Хуц-Ги-Сати решил действовать.

Он вообще не очень умел и любил долго что-то обдумывать. Поэтому первым делом нашел в справочнике риелтора поближе к родному городку, где был родительский дом, и узнал, как все организовать, чтоб продать.

Самому этим заниматься было недосуг, а оформлять бумаги на Машу, оказалось, та еще маета. Проверки, доверенности, проверки доверенности, зачем-то виза от местного епископа – церковь-то тут с какого бока! В очередной раз индеец убедился, что из этой ненормальной страны надо выбираться.

К дому он никаких особых чувств не испытывал. Это была просто еще одна часть морока, который навели злые духи. А может, и добрые, думал он, правда, в последнее время, особенно после очередного кувыркания в постели с Машей, глядя, как она засыпает у него на плече.

Может, действительно добрые духи-то? Но тогда какой-то урок они ему дают. А ежели это духи предков и божества чему-то учат, значит, он должен быть сильным и несгибаемым. Настоящим воином, который быстро принимает решения и отвечает за них.

Так что Машке он ничего говорить не стал, согласился на все условия риелтора, который его честно предупредил – раз продавать срочно хочет, то денег выручит меньше, не сезон по зиме-то.

Да и продать скромный домик на острове за серьезные деньги не получится.

Хуц-Ги-Сати просто сказал: старайтесь не продешевить – и ушел в рейс.

Как раз к границе с САСШ.

«Медведя» под завязку нагрузили «зворыкинскими» телевизорами, которые, как с удивлением узнал индеец, пользовались бешеным спросом в САСШ. Продавец особо оговорил полную сохранность груза при транспортировке, но и оплату дали соответствующую.

Поехал.

Доплачивали еще и за срочность. Груз предназначался для какой-то крупной северо-американской торговой сети, которая специализировалась на русской и китайской электронике, так что перегружали прямо с фуры на фуру.

Тут Хуц-Ги-Сати и зацепился языками с ДаШоном Мбагуа. Фуры-то вон, задом к заду стоят, что не размять ноги.

Трак у ДаШона оказался, правда, «руссо-балтовский», но до ума он его явно сам доводил. По дверям черная пантера бежала, морда расписана африканскими масками и поднятыми вверх кулаками.

– Копы не стопают? – кивнул индеец на пантеру.

ДаШон только плечами пожал. И осмотрел индейца искоса. Был он высокий, нескладный – и здоровенный. Эту агрессивную негритянскую настороженность, готовность стразу взорваться истерикой, а то и полезть за пушкой Хуц-Ги-Сати успел малость подзабыть.

Вспомнил.

– А чо им тормозить? Все по красоте, не докопаются. Да и насрать им всем, – пожал плечами негр.

– Ну, пантера-то у тебя не просто так? – Хуц-Ги-Сати стоял, перекатывался с носка на пятку, руки в карманах, грелся.

– А тебе-то с того что? – Теперь смотрел и настороженно, но и с интересом. Тем более говорил Хуц-Ги-Сати на английском, а его мало кто знал. Кто из-за кордона приезжал, русский учили, да и вообще основными международными языками, как выяснил с удивлением Хуц-Ги-Сати, считались русский, немецкий да португальский. Причем бразильский говор.

А последние лет тридцать, услышал он в какой-то программе, в моду прочно вошел какой-то мандаринский диалект.

«Это еще что?» – удивился индеец. Оказалось, китайский.

В общем, слово за слово, разговорился ДаШон.

Говорил, правда, так косноязычно, что индейцу пришлось напрягаться, чтоб понять.

– Йо, «пантеры» – сила! Мы свободные люди, корпорации пусть знают! Не то что эти юги-угольки!

Короче, как понял Хуц-Ги-Сати, «Черные пантеры» в этом мире действовали более открыто и вроде бы мирно, чем в его привычном. То выступали вместе с «Братьями-мусульманами», то грызлись. В целом гоняли на демонстрации, добивались больших выплат для «свободных ниггеров» и были чем-то типа профсоюза.

Негров он, откровенно говоря, не любил.

Да и за что?

В школе его настоящего мира власть держала черная банда, которая безжалостно метелила всех подряд, не делая различия. Для своих же ниггеров, если кто был не в банде, исключений тоже не делали.

Пару раз доходило до поножовщины.

Смотрел Хуц-Ги-Сати на ДаШона, который с горящими глазами рассказывал, как «да мы макаронников знаешь как нагнули? Там даже копы на раене не рыпаются», смотрел да думал, что прав был Человек Без Лица.

Спросили его на одной встрече. Мол, надо бы объединиться с угнетенными братьями-чернокожими, вместе бороться с белыми, которые угнетали черных рабов столько веков!

На что Человек Без Лица, как всегда, не повышая голоса, бесстрастно спросил – отчего же негры не отправятся к себе в Африку бороться за свои права там? И почему вместо этого они ходят по земле, которая принадлежит по праву коренным американцам, и требуют каких-то особых пособий и выплат? Почему в то время, как истинные дети Америки трудятся в поте лица, черные пришельцы сидят на пособиях и требуют еще и еще? А когда получают – сбиваются в стаи, захватывают территорию и превращают ее в помойку.

– Что бы вы сделали, окажись в вашем распоряжении современный небоскреб? – спросил Человек Без Лица.

Кто-то сказал, что устроил бы там общественный центр, кто-то предложил сдавать его, а вырученные деньги пустить на борьбу… Горячо говорили.

– Когда негры захватили города Южной Африки, какое-то племя заняло небоскреб. Они просто кидали мусор и гадили в общий мусоропровод. Валили свое дерьмо в трубу. А то и просто на лестницу. – Человек Без Лица, как обычно, сидел в тенях, голос отстраненный, чуть задумчивый, отчего казалось, что он плывет один посреди вселенского океана. Но все слушали его с напряженным вниманием. – Они пользовались зданием до тех пор, пока не загадили его полностью. Мусоропровод отказал, по лестницам было невозможно ходить. Тогда они просто собрали вещи в узлы, самки похватали своих детенышей, и племя перебралось в другой небоскреб[3].

Народ, что тогда на встречу собрался, замолчал.

Задумался.

– А с парнями из AIM вместе действовать не пробовали?

ДаШон как-то сразу напрягся, весь его вертлявый расслабон исчез.

– А тебе что? Ты вообще кто? Ты русский, ты откуда про них знаешь? А? Ты из охранки?!

Полез, в грудь пальцами тычет, глаза дурные…

Хорошо, перегрузка закончилась, бригадир грузчиков с бумагами пришел, давайте, мол, подписывайте.

Разошлись.

Негр только, как в кабину садился, зыркнул, пробормотал что-то, да Хуц-Ги-Сати уже внимания не обращал, рукой только махнул.

Пора было в обратный путь.

Может, и риелтор уже что толковое скажет.

Выруливая с терминала, Хуц-Ги-Сати думал, что, если дело нормально пойдет, к середине весны можно будет уже и бумаги на получение гражданства подавать.

А что?

Он осторожно узнавал, что там да как, оказалось все до странности просто.

Пишешь заявление – одно в полицию, его несешь по месту прописки. Второе отправляешь депешей в специальный отдел МИД, который и передает это в САСШ.

Вроде должны в течение месяца рассмотреть.

Если все нормально, иди на все четыре стороны.

Все, кого ни спроси, в один голос говорили – САСШ никому не отказывают.

Все правильно, подумал Хуц-Ги-Сати, они понимают, что им нужны люди, которые будут сами делать себя.

В его голове уже складывался простой и надежный план.

На деньги за домик и «Медведя» (тут сердце, конечно, екнуло) они берут в лизинг трак там. Хотел поначалу и «Медведя» перегнать, но почитал о том, сколько это тянется и как оформляется, проклял русскую бюрократию, плюнул.

Значит, думал он, наблюдая за трассой, трак возьму. Ну и на тамошние права сдать придется, это он тоже узнал. Вроде и здешние там в какой-то зачет идут.

Пока учиться будет, что-то да придумает с работой.

Машке проще, официанткой да поварихой пойдет, как и тут. Это они тоже узнавали, вроде даже медкнижку заново оформлять не надо.

Жилье какое-никакое – снимут.

Да еще и подъемные же дадут при получении гражданства!

Надо пользоваться!

А там – первым делом найдет парней из AIM.

Они и подскажут, что и как дальше делать!

Что именно делать, для чего ему парни из AIM – он, честно говоря, и сам не смог бы объяснить. Но они были частью его жизни в том, привычном мире, и он тянулся к этому привычному.

К авторитету Человека Без Лица, к привычной объединяющей ненависти, понятным врагам и жизни, где есть только ты. И – твои соратники по борьбе.

Хотя, задумался он вдруг, была ли эта борьба-то?

Но тут же прогнал непрошеные сомнения.

И сосредоточился на дороге.

Сложнее всего оказалось продать «Медведя».

Поначалу, как узнал, встал на дыбки дед-сторож.

– Ты, Дима, чего удумал? Какая емегранция?! Куда «Мишеньку» продавать?! Да я поперек ворот лягусь! – завелся старик.

Обиделся даже!

А всего-то Хуц-Ги-Сати хотел его попросить, мож, знает, кто возьмет?

Недорого отдаст. Там и не продажа ведь даже, а передача прав, ну и еще какая-то чешуя, о которой ему терли в банковской конторе.

Не, ни в какую.

Ушел к себе в каморку, дверью хлопнул.

Поболтался в «Старом сапоге», где дальнобои любили собираться, попробовал там поговорить. В итоге нарезался до изумления, говорили, хотел бить всем морды, кричал что-то о других мирах. Мужики заволновались, мол, колоша белку словил. А всем известно же, ежели колоша белку словит, то это хуже, чем чукча.

Чукча просто в углу будет сидеть и тыкать ножом в каждого, кто подходит.

– На такого, – со знанием дела рассуждал Слава с позывным «Казак», – матрас просто кидаешь, пока он его тыкает ножиком, ты его и пеленаешь. Был у нас такой, когда в Турбате стояли. Хороший мужик, но как выпьет – хоть святых выноси.

– Вот мы тебя, Дима, и вынесем вместо святого, – ржал Казак, пеленая индейца его же курткой, – потому как выпимший колоша хуже самоеда. Он на тебя сам бросаться будет! Я об такого, помню, приклад «федора» сломал, это ж надо!

В общем, не стали городового звать, отволокли к дому, у двери поставили да в дверь постучали.

Там его Маша и нашла.

Протрезвел, понял: придется через лизинговую контору продавать. А там копейки дадут.

Махнул рукой: а, ничего ему тут не надо!

Не позволю себя унижать!

Подписал бумаги, что не позднее чем через месяц передаст приказчику конторы ключи от транспортного средства в надлежащем состоянии.

И в рейс ушел.

Вернулся усталый до чертиков – конец февраля, вроде и не пора еще весне нос казать, а вопреки всем правилам днем растеплело, ночью, известное дело, подморозило. Едва не ушел в обочину.

Спать хотел, жрать хотел, едва ключом в замочную скважину попал.

Открыл, а из кухоньки голоса.

Мужской. Вроде и знакомый, и не поймешь чей.

И Машкин. Да ласковый такой.

Затылок сразу налился горячей тяжестью, рука зашарила по стене – искала биту для лапты. В лапту Хуц-Ги-Сати не играл, но пару бит, как представилась возможность, прикупил. Одну в «Медведя» положил, вторую в прихожей поставил.

Нормальных бейсбольных-то тут не сыщешь.

Ладно, коленную чашечку сломать и эта сойдет.

А потом, потом – Машку…

Тут перед глазами все поплыло, он понял, что Машку он пальцем не тронет.

Но на мороз – выставит.

С вещичками.

Сжав биту так, что пальцы побелели, он шагнул в кухню.

– Ой, Сатик! А мы с Пал Евграфычем о тебе говорили!

Маша обвила его шею руками, чмокнула в щеку – и тихонько завела ему за спину биту. Дернула, мол, отдай, и прощебетала:

– Сейчас вернусь, я скоренько.

И упорхнула в прихожую.

Вместе с битой.

А он остался стоять в дверях, тяжело глядя на Брязгина.

Исправник смотрел на него странно.

С сочувствием, что ль. Сожалением?

Словом, так смотрел, что у него снова глаза кровью наливаться начали и желваки на скулах заходили.

– Что я нарушил, ваше благородие, что вы меня в розыск объявили? – сквозь зубы процедил индеец.

А Брязгин вдруг улыбнулся.

– Да не нарушил ты ничего, Дима. Сядь. Девочка вон твоя сразу все про тебя и меня поняла, хорошая она. Повезло тебе. Только что ж ты, дурак, невенчанный с ней живешь?

Эти вопросы Хуц-Ги-Сати мимо ушей пропустил, а на табуретку сел.

Маша зашла, уже в шубке и зимних фасонистых расшитых валенках.

– Вы тут беседуйте, а я пойду поесть прикуплю. Что ж ты не предупредил с дороги?! Да вы чай пока пейте, пейте, варенье-то есть, Дима покажет.

И исчезла.

Брязгин вздохнул.

– Я ж говорю, хорошая.

– Что хотите?

Лицо Брязгина не изменилось, голос – все такой же спокойный.

– Вы, господин Смирнов, со мной так не разговаривайте, пожалуйста. Неприятно мне такое обращение. Да и негоже это. И по твоим обычаям тоже, тлинкитский воин Хуц-Ги-Сати. Так ты себя вроде называть любишь? Так ты со старшими говорить почтительно должен. И неважно, какого они роду-племени. Я с колошами всю жизнь живу и обычаи ваши как свои знаю. Понял? И повоевать мне вместе с твоими пришлось. Так что кто тут воин, это мы отдельно поговорить можем.

Тяжело слова падали.

Приходилось держаться, чтоб не вздохнуть и не осесть на стуле виноватым школяром.

– Вы старше. Да. Обижать не хотел, – повел плечом индеец. – А все равно, зачем приехали? Не нарушал я ничего.

Брязгин улыбнулся. Грустно так.

– А приехал я, Дима, потому что запрос ко мне пришел на твою проверку. Мол, дом решил продавать мещанин Смирнов. Нет ли какого мошенства. А ты не знал, что в таких случаях положено полицию запрашивать?

Нет, не знал этого Хуц-Ги-Сати.

И сюда, значит, они лапы свои запускают… Нет, не подвело его чутье, нечего тут делать…

– Вот и решил я сам убедиться, не пытаются ли из тебя деньги выманить, по доброй воле ли ты и в здравом ли уме дом продаешь?

Посмотрел на Хуц-Ги-Сати, снова вздохнул чему-то своему. Совсем по-стариковски вздохнул.

– Не чужой же ты, Дима. Отца твоего я хорошо знал. Мать – святая она у тебя… была.

И резко переключился.

– Что это за разговор – в САСШ уезжать? Ты с чего такое удумал?

Вот тут Хуц-Ги-Сати все понял!

Все это сочувствие, все это «не чужой ты мне» – ложь это все! Вранье! Вынюхивать коп приехал! Не пускать!

Он сразу успокоился.

– Мир повидать решили, – откинулся он на стуле. – По странам поездить. Хоть что-то, кроме вашей тюрьмы, увидеть. Пока молодые мы. Ясно?

Он подался вперед и очень тихо сказал:

– Так что езжайте обратно, пока Маша не пришла. Нечего ей голову забивать.

Брязгин долго смотрел на него.

Молчал.

Тяжело поднялся и ушел.

Спустя неделю Хуц-Ги-Сати продал «Медведя».