Набивать чучела – тут полно своих секретов. Тонкостями ремесла со мной поделился сам набивщик, будучи в приподнятом настроении. Дело было между первой и четвертой порциями виски, когда человек еще не пьян, но уже забыл об осторожности. Мы сидели в его каморке, она же библиотека, гостиная и столовая, а за бисерной занавесью, судя по тошнотворному запаху, располагалась святая святых, где он и творил свои чудеса.

Он сидел на складном стуле, ноги в дырявых и поношенных шлепанцах – когда он не подпихивал ими непокорные угольки – покоились на каминной полке рядом со стеклянными глазами. Его брюки – кстати говоря, вряд ли составлявшие предмет его гордости – были из кошмарной желтой клетчатой ткани, какая была в ходу, когда наши отцы носили бакенбарды, а матери щеголяли в кринолинах. Волосы черные, на лице румянец, жесткие карие глаза. Засаленная вельветовая кофта. Курит трубку с фарфоровой вставкой, на которой красуются три грации, очки сидят криво, левый глаз, маленький и зоркий, смотрит на тебя как есть, а правый сквозь темную линзу чуть увеличен и расплывчат. И вот он рассказывает свою историю:

– Среди мастеров набивки, Беллоуз, мне нет равных. Я набивал и слонов, и бабочек, и они после моей работы выглядели лучше, чем живые. И людей приходилось набивать, все больше любителей-орнитологов. Однажды подвернулся чернокожий.

Закон этого не запрещает. Я сделал его с растопыренными пальцами и приспособил под вешалку для шляп, да только этот дурень Хомерсби как-то вечером с ним повздорил и испортил его. Это дело давнее, вас еще на свете не было. Я бы сделал другого, только где взять такую кожу?

Неприятное занятие? Кто вам сказал? Человека можно похоронить, кремировать, а можно и чучело сделать. И все твои близкие останутся с тобой. Так что у этого занятия есть будущее. Стоят себе покойнички, словно антиквариат какой, по всему дому – чем плохое общество? Да и обойдется дешевле. А снабдить их часовыми механизмами – будут еще по дому пользу приносить.

Конечно, их надо прихорашивать, но чтобы лысины сияли сверх меры, это незачем. Все должно быть естественно. Взять старого Мэннингтри… Между прочим, с чучелами родни можно говорить и не бояться, что тебя перебьют. Даже с тетками. Набивка чучел – дело перспективное, попомните мои слова. К тому же ископаемые…

Тут он смолк.

– Нет, об этом говорить не буду. – Он задумчиво присосался к трубке. – Да, спасибо. Воды поменьше.

Конечно, то, о чем я вам рассказываю, – строго между нами. А вам известно, что я набил чучела дронта и бескрылой гагарки? Нет? Видимо, вы в нашем искусстве – дилетант. Дорогой друг, половина бескрылых гагарок в мире не более подлинны, чем плат святой Вероники или хитон Иисуса Христа. Мы набиваем этих птах перьями поганки или чем-то вроде этого. И яйца бескрылой гагарки делаем!

– Неужели?

– Да, из тонкого фарфора. Скажу вам, оно стоит того. Намедни за одно выручил триста фунтов! Получилось совсем как настоящее, хотя точно разве скажешь? Работа ювелирная, а потом надо пыльцой присыпать, ведь никто из тех, кому эти драгоценные яйца достанутся, не отважится их протирать. В этом вся прелесть. Даже если кто что-то и заподозрит, с лупой разглядывать не станет. Уж больно хрупкое сокровище.

Не представляете, до каких высот поднялось искусство набивать чучела. Друг мой, до безоблачных! Я соперничаю с руками самой матушки-природы. Одну из подлинных бескрылых гагарок, – голос его понизился до шепота, – одну из подлинных бескрылых гагарок сделал я!

Не верите? Подучите орнитологию, сами увидите разницу. Мало того, ко мне обратился синдикат дельцов, мол, сделайте нам партию гагарок, мы их поместим на одну из неисследованных шхер на севере Исландии. Может, дойдут руки и до этого. Но сейчас у меня в работе другая штуковина. Про динорниса слышали?

Это большая птица в Новой Зеландии, недавно вымерла. Ее знают как моа, это и есть «вымершая». Моа больше нет. Понятно? Кости остались, кое-где на болотах можно найти и перья, и даже кусочки засохшей кожи. Так вот, я собираюсь, чего тут скрывать, смастерить чучело этой самой моа. А тамошний знакомый скажет, что нашел ее останки в каком-то пересохшем болоте и якобы сразу сделал набивку, пока птица не успела разложиться. Оперенье там особое, но у меня есть свой хитрый способ: надо перышки страуса чуть подпалить и распушить. Да, запах, что вы унюхали, – как раз его перышки. Подделку без микроскопа не обнаружить, а кому надо ради этого дербанить такой прекрасный экземпляр?

Вот так я и двигаю помаленьку науку, вношу, как говорится, свой вклад. Все это – подражание природе. Но я пошел дальше. Я вступил с ней в состязание – и победил.

Он убрал ногу с каминной полки и доверительно наклонился ко мне.

– Я создал птиц, – сказал он полушепотом. – Новых. Внес улучшения. Сделал птиц, каких раньше в природе не было.

Повисла многозначительная пауза. Потом он принял прежнее положение.

– Обогатить вселенную, так-то. К примеру, я сделал новую версию пересмешника, такие красавцы вышли – глаз не нарадуется, хотя некоторые, признаюсь, выглядели подозрительно. Особенно Anomalopteryx Jejuna. Jejunus-a-um значит «пустой», потому что внутри ничего нет. Начисто пустая птица, если ее не набьешь. Сейчас этот экземпляр – у старины Джавверса, думаю, он им гордится не меньше моего. Это, Беллоуз, настоящий шедевр. Тут все вместе – и симпатичный неуклюжий пеликан, и горделивый попугай, и сухопарый и нескладный фламинго, и разноцветная утка-мандаринка. Ах, какая птица получилась! За основу я взял скелеты аиста и тукана, перьев набрал разных. Набивать чучела, Беллоуз, – это такая радость, если ты художник в своем деле.

Как мне это пришло в голову? Все просто, как любое великое открытие. Одному из молодых да ранних, кто строчит статейки в «Научных заметках», подвернулась публикация на немецком о птицах Новой Зеландии. Он ее перевел, отчасти при помощи словаря, отчасти по наитию, да только наития ему от мамы не много досталось, видать, был из многодетной семьи. Короче, он попутал аптерикса, который еще есть в природе, с вымершим аномалоптериксом. И давай заливать о птице пяти футов ростом, мол, живет она в джунглях на Северном острове, создание редкое, малозаметное, просто так ее не найдешь, и все такое. А Джавверс – жуткий невежда даже для коллекционера – всю эту галиматью прочитал и говорит: куплю за любую цену! Стал наводить справки у торговцев птицей. Знаете, если человек настойчивый да волевой – он своего добьется. Этот фанатик поклялся себе, что пополнит свою коллекцию птицей, какой нет в природе и никогда не было, да и будь у нее возможность явиться в мир, она, скорее всего, отказалась бы – кому охота коптить белый свет, если ты такая нескладная, что смотреть тошно? И он, представьте, ее добыл. Добыл.

Еще виски, Беллоуз? – спросил хозяин, отвлекаясь от преходящих мыслей о том, какие возможности таит сила воли и на какие чудачества способен коллекционер. Плеснув горячительной жидкости в стаканы, он попотчевал меня рассказом о хорошенькой русалке, которую смастерил своими руками, да только странствующий проповедник – она отбила у него всю паству – расколотил ее вдребезги во время Берслемской ярмарки, это, мол, идолопоклонство или еще что похуже. Участники этой истории – творец, будущий владелец и вандал – вступили в беседу, опубликовать которую никак нельзя в силу ее непечатности, и предавать этот забавный случай огласке не стоит.

Читатель, незнакомый с темными сторонами жизни коллекционера, в рассказе моего собеседника может, вероятно, усомниться. Но что касается яиц бескрылой гагарки и чучел птиц, каких не знала природа, его слова подтверждают уважаемые авторы-орнитологи. А статью о птице из Новой Зеландии напечатала газета с безупречной репутацией – этот мастер своего дела сохранил ее и с гордостью мне предъявил.