполне нормально. Вот только ощущение какой-то неправильности тебя не покидает. Что-то не на своём месте, но, сколько ни силься, не получается понять, что именно.

– Не уверен, что понял. – Человек невольно придвинулся чуть ближе к костру, но тот перестал источать уют и теперь подсвечивал двух собеседников для скрывающихся в темноте тварей.

Вот только что и он, бывалый путник, послушал байки деда о тревоге и сейчас едва совладал с собой, чтобы не закрутить испуганно головой.

– Ты ведь сам говорил, мало ли кому чего кажется.

– Правильно, парень, говорил. Но тем, кто таки понял, что его насторожило, открывается… Нет, не кодапи. Но признаки его присутствия, видные уже обычному глазу. Едва заметные, очень просто пропустить. Например, листья могут кружить у земли поперёк направления ветра. Можешь заметить солнечный зайчик, хотя небо затянуто грозовыми тучами. Или в ливень в нескольких шагах от тебя будет сухое пятно, сквозь какое капли не летят. Поди заметь за стеной дождя-то. Или, когда стоишь под палящим полуденным солнцем, вокруг будет царить словно полумрак. Мгновение-другое, будто тень набежала. Неприметные мелочи, идущие поперёк порядка. Потом всё проходит, и ты чувствуешь небывалую радость. Кто-то говорит, что это лесной дух благословил и теперь надо ждать удачи. Кто-то болтает, что это твоя душа радуется тому, что кодапи не показался на глаза и не случилось чего-то очень страшного. Люди разное болтают.

– Ну а ты? Ты как считаешь, почтенный?

– Верю, потому что стар, или стар, потому что верю? Люди разное болтают и по-разному толкуют. Кто с соседом после такой встречи замирился и прекратили друг дружке кровь портить, кто работёнку прибыльную нашёл, а кого и давно сорванная спина перестала беспокоить вдруг. А у кого, напротив, всё рушиться в жизни стало. С их слов опять же. Но знаешь, кто ничего никому не расскажет? Тот, кто ушёл в лес и никогда уже из него не вернулся.

– Ну так это объяснимо, минуты не прошло, как ты говорил о волках да медведях.

– Я от своих слов и не отказываюсь, но верю в то, что видел сам.

– И что же ты видел, почтенный? Уж не самого кодапи?

– Как-то в одной окрестной деревне, Каменной Топи, пропал мужик. – Старик словно не заметил лёгкой насмешки в вопросе. – Ушёл в лес – и с концами. Потеряться не мог, он в том месте полвека прожил, ещё ребятёнком всё вдоль и поперёк избегал. Знать, случилось что. Делать нечего, отправились искать. Быстро нашли, и дня не прошло. Голый костяк. Скажешь, что в лесу желающих полакомиться дармовым мясом предостаточно? Так оно так, но тогда на костях останутся следы от зубов, клювов или ещё чего. А тут нет ни одной отметины. Черви же и жуки так быстро не сожрут. А тут всё мясо пропало, до чистых костей. И никто из лесной братии не посмел спорить за добычу с этим хищником. Лишь по сросшемуся перелому на ноге да отсутствию некоторых зубов мужика и признали. Кто это мог быть, есть мысля?

– Хм, не знаю. Мало ли.

– Мало ли. Не знаешь. И я вот не знаю. Так почему бы и не кодапи? А тот, кто уходил в лес и терял там рассудок, возвращался домой блаженным? Что случалось среди деревьев? Что такое можно увидеть, чтобы стать скорбным разумом? Всякое, конечно, бывает. Но… думаю, что тому сожранному, как и спятившим беднягам, не посчастливилось увидеть не признаки присутствия кодапи, а его самого. – Старик замолчал.

Тишину нарушало лишь потрескивание костерка, да и то – какое-то робкое и едва слышное. Человек нащупал у пояса топорик и стиснул топорище. Стало чуть спокойнее, но незначительно. Ну дед, взять бы его за шкирку да встряхнуть, чтобы последние зубы от удара друг о друга повылетали. Сколько лесов и полян исхожено, и днём и ночью, и возле деревень – и совсем дремучие дебри, – а впервые ему было так неуютно и тревожно. Удружил старый, одно благо, сонливость смахнуло, как крошки со стола сильным порывом ветра.

Вслух же мужчина не стал ругаться, тем более сам попросил о рассказе. Вместо этого он насколько мог беззаботно потянулся до хруста в позвоночнике, обул сапоги, хлопнул себя по бёдрам и встал.

– Да уж, нагнал ты жути, почтенный. Пойду до ветру, и давай что повеселее обсудим.

– Жить захочешь – не пойдёшь. – Старик водил клочковатой бородой из стороны в сторону и принюхивался, всматриваясь в темноту. – Не впустую же я тут воздух сотрясал, надеюсь, в голову хоть что, но легло. Да и ночь плохая…

– Опять ты про кодапи своего? – У мужчины раздражённо дёрнулась щека. – Наслушался уже, хватит. Ты не серчай, почтенный, но ты всё рассказываешь – кому там что может казаться, про костяки и безумцев. Ты сам-то его видел или только чужие истории пересказываешь? Ну?

Старик криво усмехнулся, словно даже не удивился этой вспышке.

Вновь наполнил куксу, сделал большой глоток остывающего взвара и совершенно спокойно ответил:

– Отчего же не видеть. Прямо сейчас на него и гляжу.

Мужчине следовало рассмеяться. Хлопнуть старика по плечу, заявить: «Ну силён плести» – и пойти куда хотел. Наверняка этот дед был каким-нибудь странствующим сказителем, насобирал в дороге и дальних землях баек, а уж как у этого народа язык подвешен – говорить и не приходится. Завладеть вниманием и втемяшить что-либо в голову слушателя для них раз плюнуть.

Но вместо этого мужчина резко развернулся, выхватывая топорик, попятился, оскользнулся и едва не угодил в костёр. Стыда за пугливость он не испытал, вмиг заледеневшим нутром безраздельно завладел ужас.

Ничего.

Конечно, привыкшие к свету костра глаза мало что различали, но темнота и силуэты в ней были недвижимы. Слишком недвижимы? Дыхание стало медленным и хриплым. Это просто ночной лес, там ничего не может быть, кроме того, что обычно бывает. И уж тем более там нет места ничему из того, что тут нарассказывал спятивший старик.

Мужчина до рези в глазах вглядывался во мрак, минуту, вторую, третью. Лес снова замер вместе с мужчиной, и он слышал лишь тихие щелчки от присмиревшего костра, собственное чуть посвистывающее дыхание и редкие капли воды, срывающиеся с промокших веток.

Ничего. Только сковывающий ужас и ощущение того, что взгляд цепляется за какой-то дефект, но никак не удавалось понять – за какой.

– Ты, конечно, волен идти куда тебе вздумается. – Голос сидевшего в нескольких шагах старика раздался почему-то над самым ухом. – Но спроси себя, готов ли ты поставить своё слово против моего.

– Где? – Возглас мужчины прозвучал одновременно хрипло и высоко, пересохший язык плохо слушался. – Что ты видишь?

Скрипнула кожа сапог, когда старик тяжело встал и подошёл к человеку. Остановился на полшага впереди, на самой границе света, и медленно водил головой, шумно вдыхая воздух. Тишина раскололась вороньим карканьем, и старик повернулся к мужчине. В бороде пряталась едва различимая улыбка, а в глазах горело торжество и какое-то мрачное веселье.

Он указал рукой.

– Лучше скажи, что видишь ты.

Мужчина недоверчиво посмотрел на старика: тот стоял совершенно невозмутимый и ничего страшного с ним не происходило. Никакие твари из мрака не тянули своих когтистых лап, стремясь разорвать на части тщедушную тушку деда.

Немного осмелев и успокоившись, мужчина сделал шаг вперёд, хотел сделать ещё один, но на его плечо предостерегающе легла рука старика. Мужчина сглотнул и принялся буравить взглядом зыбкую темноту.

Мало что было видно, но взгляд, привычный к ночному лесу, всё же выхватывал некоторые детали. Замшелые стволы деревьев, завёрнутые в почти чёрную от воды бахрому. Мелкий лесной сор, укрытый облетевшей листвой. Затёсы там, где зверьё чесало рога. Огромный пень с выгоревшей серединой – и втроём не обхватишь, – оставшийся здесь то ли после пожара, то ли после меткой молнии. В собравшейся в углублении у давно мёртвых корней воде одиноко сверкал отблеск света. Взгляд человека скользнул было дальше, но тотчас вернулся обратно к луже.

Свет никуда не делся, он всё так же плясал на поверхности воды, которая, несмотря на отсутствие ветра, немного подёрнулась рябью. Мужчина задрал голову, но найти на небе луну не получилось, она снова спряталась за тучей. А свет остался на прежнем месте, холодный и подвижный. Слишком холодный, чтобы быть заблудившимся отблеском костра. Да и не мог он туда попасть.

– Ага, ну вот и увидел. – В голосе старика не было ни одной эмоции.

Вся уверенность в том, что россказни старика всего лишь его, ну или не его, но просто выдумка, куда-то испарилась. Мужчина был уверен, что видит то, что не должен видеть, и встретился с тем, чему не должно быть места в его привычной жизни.

Кодапи.

– Чего он хочет? И что нам делать? – Мужчина забыл про вежливое «почтенный», в голосе норовили прорваться истеричные ноты.

– Ну, на первый вопрос я тебе уже отвечал, никто не знает, чего он хочет. А вот со вторым проще. Смотря чего ты хочешь. Ты можешь просто выйти из круга света и пройти мимо кодапи. Тогда всё закончится. – Старик неприятно усмехнулся. – Но никто тебе не может сказать, как именно. Может, ты просто продолжишь свой путь, а может… Впрочем, как я уже говорил, ночь сегодня плохая. Я бы не стал.

– Или же?

– Или ждать утра у костра и надеяться, что с первыми лучами солнца ему наскучит и он уйдёт.

– Но чем ему помешает костёр?

Старик не ответил, он зажмурился и жадно тянул ноздрями воздух, что-то порыкивая в бороду на выдохе. Свет, которому неоткуда было взяться, всё так же плясал на воде, а сведённые судорогой пальцы мужчины продолжали стискивать топорище. Тепло костра давно выветрилось, тело начинала бить крупная дрожь.

– Да, наверное, ничем. – Старик ответил, когда человек уже и не ждал. – Ты теперь полностью в его власти.

– Но…

– Говорят, – не обращая никакого внимания на мужчину, продолжил старик, – кодапи – это и есть лес. А огонь для леса – самое страшное. Быть может, кодапи смотрит сейчас на тебя и ждёт, что же в нём перевесит, страх перед огнём или ненависть к нему. Возьмёт верх страх – и ты спокойно просидишь тут до утра, ничегошеньки с тобой не сделается, ну разве что до ветру придётся ходить прямо здесь. – Старик каркающе посмеялся, или это в кронах подала голос невидимая птица. – А вот если возьмёт верх ненависть…

Мужчина затравленно огляделся, словно чернеющий вокруг лес мог дать ему укрытие от того, что этот самый лес олицетворяло. Паника поднималась всё выше, она уже щекотала шею, грозясь вот-вот отключить все мысли.

– …тогда тебе уже ничто не поможет, и ты можешь надеяться только на быструю смерть.

– Мне?! А как же ты? Нас же здесь двое! – воскликнул мужчина дрожащим голосом и осёкся.

Он был у костра один. О ещё недавнем присутствии старика напоминала только парующая кукса, на грубо обтёсанных боках которой плясали тени, да закопчённый котелок. Мужчина хотел что-то прокричать, но слова застряли в горле шершавым комком, перекрыли его, словно ручей плотиной, остро стало не хватать воздуха.

Человек шарахнулся прочь, чтобы оставить слабеющий костёр между собой и всё ещё пляшущим на рябой луже огоньком, но освещённого круга покинуть не решился. Вместо этого принялся прохаживаться туда-сюда, стараясь успокоиться. Плащ полетел на землю, не до конца просохший, он больше тянул тепло, нежели грел, руки судорожно рвали ворот рубахи, будто это могло как-то помочь вдохнуть холодный лесной воздух.

Лес. Лес. Лес.

Слово крутилось в голове, вытесняя все мысли, в ритм ему раскатисто бухало сердце. В сущности, ему нечего бояться. Он в этом лесу впервые, навредить ему ещё не успел. Полная и безоговорочная вера в реальность кодапи крепко засела в голове. Но проклятый старик был прав, кто знает, чего ждать от древнего и непонятного существа. Человек твёрдо решил, что останется у костра до утра. Сама мысль, что надо идти в темноту, сводила с ума. Он прошёлся вдоль границы света, стараясь унять галопирующее сердце.

Выдохнуть. Унять страх. Стряхнуть с разума оцепенение. Успокоиться – первое, что нужно сделать, это просто успокоиться. Может, дед и правда подмешал что в напиток, а потом довёл нового знакомца до такого состояния своими россказнями. Так испугаться какого-то блика в луже, немыслимо.

Вся выстроенная цепочка размышлений с почти слышимым в голове звоном лопнула, как только взгляд наткнулся на густо чернеющую в корнях обугленного пня лужу.

Человек прыгнул вперёд, прежде чем успел что-то подумать или же услышать. Он, скорее, почувствовал лёгкое движение воздуха, не в последнюю очередь благодаря ещё влажной, липнувшей к телу рубахе. Уже после того, как выставленные руки разъехались по напитанной влагой земле и он уткнулся лицом в жирное водянистое месиво, ушей достиг стон. Звук одновременно походил на скрип и на скрежет. Спустя мгновение раздался глухой удар, особенно оглушительный в ночной тиши, и мужчину подбросило. Выплёвывая попавшую в рот грязь и стараясь стряхнуть с век налипший лесной сор, он обернулся и принялся усердно работать ногами, стараясь отползти как можно дальше от того места, где секунду назад плясало живое пламя.

Теперь там был только густой удушающий дым, среди которого едва угадывался силуэт упавшего дерева. Из-под разметавшейся кроны задушенно и жалко шипел костёр.

Лес погрузился в темноту. Влажный воздух стал настолько густым, что, кроме с каждой секундой затихающего шипения углей и буханья крови в ушах, никаких звуков больше не осталось. Мужчина упёрся спиной во что-то, но всё равно продолжал судорожно месить ногами раскисшую землю, словно это могло хоть как-то помочь сдвинуть препятствие.

Дым танцевал в темноте, безостановочно колыхался и сгущался то здесь, то там. Глаза жгло, горло горело, из груди рвался кашель. Мужчина отрывисто дышал, шаря взглядом по ежесекундно меняющейся завесе, пока не наткнулся на что-то неправильное, что-то плотное – чего избегал и дым, и снова начавшийся дождь. Неподвижное очертание, при взгляде на которое сердце пропустило удар, а когда застучало снова в ритм, в голове зазвучало настойчивое: «Беги, беги, беги, беги».

Что-то животное овладело им, участие головы и принятие решений больше не требовалось. В себя человек начал приходить прямо на бегу, инстинктивно прикрывая глаза и лицо от нещадно хлещущих ветвей. Он не мог сказать, сколько он бежал. Но было темно, внутренний голос не затихал, а ощущение, что нечто настигает, не покидало. Лёгкие горели, но из-за бега на пределе сил, или от дыма, или от всего сразу – было решительно непонятно.

Рука всё ещё судорожно стискивала топорище, заплечный мешок, как и плащ, остался неизвестно где. Сквозь шум в ушах и рваные хрипы, которые теперь заменяли дыхание, человек услышал бой барабанов.

Или показалось? Кому в дебрях придёт в голову отбивать какой-то ритм? Да и откуда тут взяться тому, кому подобное могло взбрести в голову? Разве что этому проклятому старику, но не мог же он опередить, да ещё и с барабаном.

Сзади резко и пронзительно заскрипела древесина, и человек рванул в сторону. Его будто затянуло в водоворот, земля, небо и стороны света перестали существовать, осталась лишь кружащая темнота, острая боль и жар, плавно перетекающий в озноб и обратно. Вскоре глаза начали различать жирных червей, копошащихся в отливающей красным хвое. Едва справившись с подкатившей тошнотой, человек внезапно понял, что он стоит на карачках, а это – его собственные пальцы, роющие густую по осени лесную подстилку.

Но откуда здесь красный цвет?

Словно отвечая на его вопрос, онемевшая щека отозвалась острой болью, а с кончика носа сорвалась очередная крупная капля крови, коей уже скопилось на земле достаточно. Тяжело оттолкнувшись, он завалился на бок, а затем улёгся на спину. Темнота снова закружила, и на сей раз унять тошноту удалось лишь чудом. Над головой что-то безостановочно мельтешило, постепенно замедляясь. Вскоре это что-то замедлилось настолько, что стала различима толстая ветка со свежим сломом на конце.

Человек потянулся к лицу, чтобы ощупать его. Щека опять отозвалась болью, правый глаз заплыл настолько, что почти закрылся, а пальцы размазали по лицу липкую кровь. Но глаз вроде цел, лишь под ним – от виска до переносицы – пролегла болезненная сечёная рана.

Долбанулся о сук!

Неожиданно для себя он рассмеялся. Прерывистым, каким-то хрипяще-свистящим смехом, от которого ему самому вдруг стало жутко. Если бы его преследовал какой-то там лесной дух, у того было предостаточно времени, чтобы убить, пока человек приходил в себя после удара. Да и какие лесные духи, старик точно подмешал ему что-то в питьё, а потом наплёл страшилок, в которые, будучи одурманенным, верилось очень и очень легко.

Он попытался встать, но головокружение быстро уложило его обратно. Так он и лежал, пока утопающие в холодной мокрой хвое плечи не одеревенели настолько, что он перестал их чувствовать. Это уже плохо, так может и лихорадка назавтра свалить, а в глуши да без припасов всё вообще закончится весьма плачевно.

Мужчина предпринял ещё одну попытку встать, на сей раз хоть и с большим трудом, но ему это удалось. Какое-то время он просто стоял и держался за чёрный, поросший мхом ствол дерева и ждал, пока мир вокруг перестанет раскачиваться.

Огляделся. В нескольких шагах от него тускло поблёскивал топор. Нетвёрдой походкой мужчина направился к нему, едва не упав, опустился на корточки и протянул руку. За мгновение до того, как коснуться топорища, он замер. Лес смолк, раздавалось лишь негромкое поскрипывание вековых стволов, недовольное и обвиняющее.

Пальцы так и подрагивали, почти касаясь отполированной рукояти, но сделать последнее движение никак не удавалось. Что-то внутри противилось, крепло ощущение бесконечной важности момента, словно от того, возьмёт он топор или нет, зависело очень много, решалась судьба.

Каркнул ворон, отчего лес вновь наполнился своими обычными ночными звуками.

Время для раздумий кончилось.

Покряхтывая, он поднялся на ноги, наклонил голову, поднёс к лицу ладонь, сложенную лодочкой, а второй рукой растормошил едва переставшую кровить рану. Когда набралась полная пригоршня крови, резким движением кисти стряхнул её наземь и низко поклонился.

Как там сказал старик? Просто пройти мимо кодапи, тогда всё закончится.

Пора выяснить, как именно.

Мужчина перешагнул топор и, жмурясь от страха, сделал несколько неверных шагов, потом ещё и ещё. Постепенно походка стала твёрже, и, отдалившись от злополучного дерева, он принялся драть полоски от вымокшей и грязной рубахи, чтобы хоть как-то перевязать рану. Изредка бросал взгляды на светлеющее небо: теперь хоть было понятно, куда ему дальше идти.

В одной из чернеющих луж медленно погас невесть откуда взявшийся там огонёк.

Конец