В жизни каждого заклинателя однажды наступал переломный момент. Это могло быть узкое место в совершенствовании из-за непонимания Дао или даже искажения ци. Заклинатель мог разочароваться в своем пути и вовсе оставить его после многих лет практики – уйти в отшельничество и закончить свою жизнь в одиночестве. Мало ли у кого какие причуды.

Но переломный момент так или иначе настигал всех. И не только заклинателей. Однажды человек, столкнувшись с выбором, переосмысливал все, что он до этого делал, и принимал решение.

Что касается Мо Хэ… Иногда ему казалось, что его жизнь – это череда неудачных выборов. Одна ошибка тянула за собой другую, а та – еще одну и еще… И в конечном итоге он увяз в болоте разочарований и самобичевания, которое застопорило его совершенствование.

Даже не так. Можно сказать, что переломный момент Мо Хэ случился, когда он был еще совсем не Мо Хэ. Когда-то его звали… Как же его звали? Он так давно не пользовался этим именем, что совсем позабыл. Ах да.

Синьчжи. Мо Синьчжи. И не безмолвное «Мо», а вполне обычное, даже красивое – «пена»[157]. Учитель звал его А-Синь, соученики – шисюном, а его лучший друг и родственная душа – просто Синьчжи, иногда А-Чжи, иногда Чжи-Чжи, когда хотел подразнить.

Имя Синьчжи ему выбрали родители, которых он давно забыл. Последний и единственный дар смертного мира, от которого он так и не сподобился избавиться.

У Мо Синьчжи была хорошая жизнь: пусть он и не сильно сдружился с соучениками, но демонстрировал большие успехи в технике меча, Учитель его хвалил, а шиди, всего на несколько лет младше, ходил за ним хвостиком.

Хотя смертные разрывали Поднебесную на части, дрались за каждый клочок земли, а династии сменяли династии, в Ишань будто царило вечное спокойствие. Детство и юность Мо Синьчжи до двадцати лет прошли беззаботно и тихо: он блистал на совместных состязаниях орденов и кланов, был уважаем среди учеников и постепенно делал себе имя в цзянху. Пока к склокам смертных в Поднебесной не прибавились иньские катастрофы. Обилие темной ци в эпоху войн и раздоров – обычное дело. Заклинатели помогали как могли, ордены и кланы поделили влияние и отвечали каждый за свою территорию, и в результате Мо Синьчжи, как самый сильный ученик из молодого поколения Чэньси, частенько отправлялся в города и деревни, чтобы избавить их от озлобленных духов, цзянши, лигуев и прочей нечисти, что не желала мирно спать.

В те времена яо редко появлялись в мире людей, прячась в своих кланах в дремучих горных лесах и изредка показываясь путникам. У них были разные пути с праведными заклинателями, и гораздо большее беспокойство вызывали демонические совершенствующиеся, которые охотно подчиняли себе призраков и мертвецов, избирая легкие пути достижения бессмертия. С яо заклинателям нечего было делить – те по большей части, совершенствуя звериные семена, превращали их в золотые ядра и собирали светлую ци, стремясь стать людьми и вознестись, как все остальные. Да, были и те, кто следовал демоническому пути, и таких нещадно убивали, но они редко показывались на глаза, хитрые и опасные.

Но потом… что же случилось потом?

Однажды Мо Синьчжи отправили в деревню недалеко от Ишань – там на одном постоялом дворе поселился какой-то дяогуй[158], который повадился убивать путников своим излюбленным способом – вешая их на потолочной балке. Были и те счастливчики, кто этой участи избежал: они умерли от страха перед дяогуем из-за его, как рассказывали очевидцы, распухшего черного языка и выпученных красных глаз. Очевидцы, правда, тоже быстро уходили к Янь-вану, и владелец постоялого двора за неделю облысел от горя. Потому он и обратился к Чэньси, а тот послал Мо Синьчжи. Он уже давно отправлялся на подобные миссии в одиночку и легко разделался с демоном, подкараулив его ночью и разорвав любимую веревку. Демон залился слезами, пытался рассказать Мо Синьчжи сопливую историю о том, как его никто не любит, но молодой и перспективный старший ученик Чэньси слушать этого не желал и отрубил длинный язык, а потом и голову любимым мечом Цинсином.

Получив должные благодарности от хозяина постоялого двора, Мо Синьчжи скромно отказался от денег и прочего, вложил меч в белоснежные ножны и той же ночью собирался покинуть деревню, но ему это не удалось. Стояла зима, и, как назло, начался сильнейший снегопад, в который лететь на мече было совершенно невозможно. Так как постоялый двор был очищен от зла (а за это Мо Синьчжи ручался), он по настоянию хозяина решил заночевать там и даже принял от него миску лапши, порадовавшись, что не придется тратить серебро.

Вот тогда-то… когда он поедал бесплатную лапшу на говяжьем бульоне, от которой поднимался горячий пар, двери вдруг распахнулись, и ввалился раненый юноша. Он со стоном упал на пороге, не успев зайти внутрь, а пятно крови, расплывшееся по полу, отбило у Мо Синьчжи всякий аппетит.

Учитель велел ему помогать людям, поэтому Мо Синьчжи немедленно поднялся, и вместе с хозяином постоялого двора они перенесли юношу на скамью. Хозяин побежал растопить воды, а Мо Синьчжи пытался развязать черный верхний халат юноши, но тот, несмотря на ранение и слабость, принялся отбиваться и стонать, как дикий зверек.

– Я лишь хочу помочь, – пытался убедить его Мо Синьчжи, но юноша в бреду ничего не понимал. Он заехал «помощнику» кулаком в нос, но силы в его руке было так мало, что Мо Синьчжи даже не обиделся. После этого юноша отключился, и Мо Синьчжи все же удалось осмотреть рану: будто какой-то зверь чуть не разгрыз ему живот, и крови было столько, что, когда хозяин вернулся, то испуганно ахнул, посчитав, что Мо Синьчжи его добил, – а что еще подумаешь, когда увидишь человека с руками по локоть в крови и бездыханное тело?

Бездыханное тело получило драгоценную заживляющую пилюлю ордена Чэньси, потом было омыто и перенесено в комнату. Мо Синьчжи полночи вкачивал в это самое тело духовные силы, обнаружив, что юноша уже создал золотое ядро, а значит, считался заклинателем. К утру Синьчжи совершенно выдохся и сел медитировать, зато юноша больше не был в опасности и мирно спал.

Мо Синьчжи очнулся от того, что кто-то тыкал его в щеку. Он открыл глаза и увидел перед собой лицо раненого. Юноша – как будто даже еще совсем мальчишка – ухмыльнулся и отстранился, садясь на кровати. Выглядел он бодро, будто и не его вчера еле выходили.

– Я уже отчаялся до тебя докричаться. Ты заснул? – весело спросил он.

Мо Синьчжи не отвечал, внимательно разглядывая его: улыбчивые миндалевидные глаза, такие темные и блестящие, что от них не оторвать взгляда; большой рот, растянутый в улыбке; заостренное личико. Казалось, что ему не больше восемнадцати: еще угловатый подросток, но при этом очень симпатичный и взъерошенный со сна, похожий на маленькую птичку, беззащитную и при этом совсем не опасную.

– Как тебя зовут? – вместо ответа спросил Мо Синьчжи. – Из какого ты ордена?

Блестящие глаза изогнулись полумесяцами, а улыбка стала шире.

– Шаньцзю. Ни из какого я ордена, я оттуда ушел. Вот меня чуть и не прибили.

Мо Синьчжи тут же посуровел и нахмурился.

– Что это за орден решает убить ученика, который захотел уйти? Я старший ученик главы Чэньси, я могу помочь. – Он нечасто хвастался своим статусом, но не мог мириться с любой несправедливостью.

– Тогда возьми меня в орден, старший ученик главы Чэньси, – расплылся в улыбке Шаньцзю.

Мо Синьчжи растерялся. Многие через него пытались попасть в орден, но никогда не делали это настолько в лоб. И он… согласился. Просто чтобы помочь собрату на тропе совершенствования, оказавшемуся в беде.

Они задержались еще на несколько дней из-за метели (чтобы Шаньцзю окреп), а затем Мо Синьчжи извлек из воздуха Цинсин, и юноша зааплодировал, будто увидел фокус.

– Ого! Как здорово! Синьчжи, ты такой сильный!

Мо Хэ снова растерялся. Никто никогда не хвалил его за то, что он умеет извлекать меч из духовного пространства. Никто не звал его по имени просто так – без фамилии, как представился и сам Шаньцзю. А когда меч приглашающе завис в воздухе, Мо Синьчжи протянул руку, помогая юноше встать на меч позади себя, и тот цепкими руками обнял его за талию. Мо Синьчжи снова – снова – растерялся. Никто никогда не приближался к нему так естественно.

Как потом оказалось, Шаньцзю обладал невероятной способностью ко всему подходить просто и тем очаровывал людей. Невозможно было поверить, что кто-то мог попытаться его убить, но по какой-то странной причине никому не хотелось его расспрашивать.

Мо Синьчжи никогда и никого не приводил в орден, а потому Учитель, конечно, устроил Шаньцзю проверку и расспросил за закрытыми дверьми о семье, ордене и прочем, но лишь исключил в нем злые намерения и вверил его под ответственность своего старшего ученика. Тот всегда был надежен. Разве мог он привести дурного человека? Учитель посчитал, что Чэньси сможет прокормить еще одного мальчика.

Вот так Шаньцзю и поселился на Плоском пике, став обычным маленьким учеником. И вот так Мо Синьчжи вдруг получил шиди, который ходил за ним хвостиком, всегда улыбался и готов был поделиться лучшими сладостями. Он быстро подружился со всеми в Чэньси, но ближе всего оставался к Мо Синьчжи, частенько сопровождая его на дежурствах.

Те дни были самыми мирными и счастливыми в жизни Мо Хэ. Целый год, будто полученный взаймы, украденный у кого-то поудачливее, и каждый раз, когда он видел бегущего к нему Шаньцзю, сердце пускалось вскачь от мысли, что все это скоро кончится. Мо Хэ не знал, откуда взялась эта навязчивая идея зыбкости нынешнего мира, но…

Оказался прав.

Все началось со слухов, которые поползли по Поднебесной. Мол, демоны зашевелились: чаще стали показываться яо, духи и мертвецы начали больше беспокоить простых жителей. Смертные и без того погрязли в войне, а нечисть добавляла лишних проблем. Мо Синьчжи порой не чувствовал под собой ног, совершая дальние полеты по разным поручениям и умиротворяя нечисть целыми толпами. Шаньцзю часто напрашивался с ним, хотя с мечом управлялся плохо, как ни старался его научить Синьчжи. Он всегда говорил: «А-Чжи меня прикроет, если что, зачем мне меч?» – и смеялся. Мо Синьчжи качал головой и говорил, что шиди совсем глупый.

Однажды он вернулся поздно ночью совершенно измотанный. Учитель отправил его в деревушку Цзянчжоу, где стали пропадать дети. Целых три дня Мо Синьчжи выслеживал по темной ци убийцу – и обнаружил яо. Это был жэньлан[159], который сожрал деревенского дурачка и принял его облик, спрятавшись в Цзянчжоу. Лишь благодаря одному из жителей деревни, который заметил странное поведение дурачка, удалось раскрыть виновника. Яо оказался очень сильным – и впервые Мо Синьчжи столкнулся не с нечистью, а с существом, которое тоже умело совершенствоваться. Жэньлан был еще молод и не успел сожрать столько людей, чтобы завершить свое золотое ядро, но Мо Синьчжи поразился мощи демона.

Он был ранен, истощен и с трудом добрался до ордена. Шаньцзю сразу же примчался к нему, прослышав, что шисюн вернулся.

– Синьчжи! Небеса, да как ты добрался?! – Шаньцзю распекал его за то, что он не послал сообщение о своем состоянии и, наплевав на все, пролетел сотню ли. Шиди уложил его в кровать и принялся обрабатывать раны.

Мо Синьчжи не сопротивлялся, только вздрагивал, когда холодные пальцы касались ран.

– Больно? – спросил Шаньцзю, накладывая тонким слоем заживляющую мазь на рану на животе. Его пальцы замерли на четырех ужасных царапинах, которые ярко алели на боку. – Это был волк? – вдруг спросил Шаньцзю и поднял взгляд. В его блестящих глазах мелькнуло что-то непонятное Мо Синьчжи, и тот просто кивнул. – Цзянчжоу?

Получив еще один кивок, Шаньцзю опустил глаза, разглядывая царапины. Мо Синьчжи смотрел на его длинные ресницы, скрывающие блестящие глаза. А затем Шаньцзю будто ни в чем ни бывало игриво ткнул в рану пальцем, заставив шисюна судорожно напрячь пресс, и обмотал царапины бинтом.

– Тебе запрещено раниться в будущем, – серьезно сказал Шаньцзю. – И не переоценивай свои силы, ты не всесильный заклинатель и еще так молод. Нет нужды в одиночку сражаться с яо! Почему все остальные отправляются на миссии в команде, а ты всегда один? И меня не берешь с собой! В следующий раз возьми шисюна Вэня и остальных, если не хочешь моей компании. Я бесполезен и правда буду мешаться, но нельзя же так рисковать…

Мо Синьчжи протянул руку и похлопал шиди по тыльной стороне ладони.

– Ты не бесполезен, у всех свои таланты. Я мечник, а ты… думал, кем хочешь стать?

Шаньцзю поднял на него свои блестящие глаза.

– Я хочу изменить этот мир.

Мо Синьчжи подумал: как странно – демон не добрался лапой до сердца, но оно зашлось.

– У тебя все получится, – твердо ответил он, а Шаньцзю только улыбнулся.

– Ты такой добрый, Синьчжи. Всегда говоришь мне приятные вещи.

– Я всегда говорю только то, во что верю, – отозвался Мо Синьчжи, и это было правдой. Во всем ордене не нашлось бы человека, который бы сказал, что старший шисюн хоть раз покривил душой. Он был предельно честен, а потому порой не совсем тактичен, но все давно привыкли, что он не пытается никого обидеть специально: просто… такой человек. Один лишь Шаньцзю считал, что Синьчжи – самый добрый и приятный человек в мире. Сказать, что это не льстило… Мо Синьчжи, как известно, не кривил душой.

Он довольно быстро оправился от ран, а Шаньцзю, будто восприняв всерьез их разговор, стал реже приходить на Лотосовый пик, сказав, что хочет набраться опыта на миссиях. Он даже запретил Мо Синьчжи сопровождать его: мол, ему нужно стать сильнее без чужой помощи. Конечно, Мо Синьчжи волновался. Он даже не сразу осознал, что волнуется: только когда поймал себя на том, что ноги сами приносят его на Плоский пик, что он подолгу смотрит на деревянный мостик, ведущий к Лунному пику, что стоит ему прослышать о возвращении Шаньцзю – и он спешит к нему. Его шиди Вэнь Синьян даже начал шутить, что без Шаньцзю Синьчжи сам не свой, словно они связаны невидимой нитью.

И все бы так и продолжалось, если бы Мо Синьчжи не совершил одну ошибку. Крошечную ошибку, такую незначительную, но столь разрушительную для него самого.

Это случилось, когда Шаньцзю вдруг пропал. Мо Синьчжи не мог его найти – его не было ни на Плоском пике, ни на других, его не было нигде. Соученики говорили, что он спустился с гор, но никто не знал, куда он отправился. И тогда Мо Синьчжи случайно узнал, что Шаньцзю вообще чаще спускается в одиночку, чем, как он говорил, с другими учениками. Соученики охотно сплетничали о юноше, рассказывая, что он начал пропадать в библиотеке, совсем забросив тренировки с мечом, а еще подолгу закрывался в своей комнате и что-то там делал. Мо Синьчжи это удивило – ему казалось, что Шаньцзю всегда поблизости, а обнаружилось, что тот чем-то столь увлечен и даже не рассказал ему. А ведь Мо Синьчжи думал, что у них с Шаньцзю нет друг от друга секретов.

Мо Синьчжи находился в смешанных чувствах. Такого с ним еще не бывало. И впервые за всю жизнь он решил… разузнать, чем же таким занимается Шаньцзю.

Он зашел в его комнату и – он никогда-никогда не рылся в чужих вещах – увидел черную тетрадь в кожаной обложке, уголок которой выглядывал из-под подушки. Должно быть, Шаньцзю спешил, когда уходил. И любопытство взыграло в Синьчжи.

Любопытство – самая ужасная вещь, которую может себе позволить не готовый к правде человек.

Когда вернулся Шаньцзю, Мо Синьчжи сидел на кровати с потерянным видом, а в руках у него была тетрадь.

– Синь… ты что, прочитал? – Глаза Шаньцзю метнулись к тетради в его руках и округлились.

– Ты яо? – просто спросил Мо Синьчжи. Голос у него был тихий, а взгляд серьезный, но не злой. Просто… будто у него забрали все силы.

Губы Шаньцзю дрогнули, когда он попытался растянуть их в улыбке.

– Я сегодня же покину орден. – Он суетливо схватился за книги, за одежду, сгребая все в кучу.

Мо Синьчжи вскочил на ноги и схватил его за запястье, останавливая.

– Ты яо? – повторил он вопрос, хотя уже знал ответ. Этот дневник рассказывал об экспериментах Шаньцзю со светлой и с темной ци – и о его безумной новой идее двойного ядра. Но Мо Синьчжи не был дураком и понял все по исследованиям звериного семени. Он вспомнил, как познакомился с Шаньцзю, вспомнил его реакцию на жэньлана. И первой его мыслью был ужас – от того, что этот дневник мог попасть в чужие руки. Вторая же мысль: как страшно, что он подумал только об этом.

Шаньцзю кусал губы, низко опустив голову.

– Яо… – тихо проговорил он. Шаньцзю не смел поднять глаз и, не услышав от Мо Синьчжи ни слова, продолжил: – Пожалуйста, не убивай меня… Я просто уйду, дай мне уйти ради нашей…

– Какой ты яо?

Вопрос ошеломил Шаньцзю, и он вскинул на Мо Синьчжи свои прекрасные блестящие глаза, в которых стояли слезы. Мо Синьчжи неловко поднял уголки губ и протянул руку, но замер на полпути.

– Прости, что напугал тебя вопросом. Я просто… так удивился, я не собираюсь тебя убивать, как ты можешь…

Из глаз Шаньцзю покатились слезы – от облегчения, – и он бросился в объятия шисюна, рыдая во весь голос. Ученики снаружи, должно быть, подумали, что Мо Синьчжи чем-то обидел юношу. Но на самом деле тот просто стискивал Мо Синьчжи руками и никак не мог успокоиться, словно плотину смыло наводнением.

– Волк, – всхлипывая, выдавил Шаньцзю. – Я девятый и самый слабый щенок. А волки избавляются от слабых. У нас… не так развиты семейные узы, как у людей. В тот день… я только сформировал золотое ядро, когда на меня напали соплеменники, и я еле ноги унес.

Мо Синьчжи погладил его по голове, размышляя о ранах, что были на теле Шаньцзю. Какие же эти яо жестокие! Но Шаньцзю совсем не такой. Ласковый, добрый, улыбчивый, будто солнышко, осветившее его унылую простую жизнь. Совсем не как тот жэньлан, которого он убил: быть может, то был родственник Шаньцзю? Один из тех, кто напал на него? Тот жэньлан жаждал человеческой плоти и улыбался коварно и обольстительно.

– Что ты сделаешь со мной? – спросил волчонок, когда успокоился. Большие блестящие глаза в ожидании уставились на Мо Синьчжи, словно Шаньцзю готов был принять любой его вердикт – будь то смерть или милость. Мо Синьчжи с удивлением осознал, что теперь они почти одного роста и юноша сильно вытянулся и возмужал, став красивым и сильным молодым человеком с прекрасными глазами.

После долгой паузы Мо Синьчжи сказал:

– Тебе нужно быть осторожнее. Иначе тебя раскроют.

Вот она, его крошечная ошибка. Мягкосердечие. К демону. Которая стоила ему всего.

Когда через несколько лет Мо Синьчжи стоял на коленях перед Учителем, а тот распекал его за то, что он привел демона в орден – и, более того, дал ему сбежать, – Мо Синьчжи не думал об этом. Когда Учитель запер его в горной пещере на десять лет – якобы для совершенствования за закрытыми дверями, – Мо Синьчжи не обиделся. Он и правда был виноват – он позволил демону проникнуть, обжиться в Чэньси и вынести немало ее важных секретов. Из жалости к юноше Учитель не выгнал его из ордена, ведь он воспитывал его как будущего преемника. И Учитель хотел скрыть позор Чэньси.

Мо Синьчжи не вышел через десять лет, с головой погрузившись в совершенствование. И за почти пятьдесят лет добился прорыва, став первой Бессмертной душой среди ныне живущих. Учитель пребывал в восторге и немедленно выпустил его, похвалив за успехи.

Но к тому времени… небо покрылось черными тучами, и Поднебесная погрузилась во мрак[160]. Говорили, что некий яо стал настолько силен, что объединил под собой другие кланы. Говорили, что он обосновался в Огненной пустоши и призывает к себе всю нечисть. Говорили, что это он виновник раздоров в мире смертных, из-за которых империи разваливались на части и кругом царила смута. Говорили, он собирает армию, чтобы пойти войной на праведный мир – а затем и на смертных. Что он хочет равенства для демонов и людей, что он – о Небеса! – хочет объединить эти две расы. Говорили… что его провозгласили Владыкой демонов, который повернул вспять потоки ци в Огненной пустоши, наполнил ее демонической энергией и создал новый способ совершенствования для нечисти.

Тревога охватила всех праведных заклинателей. Великие ордены и кланы каждую неделю собирали Совет, но все без толку – никто не мог оценить, какая мощь была в руках этого Владыки демонов с учетом неисчерпаемого запаса темной ци и поддержки всех яо. Совершенствующиеся спорили с пеной у рта, а нечисть между тем почувствовала слабину и атаковала города и деревни. Демонические заклинатели бросали свои обители и устремлялись в Огненную пустошь, сжигая все на своем пути и сея смерть, ведя за собой полчища цзянши. Яо покидали горы и целыми кланами отправлялись в пустыню. Все ближайшие заставы опустели – люди начали бояться этой растущей тьмы.

И вот тогда по Поднебесной прокатилась весть, что Мо Синьчжи получил от главы Чэньси взрослое имя Хэ[161] в честь знаменательного события – прорыва на стадию Бессмертной души. Весь праведный мир пришел в восторг – вот он, спаситель, тот, что избавит мир от зла, таящегося в Огненной пустоши, ведь он сильнее всех! Он легко победит Владыку демонов! Алый клинок Небес, его Цинсин, разит без промаха! Не тот ли это блистательный старший ученик, который уже завоевал в цзянху славу? Он победит! Он победит!

У Мо Хэ не было мнения на этот счет. Пока его не позвал Учитель и не поведал, какое имя избрал себе Владыка демонов. Дэ Цзэшань[162]. Тот же «шань», что и в «Шаньцзю». «Как высокомерно, как заносчиво! – говорил Учитель. – А-Синь, Небеса позволили мне заглянуть за грань настоящего, – продолжал Учитель. – Пророчество явно говорит, что лишь Бессмертная душа спасет мир от великой тьмы. Все это опасные, очень опасные идеи, этот новый Владыка разрушит основания мира. Учителю горько это говорить, но тебе придется попытаться. А-Синь, спаси Поднебесную».

Все это Мо Хэ прослушал, потому что в его ушах еще раздавалось это имя. Дэ Цзэшань. Как оно ему подходило – тому доброму, светлому юноше, который хотел изменить мир.

И он изменил.

Мо Хэ стиснул зубы и поклонился Учителю, а затем, не сказав ни слова, с одним Цинсином отправился в Огненную пустошь. По пути он встречал сожженные города, убитых людей, беженцев и монстров, которые все стремились туда, куда и он. И пытался ожесточить сердце.

Неизвестно, как другой узнал, но они встретились ночью на границе. Тогда еще не было границы, но за спиной Шаньцзю начиналась пустошь, а за спиной Синьчжи – праведный мир. Только теперь они были Дэ Цзэшань и Мо Хэ. Шаньцзю словно ни капли не изменился: улыбнулся точно так же, как и прежде, – и багровое небо за его спиной будто озарилось лунным светом. Но в то же время повзрослел, стал выше и еще красивее, если это было возможно. В глазах плескалось зеленое пламя, а черные мягкие волосы рассыпались по плечам. Темный широкий халат скрывал его фигуру, и вокруг клубилась, ласкаясь о ладони, тьма.

– Синьчжи, – сказал Дэ Цзэшань. – Поздравляю с прорывом.

– Шаньцзю, это правда ты. – У Мо Хэ упало сердце.

– А ты ждал кого-то другого? – пошутил Дэ Цзэшань. – Как тебе мое новое имя и мои владения? Больше никто и никогда не посмеет навредить мне. – Он раскинул руки, и в его лице мелькнуло что-то безумное, но тут же пропало, когда он перевел взгляд на Мо Хэ. – Я слышал, ты тоже взял новое имя. Мо Хэ. Тебе подходит. Кто теперь будет звать тебя Синьчжи? – В его голосе прозвучала печаль.

– Меня и раньше так… звал только ты, – выдохнул Мо Хэ.

– И правда, – развеселился Дэ Цзэшань. – Кто еще осмелится назвать грозного старшего ученика по имени? Только беспомощный маленький яо, которого он подобрал.

– Вот как ты это видишь. – В голосе Мо Хэ мелькнула горечь. Он разглядывал такое знакомое и в то же время незнакомое лицо. – Ты изменился.

– Все меняются, – пожал плечами Дэ Цзэшань.

– Я – нет.

– Тебе кажется. – Печаль блеснула в глазах мужчины. – Ты теперь… Бессмертная душа, надежда праведного мира. А я… проклятый Владыка демонов. Больше нет того маленького яо, которого ты спас.

– Больше нет? – Мо Хэ сглотнул, чувствуя комок в горле. – Но он передо мной. – Вдруг в каком-то безумном порыве он шагнул вперед и выпалил: – Шаньцзю, оставь все это, возвращайся со мной в Чэньси, я смогу защитить тебя. Теперь точно смогу. Никто не причинит тебе никакого вреда, пока я рядом. Зачем тебе это? Зачем тебе трон Владыки? Разве… разве стоит власть всех этих смертей?

Дэ Цзэшань смотрел на него не отрываясь, как и прежде, но теперь его глаза не были такими блестящими. Напротив, в них клубилась тьма.

– Они уже произошли, – после долгой паузы сказал он. – Я не… я не хотел, чтобы все сложилось таким образом, но слишком сложно контролировать потоки ци и такую толпу яо и нечисти. – Он усмехнулся, будто сам над собой. – Я уже… не могу свернуть с этой дороги. – Он сделал шажок назад, и тьма потянулась по рукам, будто жадный зверь, пожирающий свою добычу.

Глаза Мо Хэ в неверии расширились:

– Что ты сделал? Эти твои проклятые эксперименты – что ты натворил?!

Дэ Цзэшань склонил голову набок, наблюдая, как тьма обволакивает его пальцы, а после улыбнулся.

– Какая разница, Синьчжи? Главное, что у демонов теперь есть дом. Мы не собираемся нападать на смертный мир, но я уже не смогу убедить остальных. А ты сможешь.

– Как? – Голос Мо Хэ сорвался. Ему впервые за все время стало страшно.

– Бессмертная душа, победившая Владыку демонов… сможет убедить других отстать от Огненной пустоши, правда ведь? Нам нужна… какая-нибудь пара-тройка сотен лет, и тогда этот путь совершенствования будет завершен. Возможно, кто-то из демонов наконец-то вознесется, представляешь? Бросит вызов Небесам… – Дэ Цзэшань посмотрел на кровавое небо над головой.

– Но не ты…

– Не я. – Дэ Цзэшань посмотрел на Мо Хэ, а затем шагнул вперед. – Прошу тебя. Спаси яо от истребления. Мы слишком долго сражались за право выжить. Огненная пустошь никому не нужна, кроме нас. Пусть она будет наша.

Дэ Цзэшань медленно опустился на колени, но Мо Хэ метнулся вперед, подхватывая его. И удивился тому, каким тощим он стал: под черным халатом остались кожа да кости. Мо Хэ стиснул его в объятиях, чувствуя, как печет глаза.

– Прошу, – тихо проговорил Дэ Цзэшань, почти шепча. – Умоляю Бессмертную душу.

– Как ты можешь. – По щекам Мо Хэ потекли слезы. – Как ты смеешь просить об этом меня?!

– А кого еще? – Тонкие пальцы Дэ Цзэшаня обхватили рукоять Цинмина, брошенного на камни. Он потянул его на себя, обнажая Алый клинок. – Я ведь зло, тьма, на моих руках столько смертей, я прогрыз себе путь на трон – я не получил его просто так, – я залил кровью Огненную пустошь. Я изменил естественный порядок и пошел против Небес, а мои последователи убили множество людей. Я ужасный Владыка демонов, первый носящий этот титул.

Мо Хэ с ужасом смотрел на алое лезвие. Меч, чувствуя его смятение и страх, тоже дрожал, вырывался, но Дэ Цзэшань держал его крепко.

– А-Чжи… – Какой у него был нежный, вдруг снова юношеский голос, Мо Хэ так давно его не слышал. – Пожалуйста. – Он перешел на шепот. – Лучше ты, мой чжицзи[163], чем они.

Какие страшные – и какие правдивые слова. Кто мог подойти на эту роль лучше, чем родственная душа? И Мо Хэ понимал – не хотел, но понимал, потому что осознал, какой путь решил проложить Шаньцзю своим сородичам собственной смертью.

– Неужели… неужели ради этого стоит умереть?

Дэ Цзэшань не отрывал от него блестящих глаз.

– Не стоит. Шучу. – Он улыбнулся, печально и горько. – Конечно, стоит, я же не глупец-самоубийца. Я лишь порочный, алчный демон, захвативший целую пустыню.

Мо Хэ отвернулся, сморгнув слезы. И тогда Дэ Цзэшань напал со спины. Много лет после этого Мо Хэ вспоминал о том, как Владыка демонов придумал самый простой способ для себя, чтобы заставить Мо Хэ атаковать. Вынудил пойти на эту безнадежную, проигрышную сделку – атаковал его спрятанным в рукаве кинжалом.

Когда Цинсин, защищая хозяина, инстинктивно ударил, Мо Хэ даже не успел отреагировать. Клинок пронзил Шаньцзю насквозь.

– Нет!

Ударная волна светлой ци отбросила клинок в сторону, и тот, духовное оружие, бывшее с Мо Хэ долгие годы, обиженно задрожал, завибрировал, но его хозяину было все равно. Стоя на коленях, он обнимал обмякшее, слабое и такое легкое тело Шаньцзю – он будто стал меньше с тех пор, как они познакомились. Струйка крови потекла по подбородку демона, и Мо Хэ нежно стер ее рукавом. Бледное лицо перед ним расплывалось от слез.

– Ты и правда самый подлый человек из всех, кого я знаю… – тихо проговорил он, баюкая Шаньцзю на руках и слушая, как хрипло вырываются вздохи из его груди.

– Солнце… и луна не могут быть на одном небосводе… хоть и пытаются…

Тонкие, невесомые пальцы скользнули по щеке Шаньцзю, вытирая одинокую слезу.

– Прости.

Это было последнее, что сказал ему Шаньцзю, прежде чем закрыл глаза. Тьма будто только того и ждала. На глазах у Мо Хэ тело рассыпалось в пепел, не оставив ничего, кроме тетради в черной обложке, обвязанной красной лентой. Но Мо Хэ не двигался и так и просидел всю ночь под плачущим кровью небом.

Он вернулся в Чэньси великим даочжаном Сюаньи, установив межевой камень на границе Огненной пустоши. Отныне нечисти было запрещено покидать ее под угрозой смерти.

Он не оделся в белое, но сменил халат на тот, что чернее ночи, а волосы подвязал красной лентой – символом его обещания. Он поменял иероглифы в имени на те, что больше подходили его скорби и бремени.

А его меч Цинсин больше никогда не покидал ножен, запечатав сам себя.