Нок раньше никогда не заходил внутрь бара, хотя, сколько себя помнил, тот всегда стоял на одном и том же углу у края границ Флэнландии. Это было приземистое здание, украшенное навесом в голубую полоску, за годы выцветшую от солнца до серой. Вместо вывески в окне мигал старомодный неоновый знак. Открывая металлическую дверь во вмятинах и впервые в жизни перешагивая порог заведения, Нок подумал — может, «Мишка» вообще ненастоящее название, просто прозвище, как его собственное, данное много лет назад, да так и приставшее?

Когда глаза привыкли к полутьме, он разглядел длинную барную стойку из полированного дерева с рядами бутылок по одну сторону и мужчинами примерно отцовского возраста, пьющими пиво из стеклянных кружек, по другую. Стены украшали выцветшие фото давно умерших чикагских знаменитостей, музыкальный автомат был из древних — там, где нажимаешь на большую металлическую кнопку, и внутри за стеклом переворачивается толстый пластиковый лист. Пол покрывал липкий коричневый ковер, заворачивавшийся по краям, где отлетели скобки. Воняло застарелым табачным дымом и мокрой псиной. Источником последнего запаха была паршивого вида шавка со шкурой в пестрых подпалинах, растянувшаяся позади автомата и едва поднявшая шишковатую голову, когда Нок осторожно прошел мимо.

У медлительно двигавшейся барменши были обвисшие бицепсы, крашеные рыжие волосы и футболка с низким вырезом, открывавшим загорелую грудь, и надписью «КОРОЛЕВА ДОЛБАНОГО МИРА». Завидев подходящего к стойке Нока, женщина опустила бутылку водки с ванильным вкусом, которую протирала грязной тряпкой, и решительно качнула головой.

— Ну нет! Разворачивай свою тощую задницу и выметайся! До двадцати одного года не обслуживаем!

Несколько клиентов развернулись на своих табуретах, ухмыляясь.

— Я ищу брата, — сказал Нок.

— Да? Как его зовут?

— Люк Флэнаган.

Один из посетителей негромко присвистнул, другой усмехнулся. Барменша, поставив бутылку на стойку, скривилась.

— Ну, здесь ты его не найдешь.

— Вы уверены? — переспросил Нок. — Я знаю, что он постоянно здесь зависает…

— Раньше так и было. Теперь нет. В этом заведении ему больше не рады, если хочешь знать правду.

— В драку полез, — пояснил скрипучим голосом старик в конце стойки. С шеи у него свисали к воротнику две кожные складки.

— О… — только и смог выговорить Нок.

Барменша поставила бутылку обратно на полку, взяла другую, со вкусом жевательной резинки, и принялась протирать горлышко.

— Когда найдешь его, скажи, что он должен мне три сотни за разбитое зеркало в мужском туалете.

Выйдя из провонявшего, как старая пепельница, бара в вечернюю свежесть, Нок взглянул на руки. Они дрожали. Люк пропал. Исчез. Сразу представилось, как все повторится снова: опять стоять у гроба с наворачивающимися слезами и в тесных ботинках, пока мимо тянется бесконечная вереница людей. Мужчины пожимают тебе руку, женщины обнимают. Некоторые заглядывают прямо в глаза, другие смотрят в сторону, и все говорят одно и то же: «Соболезнуем… Соболезнуем… Соболезнуем…» Нет, еще раз Нок такого не выдержит, не сможет смотреть, как его семья снова проходит через это. Невыносимо будет остаться единственным сыном…

Начинался час пик. Стоя посреди тротуара, Нок выудил из кармана телефон. Мимо, погруженные в собственные заботы, шагали люди в деловых костюмах, закончившие на сегодня работу, занятые своей жизнью…

«Напиши хотя бы просто да или нет. Пожалуйста. Ты жив?»

Уже у автобусной остановки телефон загудел.

«ДА».

Тут же нахлынула волна всепоглощающего облегчения. Привалившись к павильону, Нок дрожащими пальцами набрал: «Где ты?» Никакой реакции. Он попытался снова: «С тобой все в порядке?» Ничего.

Нок вдруг разозлился на себя. Зачем начал писать дальше? Ответ получен, так ведь? Ничего больше и не нужно. Главное, брат жив. А в порядке он или нет, плевать. И так ясно, что нет. Наброситься на собственную мать, вывихнуть ей плечо, швырнуть так, что дух вышибло!.. Мог и убить!

Не на всех алкоголь так действует. Отца от виски клонит в сон. Сестры после вина становятся смешливыми. Иззи и Броуди с пива еще больше тянет друг к другу. Никого из них спиртное не делает жестокими, не заставляет разбивать зеркала, мочиться на пол, походя вмазать брату или вылететь из юридического. Нок вспомнил, как мама лежала на полу посреди разбросанных спагетти и хватала ртом воздух, пытаясь вдохнуть. Как задралась ее юбка, показав сеточку тонких фиолетовых вен на бедрах, и разлохматились волосы, скрученные в тугой узел. Как мама пыталась подняться с искаженным от боли лицом и неестественно вывернутой рукой. И полный страдания вопль Люка, от которого мурашки пробежали по коже. В тот миг Нок одновременно и любил, и ненавидел брата больше, чем когда-либо…

Нет, надо забыть о нем. Сам приползет, когда готов будет стать из пьяного урода нормальным человеком и попросить у мамы прощения. А если этого не случится, значит, так тому и быть. И без него обойтись можно — в конце концов, у Нока еще пять сестер.

Выключив телефон, он сунул его обратно в карман.