ИНДЕЕЦ

Все, что происходило с ним после того, как он вышел из подъезда, Хуц-Ги-Сати видел словно со стороны. Он шел мимо серых приземистых коробок, поправлял на плече рюкзак, куда сунул куртку, носки да спальник, который был у него еще с того, аляскинского времени.

Паспорт баззи тоже решил пока не выкидывать, хотя, если накроют с ним, он точно окажется за решеткой.

Но больше он боялся, что его будут искать дружки тех двоих, которых он положил в квартире.

О Маше он просто запретил себе думать.

Очень хотелось нажраться в слюни. Бабла хватило бы не на один раз. Если, конечно, пить умеючи и там, где тебя не обчистят. И на перо не поднимут.

Но он сунул деньги поглубже под рубаху, во внутренний кармашек джинсов – его он по старой привычке еще из старого мира соорудил, – и шел ровным шагом.

Куда – сам не очень понимал, но к вечеру обнаружил, что идет в сторону границы.

К Аляске.

До которой, конечно, пешком добираться черт-те сколько. И наверняка его стопанет или дорожный «крейсер», или, что быстрее, «соседский патруль» на окраине первого же небольшого городка. Просто потому, что он чужак.

Купить билет на междугородний автобус – тоже не вариант, поскольку сделать это можно было только карточкой или через планшет. То есть предъявить удостоверение личности, что так, что этак.

Заночевал он в развалинах не то фермы, не то маленького частного заводика. Не заводика даже, мастерской, в которой кто-то когда-то поставил пару станков.

А утром услышал, как поблизости остановилась машина. Хлопнула дверца, зажурчала тугая струя, и невидимый зассанец блаженно выдохнул.

Индеец решил, что хуже, может, и будет, но вряд ли – по звуку не «крейсер», да и не стали бы копы сюда сворачивать.

На покрытой уже желтеющей травой поляне перед развалинами стоял расписанный драконами, вигвамами и летающими тарелками фургончик, а на заросшие травой кирпичи, закрыв от наслаждения глаза, мочился высокий тощий мужик в жилетке на голое тело, застиранной фиолетовой бандане и серых линялых джинсах.

Мужик открыл глаза, поморгал, неторопливо закончил свое важное дело и спросил индейца:

– Есть хочешь?

Они тряслись уже четвертый час.

Хуц-Ги-Сати лежал на крохотной откидной койке и слушал Джека Такера Рогана Третьего, как торжественно назвал себя владелец фургона.

Вроде наглухо сумасшедший, но чувствовалась в этом сумасшествии железобетонная логика. Сам Джек был опрятен, при деньгах – строго наличке, а фургончик его ухожен, заправлен и на ходу.

Большего Джеку и не требовалось.

Он колесил по стране, останавливался в маленьких городках и шел в местную библиотеку. Договаривался о лекции и вещал местному люду о теневом правительстве, глубинном государстве, транснациональных корпорациях, захваченных некими «серыми», и Черных Учителях, чья задача – подчинить себе человечество и использовать для передачи ментальных лучей смерти в созвездие Альдебаран.

После событий последних дней индеец был склонен поверить почти во все, что говорил Джек.

Кроме Альдебарана.

В историю Хуц-Ги-Сати о том, что его преследуют люди в черных костюмах, Джек поверил сразу. И сам, почему-то шепотом, предложил подкинуть ближе к границе.

– Перебирайся за речку. Только тс-с… – почему-то шептал он. – Тебе точно туда!

Про мир «за речкой» он тоже болтал без умолку. В целом, кстати, тамошние порядки одобрял, но никак не мог простить русскому царю то, что он скрывает правду о взрыве над Тунгуской.

«Да ты пойми, у них там в Казахстане целый ангар есть, а в нем тела инопланетных астронавтов! И аппарат! Взрыв был от торможения, это ударная волна их торсионных двигателей». – Рогану было неважно, слушает его индеец или нет. Хуц-Ги-Сати старался делать вид, что слушает, но перед глазами все качалась желтая мертвая пятка в рваном чулке. Он пытался вспомнить лицо Маши, когда та была живая. Что-то хорошее, что было у них вместе, – и не мог.

Потом вспомнил, как они лежали в кабине «Медведя», тогда, в первый раз. Как она первой вошла в домик, который они сняли там, на Аляске, и он шутил, что первой надо кошку пустить – вроде так эти странные русские говорят. А она смеялась.

Завыть хотелось так, что он прикусил ладонь.

Джек что-то почувствовал, замолчал и включил музыку погромче. У него магнитофон был – со своими дисками, чтоб не платить за эфир, это он сразу с гордостью сказал.

Индеец пытался вспомнить, как оно было, когда они катили от границы и ждали, что сейчас-то начнется настоящая жизнь.

Фургончик остановился.

– Дальше не поеду. Они облучают вдоль границы, снимают пси-матрицу и вносят в свою базу. Я уже у них на прицеле, мне нельзя дальше.

На том и разошлись.

В кустах сидел до ночи.

По дороге проезжали редкие машины, мелькнул «крейсер» дорожной полиции, и индеец дернулся.

Берег с американской стороны был крутой, контрольно-следовая полоса заросла травой, и в целом видно было, что всем тут на все наплевать. На другой стороне, ниже по течению, индеец присмотрел мысочек, к которому можно будет привалиться, если, конечно, он переплывет реку.

Вдалеке хлопнула дверца автомобиля, раздались отрывистые команды. Он не стал разбираться, что и зачем и имеют ли они к нему отношение.

Нервы уже лопались.

Рыбкой нырнул в реку.

Вода была холодная, уже по-осеннему стылая, несла какую-то дрянь, и, выныривая, Хуц-Ги-Сати получил чем-то по башке.

Заперхал, пошел вниз, уцепился за это что-то, оказалось, бревно. Уже в темноте добрался до русского берега.

Что было дальше, помнил совсем плохо.

Как ему удалось разминуться с патрулем – и сам не понял. Собака зарычала даже, но к нему не пошла. А он лежал, молился предкам, вспоминал Машу, «Медведя» и плакал.

На станции удалось забраться в вагон, где, кажется, перед этим везли коров. Во всяком случае, убойный запах стоял как в коровнике, зато было сено.

Ему было все равно, куда ехать.

Трясло и хотелось спать.

Очнулся на какой-то крохотной станции и выпал из вагона.

Побрел куда глаза глядят.

У дома на окраине подслеповато глядела из-под руки бабка.

В платке, как все эти русские ходят.

– Бабушка, мне бы только… – а дальше и не помнил уже.

На кой хрен бабка Егоровна его выходила и почему не сдала в околоток, она, наверное, и сама сказать не могла.

Спросил – только рукой махнула.

– Да дура старая. В молодости, внучок, был у меня… милок. Из колошей тоже. Статный такой… – И она промокнула уголком платка прозрачную старческую слезу.

Оказалось, провалялся он неделю.

– Тряпки твои я сожгла, уж больно от них воняло. Вон, от внучка осталось. Сгинул внучок-то. В море, значит, ходил, да не вернулся, – совсем спокойно, как о деле естественном, рассказала Егоровна.

– Я, бабуль… Я, как обустроюсь… – Он сидел дурак дураком, держал в руках брезентовые штаны и не знал, что еще сказать.

До Ситки он добрался на перекладных.

А там на катере. В родной городок-то.

Егоровна, добрая душа, дала целых сто рублей, он их понемногу и потратил. Шел вдоль дороги, тормозил дальнобоев. Мужики все были неразговорчивые, резкие, монтировки, а то и биты на видном месте находились.

Но подвозить соглашались.

Своего, что ль, чувствовали?

Когда, в сумерках тоже, увидел свет в окнах трактира «Три сосны», ноги ослабли. Ну и есть очень хотелось.

Он толкнул дверь.

Прошел сразу к стойке, не обращая внимания на окружающих.

– Борис Макарыч, здравствуй, – хрипло поздоровался он с трактирщиком, который по какому-то случаю самолично встал за стойку, – отпусти мне в кредит, пожалуйста. Все отдам.

– Сколько тебя не было-то? Год? Баяли, ты к янкесам подался? – подозрительно спросил трактирщик. И отрезал: – Наливать не буду, по сей день помню, как ты мне тут чуть заведение не разнес.

– Мне б поесть. Просто рыбки твоей. Знатная у тебя рыбка. – Хуц-Ги-Сати слабо улыбнулся.

– Вот рыбка – это хорошо, – улыбнулся трактирщик, – это я тебе поверю. Иди, Дим, в уголок сядь, принесу.

Трактирщик не задавал вопросов, но взгляд бросил цепкий, заинтересованный. Настучит Брязгину? Ну и пусть.

Евграфыч мужик правильный… Да и надоело бегать, сил нет.

Он сидел, откинувшись на бревенчатую стену, без документов, без копейки в кармане, слушал привычную речь и – выдыхал. Чувствовал, как спадает напряжение.

Слов не слушал, просто привычный спокойный гул помещения, в котором собрались люди, которые друг друга знают и друг другу доверяют.

Он улыбнулся – ну, пока кто-то из них не вольет в себя лишку. Тогда… могут быть варианты.

– На, ешь. До конца недели чтоб расплатился, хозяин велел передать, – бойкая Стеша, как всегда, румяная и пахнущая сдобой, поставила перед ним тарелку и кружку. – Компот – за счет заведения.

Подмигнула и ушла.

А он принялся за еду.

Пюре… самое настоящее. И рыбка— свежайшая!

Это подарок добрых духов, не иначе!

Тихий гул перемежался взрывами смеха, вечер потихоньку катился к ночи. О том, что будет дальше, индеец не думал.

Не хотелось.

Гул изменился.

Стих.

Его прорезал непривычный не то рык, не то взвизгивающий лай, ему что-то отвечал испуганный женский голос.

Хуц-Ги-Сати обвел взглядом зал.

О, оказывается, за столиком в глубине зада сидели туристы. Похоже, бритты. Ага, точно, они обожают эти дурацкие безрукавки с высоким воротом.

Чо их сюда занесло, удивился Хуц-Ги-Сати и сам себе ответил – осень же, красиво вокруг, едут на лес да море полюбоваться. Эти, правда, не то чтоб любовались.

Двое плечистых мужиков вскочили и тыкали пальцами в тарелки, которые принесла им Стеша. Один, видать, был боссом, второй, судя по тому, как он кланялся, когда босс начинал орать, подпевалой. Остальные сидели и барагозили на полтона ниже.

– Русский тупай, да-а? – переводил подпевала. – Девка тупай, да?

Из-за стойки уже спешил к гостям хозяин.

Босс заревел снова, раненным в жопу медведем, и толкнул трактирщика ладонью в грудь.

Вот тут Хуц-Ги-Сати стало обидно. И за Стешу, и за трактирщика. И за вкусную рыбу, которую ему не давали доесть спокойно.

Он широким шагом пересек зал и отодвинул трактирщика.

– Ты это что тут хамишь? – рявкнул он в морду босса. – Ты тут в России, не у себя дома!

Босс окончательно вызверился и попытался отвесить ему пощечину.

Хуц-Ги-Сати увернулся и от души залепил ему боковой в ухо.

– Наших бьют! – восторженно заорали сзади.

Хуц-Ги-Сати сидел в клетке, смотрел в потолок, ждал рассвета.

Ощупывал зубы. Один немного шатался, но, если не считать распухших губ и боли в ребрах, обошлось. Да и ребра не особо сильно болели.

Махаться на трезвянку оказалось прикольно.

Правда, Горюнов с подмогой прибыл на удивление быстро, так что вломить бусурманам по-настоящему не успели.

Ну и ладно.

Что дальше-то будет, подумал индеец.

В этот момент и открыл дверь Брязгин.

Прошел к клетке, позвенел ключами.

Вошел, сел рядом.

Вздохнул.

– Умеешь ты выбирать, с кем драться-то, Дима.

Махнул рукой на Хуц-Ги-Сати, который уже рот открыл.

– Короче. Ориентировка на тебя пришла. Янкесы что-то такое запрашивают. Якобы допросить по причастности к убийству. Ну и незаконное пересечение границы, само собой, на тебе аж с двух сторон висит. Должен я тебя вроде как подготовить к конвоированию, да и отправить к ним. Понимаешь?

Хуц-Ги-Сати понимал, и от этого снова навалилась серая хмарь.

– Вот только позвонили мне несколько дней назад. И человек очень интересную историю мне рассказал. Об одном парне, которого втемную поимели, да и решили списать. Сказал, мол, если объявится, вы ему присоветуйте на месте не сидеть.

Брязгин помолчал.

Вздохнул.

– М-да… Интересный такой человек. О тебе много знал. И обо мне. Ценный, говорит, у вас мещанин Смирнов для империи кадр. Английский, говорит, в совершенстве знает…

Брязгин полез во внутренний карман кителя, достал вчетверо сложенный лист.

– Паспорта у тебя, дурака, нет. Полезешь сейчас выправлять, тут тебя и накроют. Так что вот тебе справка о том, что ты, мещанин Дмитрий Христофорович Арефьев, паспорт свой потерял, положенный штраф за то уплатил и сейчас ждешь восстановления документов. Фамилию я тебе вписал матушкину девичью, чтоб легче запомнил. С этой справкой я тебе советую отсюда исчезнуть. А то, не ровен час, искать тебя будут. Уж не знаю, кто и почему, но мне в городе неприятности не нужны.

Хлопнул по плечу.

Встал.

– Понял?

Мещанин Арефьев понял.

Интересно, кто же это звонил, думал он, выходя с тощим рюкзаком из участка. Почему-то вспомнился тот мужик в форме лейтенанта, что вытащил его из отеля.

– Имя, возраст? – Сержант вербовочного пункта Русского экспедиционного корпуса не отрывал напряженного взгляда от клавиатуры. Готовился к очередному раунду борьбы с проклятой техникой.

– Арефьев Дмитрий Христофорович. Двадцать восемь лет.

– Профессия?

Хуц-Ги-Сати вздохнул, будто в холодный океан нырнуть собирался.

– Водитель я. Дальнобойщик.