Я так и не смогла заснуть. Лиам исчез в одну минуту, не сказав мне ни слова. Просто издевательство какое-то! Я понимаю, намерения у него самые добрые, он торопится продолжить расследование, но моё дело интересует его само по себе. Прирождённый детектив!

Мне нужно выкинуть его из головы, даже мысленно не произносить его имени.

В любом случае мне пора отправиться в путь. Мне надо повидаться с папой, пусть узнает правду о Винченцо! И тут слёзы потекли у меня по щекам.

Я прислушалась. Ко мне в дверь постучали. Пока я усаживалась на край кровати дверь открылась… Очень медленно… Мне давали время…

Сердце у меня заколотилось, оно раньше меня догадалось, что это Лиам.

– Что ты там делаешь? – спросила я очень сердито.

– Только что вернулся из полицейского участка, – сообщил он шёпотом, как будто какую-то тайну.

Пока он закрывал дверь, я вытерла ладонями щеки, не хотела, чтобы он заметил, что я плакала.

Лиам сел со мной рядом и, ни слова ни говоря, обнял меня за плечи. Я почувствовала тяжесть его руки, её тепло. Не знаю, как у него это получилось. Или у меня. Я постаралась, говорить самым непринужденным тоном:

– Так где ты был?

– Улаживал кое-какие дела. Но на случай, если мой план не сработает, тебе всё же нужно повидаться с отцом. Нельзя позволить твоему дяде стать его наследником. – Лиам мне улыбнулся. – Силы есть? Справишься?

Как же я сразу разволновалась!

– Да, – я едва сумела выговорить это коротенькое слово. – Если папа будет знать, что я в порядке, он уйдёт спокойно. Он был в таком горе… Он…

Я мысленно увидела папино лицо, лилии на своей могиле, и у меня перехватило горло. Лиам погладил меня по плечу.

– Клеа, я здесь.

А я… Я опять заплакала.

Потом почувствовала его губы у себя на щеке, на виске. Лиам взял моё лицо в свои ладони, и я почувствовала их тепло. Тепло и нежность. У меня кружилась голова.

Я не знаю, сколько прошло времени, не знаю, сколько тихонько прошепталось заветных слов, но Луна, осветившая мою комнату, сказала нам, что нам пора выходить.

Мы вышли из Особняка, держась за руки. Ощущение в моей ладони было лёгким, воздушным, едва ощутимым… но таким значимым. Да, воля, желание, стремление – всемогущи! Концентрация, как сказал бы Леонид. На самом деле, всё это одно и то же. Мой мир стал Лиамом. Лиам стал моим миром. И не было нужно больше никаких слов. Я чувствовала всем своим существом, что мы единое целое. Отныне у нас одна с ним жизнь. Мы сели в такси.

Когда мы оказались в больнице, от одной только мысли, что сейчас я увижу папу, у меня стали подгибаться колени. Я по-прежнему держала Лиама за руку, но ладонь ничего не чувствовала.

Кроме отделения скорой помощи всё было закрыто. Мы прошли через стену, потом через пустые кабинеты и вошли в приёмный покой. Я могла ходить повсюду, как мне удобно, а Лиам нет, он всё ещё был видимым для живых. Так что мы дождались, когда на посту никого не было и проскользнули в коридор. От больничного запаха мне становилось плохо.

– Иди за мной, – позвал меня Лиам.

Он заговорил только для того, чтобы я немного отвлеклась, расслабилась, потому что у меня и в мыслях не было отстать от него хоть на шаг.

Лиам уже узнал номер папиной палаты. Он многое сделал, не говоря мне ни слова, но я на него больше не обижалась. Я знала, что он хотел избавить меня от лишних волнений. Лиам – мой путь, ведущий к горизонту, он солнечный луч, который меня ведёт.

Мы остановились перед дверью с именем «Фредерик Вильест». И снова у меня защемило сердце. Не разнимая рук, мы стояли, глядя в глаза друг другу. Потом я опустила веки, давая понять Лиаму, что чувствую себя готовой войти.

Я вошла в палату и увидела лицо лежащего на подушке и не узнала его. Потом узнала, но с большим трудом. Папа страшно исхудал. Ну вот, снова мои глаза на мокром месте! Не потому, что он умрёт не сегодня завтра. Я тоже уже ушла из жизни. А потому что ему приходится страдать. Он страдает физически и морально с той минуты, как меня не стало.

Я обернулась и посмотрела на Лиама, я опять вся разъехалась. Он из деликатности остановился у самой двери. Он мне улыбнулся, давая понять, чтобы я не пугалась, что у него всё под контролем. Я наклонилась над кроватью.

– Папа!

Я успела вовремя, отец находился на пороге смерти. Я прошептала громче «Папа!», не зная слышит он меня или нет. Он вдруг резко открыл глаза и не поверил тому, что видит.

– Клеа? – прошептал он. – Деточка, моя любимая! Я, что, уже в другом мире?

Я положила руку ему на лоб. Нескончаемая любовь к нему переполнила мне сердце. Ожили воспоминания: как часто мы смеялись, музицировали, катались на лошадях…

– Ты скоро уйдёшь, папа…

Я пришла к нему, чтобы рассказать, какую роль сыграл Винченцо в нашем общем несчастье, но теперь мне хотелось одного, чтобы папа ушёл счастливым.

– Я пришла, чтобы тебя успокоить, – сказала я. – Я счастлива там, где я нахожусь, я обрела там покой. И счастье тоже.

Папа мне улыбнулся, и в глазах у него сияло обожание, с каким он смотрел на меня, когда я была совсем маленькой.

– Я хотела бы поговорить ещё и о том, что ты оставишь на земле, уходя, – добавила я.

– Ничего. Ты была моим единственным богатством.

– У тебя есть состояние, папа, пусть оно для нас с тобой не имеет никакого значения. Но я хотела бы, чтобы ты передал его на творческие проекты.

Он посмотрел на меня с удивлением.

– Клеа… Есть Винченцо, теперь ему очень пригодятся эти деньги.

При одном только упоминании имени «дядюшки» меня начинало корчить.

– Почему только теперь? Они всегда были ему очень нужны, – сказала я не без сарказма.

Папа болезненно заморгал глазами.

– Ты не знаешь об этом, Клеа, он попал в психиатрическую больницу с тяжёлой депрессией. Возможно, он больше никогда не сможет работать.

– И как же это случилось с бедняжкой? – продолжила я с тем же сарказмом.

Папу очень удивлял мой тон.

– Он сказал, что видит призраков, и это приводит его в ужас.

– Очень рада, – сказала я.

Папа пристально на меня посмотрел.

– Клеа… Ты что-то знаешь об этом? Он… в самом деле видел призраков?

Тон последней фразы говорил о том, что папа начал что-то понимать.

– ОДНОГО призрака, – уточнила я.

– И что же… произошло?

И вот тут ко мне вернулась моя депрессия, у меня перехватило горло, я не могла произнести ни слова. Я повернулась к Лиаму, и он тут же подошёл к нам, торопясь мне на помощь.

– Месье Вильест, я друг вашей дочери. Простите, моё сообщение может показаться вам грубым, но у нас слишком мало времени. Вынужден вам сообщить, что похитителем и убийцей Клеа был ваш брат Винченцо. Он хотел присвоить ваше наследство.

Папа стал ловить открытым ртом воздух. Лицо у него исказилось.

– Папочка, – вмешалась я и сталп говорить быстро-быстро, – я не хочу, чтобы ты мучился перед смертью. Я смирилась со своей смертью, всё позади. Мне хорошо в Особняке, где мы… обитаем, и мне хочется, чтобы твоя душа улетела спокойно и мирно.

Папа взглянул на меня взглядом, полным любви, а потом повернулся к Лиаму, как бы прося его продолжать.

– Я сделал всё необходимое, – сказал Лиам, – чтобы полиция обнаружила вину вашего брата, но я не уверен, что всё так и будет.

Папа погрузился в задумчивость, потом решительно произнёс:

– Дайте мне ручку и бумагу. И то, и другое в тумбочке.

Лиам, единственный, мог прикасаться к вещам из мира живых, он достал блокнот, ручку и конверт из ящика и положил всё на столик возле кровати.

– Сейчас, я вам помогу, – Лиам помог папе приподняться на подушках, наклонил немного стол, и ручка соскользнула в папины пальцы.

Папа совершал над собой невероятное усилие, чтобы держаться сидя. Я видела, что он сконцентрировал всю свою энергию на руке, стараясь выводить буквы прямо. Он написал:

«Завещание.

Я, нижеподписавшийся Фредерик Вильест, в здравом уме и твёрдой памяти, родившийся в…»

Он сообщил все официально положенные сведения, чтобы не было никаких недоразумений, и уточнил, что по своей воле не оставляет ничего своему единокровному брату Винченцо. Затем перечислил фонды, которым оставляет своё состояние. Поставил подпись и число.

Лиам улыбнулся папе, и в его улыбке я прочитала восхищение. Потом он протянул папе конверт, и папа написал ещё, что это завещание отменяет предыдущее и должно быть передано его нотариусу, чьё имя и адрес он указывает.

Лиам положил завещание в конверт, а конверт положил на самое видное место на ночном столике. В каждом его движении чувствовалось глубокое почтение и уважение. А я, глядя на них обоих – на папу и на Лиама – чувствовала себя бесконечно счастливой.

– Дай мне руку, Клеа, – сказал мне папа, – и я уйду с миром в душе.

Не знаю, почувствовал ли он мою руку, но глаза он закрыл. Лицо у него просветлело, и я подумала, что он больше не страдает.

– Как зовут твоего друга? – спросил он шёпотом, не открывая глаз.

– Его зовут Лиам. Я счастлива, что могу вас познакомить.

– Ты любишь его?

– Люблю, папа.

– Тогда всё хорошо. Я могу уходить. Теперь ты не одна и справишься без меня.

– Я буду помнить тебя всегда!

– Конечно, дочка. Любовь бессмертна. Она живёт у нас в душе и она… вечна.

– Папочка… – сказала я тихо-тихо.

Он улыбнулся благодарной улыбкой, но больше не шевелился.

Светлое облачко слетело с его губ.

Папа не стал призраком. Он принял свою смерть, он сразу отправился в другой мир.

Лиам взял меня за руку и заставил отойти от кровати.

– Пойдём, Клеа. Его здесь нет. Нам тоже пора уходить.

Мы медленно спустились к морю, где нас дожидалось такси. Рука Лиама обнимала меня за плечи, а моя его за талию. Вставало солнце, и горизонт засветился его вечным светом.

Слёзы текли у меня по щекам, но губы улыбались.