Уэйду очень завидовали. Последние семнадцать лет ему в жизни сопутствовал успех – не банальный успех в виде полосы удачных совпадений, а такой, ради которого приходится честно прилагать усилия, успех, приходящий как следствие работы над собой, успех, который приносят сила характера и одаренность. Уэйд имел хороший слог, удачно женился на девушке, самой яркой представительнице своего поколения, победил на казавшихся безнадежными выборах. И хотя все знали, что он небогат и незнатен, никому из незнатных людей прежде не удавалось, как ему, добиться места в одном из прогрессивных министерств под началом радикалов. Неудивительно, что остальные плебеи, тщившиеся стать риторами и политическими лидерами, приписывали взлет его карьеры счастливой случайности. Однако с тем, что Уэйд был блестящим человеком и полностью заслуживал своего положения, спорить не приходилось. Сидя у огня и глядя на красноватые угли, он тоже не спорил. В его левой, опущенной на стол ладони покоился маленький пузырек из прозрачного стекла, наполненный легкой фосфоресцирующей жидкостью цвета лаванды.

– Удивительная вещь! – с тенью улыбки сказал Уэйд старику Мэннингтри. – Интересно, какие ингредиенты вы добавляете в этот эликсир успеха?

– Вы можете гадать целый день, – ответил Мэннингтри, – но будете очень удивлены, если я выдам вам секрет.

Оба мужчины погрузились в уютное молчание. Подобное спокойное молчание – признак истинной дружбы, когда можно отодвинуть в сторону пинг-понг словесной перепалки и сообща насладиться тишиной. Уэйд мысленным взором окинул период последних семнадцати лет – как приятен полет воспоминаний! Завтра ему предстояло вынести на обсуждение глупейший проект закона, запрещавшего художественное изображение обнаженного тела. Законопроект был абсурден и не рассчитан на принятие, его вносили лишь для того, чтобы умаслить одну важную фракцию с серьезными интересами. Сам факт его появления был обязан изворотливому лицемерию Уэйда. Он был единственным в лагере своих сподвижников, способным при необходимости совмещать едкую иронию, которую фракция с серьезными интересами была неспособна понять, с пылкой искренностью, которую она вполне понимала. Он планировал воспользоваться этим не очень удобным случаем и поразить воображение соперников блестящим выступлением, меняя акценты с издевки на примирительный тон и обратно с потрясающей быстротой, с какой переливчатый шелк меняет оттенки цвета. Уэйд четко представлял себе, как это сделает. Во вторник предстояло принять три враждующих между собой группы делегатов по вопросу о «лощине Рейнера». Он не сомневался в том, что успешно с ними разберется и все уйдут от него довольными. На среду намечен обед с премьер-министром – Уэйд улыбнулся, представив себе, с какой дрожью в коленях он готовился бы к подобному мероприятию двадцать лет назад. Затем четверг. Четверг – воистину превосходный день. В четверг Уэйд повысит свою оценку в глазах миллионов людей, потому что разгромит и сотрет в порошок Брауна, осмелившегося встать на пути внешней политики правительства. Правительство могло ошибаться в кое-каких мелочах, в конце концов, Уэйд не был министром иностранных дел, однако оппозиция определенно допустила серьезную ошибку, выдвинув ему в оппоненты Брауна. «А что произошло бы двадцать дет назад?» – подумал Уэйд, пытаясь представить себе, смог ли бы он разгромить Брауна двумя десятилетиями раньше.

И это подводит нас к сути данной истории. Любопытнее всего то, что восемнадцать лет назад Уэйд в собственных глазах был полным неудачником. Дожив до возраста тридцати одного года, он ничего не совершил или, что еще хуже, наломал много дров. Дальновидные люди говорили, что он умен, случайный знакомый, известный критик, замечал за ним проблески гениальности, в него верили родные сестры. В послужном списке Уэйда числились диплом Кембриджа по двум дисциплинам, третье место в шахматном турнире, роман, распроданный тиражом в две тысячи экземпляров, томик критических эссе, неудачная попытка заочного преподавания и провальное участие в выборах от местной политической платформы – свершения, заслуживающие уважения, но никак не предвещавшие, что к сорока восьми годам он станет членом кабинета министров. Уэйд с признательностью посмотрел на пузырек в своей руке.

В прошлом удача не улыбалась Уэйду даже в общественных делах. Проблема заключалась в том, что ему не хватало присутствия духа и он страдал от органической неуверенности в себе. Пожилые дамы считали его приятным молодым человеком, только немного робким, дамы помоложе – увальнем. Речь Уэйда была миниатюрным слепком всей его жизни – изобиловала запинками и перемежалась не к месту высказанными дельными мыслями. Написанная им книга напоминала рукопись его собственной жизни – редактируя ее, он придал своим мыслям такую утонченность и настолько запутал сюжет, что никто ничего не понял. Он очень хорошо разбирался в шахматной игре и, по его утверждениям, проиграл тевтонскому гроссмейстеру Ботчу главным образом потому, что от последнего несносно разило чесноком. К тридцатилетнему возрасту Уэйд, казалось, уже начал терять интерес к жизни, впереди маячила холостяцкая участь с ее занятиями естествознанием, местными шахматными клубами и рафинированной желчностью, но никак не кабинет министров.

Его спас старина Мэннингтри. Спасение пролилось на Уэйда совершенно неожиданно лет семнадцать или восемнадцать тому назад во время игры в бильярд. Уэйд на волосок промазал, выполняя удлиненный, однако несложный карамболь, и откусил голову готовому сорваться с языка вялому ругательству.

– В том-то и дело, – сказал Мэннингтри.

– Прошу прощения? – сказал Уэйд. В то время он постоянно просил у кого-нибудь прощения.

– Больше нет никаких сомнений. – Мэннингтри, натирая мелом кончик кия, окинул Уэйда критическим взглядом. – Вы, Уэйд, очень занятный случай.

Уэйд терпеть не мог, когда его рассматривали в упор.

– Что вы имеете в виду? – спросил он. – Надеюсь, вы говорите не о какой-то новой болезни?

– Я говорю об органическом несоответствии. Если только – исключительно между нами – вы позволите мне нарушить профессиональную этику, поколебать вашу ангельскую диспозицию и кое-что посоветовать…

– Доктор Уэдди говорит, что мне здоровья не занимать.

Мэннингтри занял неудобную позу, сев на край стола, и тщательно прицелился.

– Знаете, что…

Карамболь.

– …вы мне не безразличны, Уэйд. Вы любопытная натура. Этот Ботч, кстати, не ровня вам по части шахмат. Я интересовался, как он играет. – Мэннингтри, погрузившись в размышления о шахматах, все не слезал со стола. – Да что там! Вы могли бы легко заткнуть его за пояс.

– И я так думал. Вот только…

– В том-то и дело, – повторил Мэннингтри. – В том-то все и дело.

– Что?.. Я хотел сказать, что запах чеснока…

– И слукавили бы. Проблема, честно говоря, заключается в несоответствии вашего характера и ваших способностей. Да вы и сами, поди, догадываетесь. Вы сами себе постоянно подставляете ножку. В самый неподходящий момент у вас возникает какое-нибудь смутное сомнение, и вы делаете промашку. Все важные игры вы проигрываете, потому что решаете в последнюю минуту подстраховаться. Боитесь сделать неверный ход. А в итоге идет насмарку вся игра. Ваш порыв гаснет, вы падаете духом, и от ваших намерений остается жалкий трупик. Если бы не это, Уэйд…

– То что?

– …вы стали бы блистательно успешным человеком. Правда-правда, я безо всякой лести искренне считаю вас человеком выдающихся способностей.

– Но не выдающегося характера? – с улыбкой уточнил Уэйд. – Не повезло мне с характером.

– Не стоит унывать. Способности – свойство разума, характер… это физиология, главным образом кровообращение и пищеварение. Именно поэтому я завел с вами сегодняшний разговор. – Мэннингтри замолчал. – Я бы не начинал его, будь ваш случай безнадежен.

Уэйд уставился на собеседника. Он был застигнут врасплох и растерялся.

– Вы хорошо поставили шар под следующий удар, – сказал он, посмотрев на стол.

Мэннингтри соскочил на пол и обошел вокруг стола.

Минуты три ни один из них не произносил ни слова. Мэннингтри спокойно выдержал неспешную паузу. Наконец Уэйд кашлянул.

– Вы прежде не относились к моей нерешительности как к проявлению болезни. Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду. Я и сам не раз это ощущал, хотя прежде не представлял себе картину с той ясностью, с какой вы ее описали. Начиная что-либо делать, я чувствую, что обязательно все испорчу, а если не испорчу, то провалюсь сквозь землю от стыда. Грубая уверенность в себе этого немца нанесла мне жестокий удар. До сих пор не могу опомниться. Что бы я ни намеревался сделать, заранее предвижу момент колебаний и опускаю руки. В школе было лучше, но уже в выпускном классе игра в кегли пошла из рук вон плохо. Однако я считал, что за этим стоит некое умственное проклятие.

– Нервы, солнечное сплетение.

– Так вы хотите сказать… – начал было Уэйд.

– Да, хочу. Это – физическое состояние, и оно излечимо. Причину я и сам не знаю, но есть одно лекарство…

– Пилюля для легковерных!

– Никакая не пилюля. Это вещество в основном алкалоид. И все-таки нет ни малейших сомнений, что оно разровняет психические ухабы, на которых трещат ваши рессоры, и задушит в зачатке мысли, заставляющие вас оступаться, заменит «мне страшно», «как-нибудь потом», «ничего не получится», «как бы чего не вышло» на четкое и громкое «я смогу».

– В такое трудно поверить.

– Перед вами исцеленный пациент. – Мэннингтри перешел к неторопливому завершению игры.

– Надо же! – произнес Уэйд после очередной паузы.

– Ну так что?

– Я бы не прочь попробовать это лекарство.

– Увы, такой возможности нет.

– Я думал, что вы мне это говорите, потому что…

– Сам я не умею его приготовлять. У меня совсем мало осталось. Оно попало мне в руки случайно… в девяносто восьмом выиграл.

– И все же надежда есть?

– Надежда есть, – ответил Мэннингтри, ставя кий на подставку. На мгновение он задержал свои маленькие блестящие глазки на лице Уэйда. – И я вполне готов им поделиться, если смогу его найти. – Он молча смерил Уэйда взглядом. – Но… – с легким нажимом сказал он, – вряд ли кто-то расстанется с таким лекарством за гинею и «спасибо» в придачу.

Еще раз напоследок окинув Уэйда взглядом, Мэннингтри повернулся, заложил руки за спину и медленно вышел из комнаты с видом человека, вдруг усомнившегося в разумности того, что он только что сказал. Уэйд стоял, вытаращив глаза.

Он живо вспомнил этот разговор сегодня вечером и то, как искал и подстерегал Мэннингтри, чтобы выведать подробности о чудесном средстве. На следующий день Мэннингтри отмахнулся, заметив, что сболтнул вчера после обеда лишнего и что лекарство невозможно достать. Якобы его готовил один человек в больничном комплексе Сальпетриер, но он скоропостижно умер. Если повезет, препарат еще где-нибудь отыщется. Поиски продолжаются. Кому-кому, а Мэннингтри он здорово помог. Во время этой волнующей беседы Уэйд показался самому себе еще более безнадежным и никчемным человеком. А когда Мэннингтри начал ронять намеки на возможный успех, Уэйд буквально начал его осаждать. Приятель только улыбался и отнекивался. Уэйд наконец взмолился. Поначалу он не очень верил, что застенчивость можно вылечить медикаментами, но в горячке преследования своей цели он как-то об этом позабыл. В итоге он стал умолять Мэннингтри назвать свои условия, потому что воистину стал считать эликсир «живой водой». Его суетливость приняла довольно странные черты.

– Для вас, – сказал Мэннингтри, – препарат действительно мог бы стать эликсиром счастья. Из стороннего наблюдателя, бессловесного зрителя на галерке он превратит вас в талантливого актера на сцене общественной жизни.

– Я на все готов.

– Предположим, что я достану это снадобье – мне кажется, что теперь у меня есть такая возможность, – вы бы согласились держать меня в курсе продвижения вашей карьеры?

– С удовольствием.

– И вы готовы выписать мне вексель на семь тысяч фунтов, когда станете членом кабинета министров?

– Членом кабинета министров?!

– Разумеется. Для этого не требуется быть гением. Вам это вполне по силам.

Ни о чем больше Мэннингтри не попросил. По сравнению с перспективами – сущий пустяк.

Уэйд был настолько ошарашен, что заподозрил в предложении какой-нибудь скрытый подвох, некое ужасное непреодолимое препятствие. Он не мешкая согласился и принял первую дозу еще до окончания недели.

Так семнадцать лет назад он впервые ощутил вкус удачи, впервые в жизни приступил к исполнению намеченного, отбросив сомнения в себе или в успешном исходе дела, одержал первую победу – и с тех пор побеждал постоянно. Характер его как будто поменял знак минуса на плюс. Он стал ловким и расторопным, приобрел репутацию исключительно волевого человека. Для успеха, как оказалось, ему не хватало лишь уверенности в себе. И вот он, человек большого веса, которого хвалит, порицает и ненавидит публика, точка пересечения тысяч различных интересов, ведущий деятель, яркий персонаж нескончаемой пьесы политической жизни сидит в курительной комнате своего спасителя.

– Интересно… – проронил Мэннингтри, прервав долгие размышления.

– Что?

– Могли бы вы теперь обойтись без него? – Мэннингтри указал глазами на пузырек.

– Нет уж, покорно благодарю! – с улыбкой ответил Уэйд.

– Чудесное средство.

– Воистину.

– Оно сделало вас другим человеком. Или, чтобы не обижать вас, сорвало обертку и представило вас тем, кем вы могли бы быть с самого начала. Оно придало вам духа, мужества, уверенности в себе.

– Вы правы.

– Вот только…

– Что?

– Нет, я все-таки скажу. Это снадобье, Уэйд, этот эликсир успеха всего лишь дистиллированная вода.

– Что-о?

– Дистиллированная вода, немного подкрашенная для убедительности.

– Вы хотите сказать, что это лекарство, этот алкалоид, сделавший меня таким, как я есть…

– Дистиллированная вода, а пару раз в пузырьке была самая обычная питьевая вода… из Нью-ривер.

– Вы имеете в виду…

– Я уже сказал то, что имею в виду, – ответил Мэннингтри, стряхивая пепел сигары в камин. На его лице проступило раскаяние.

Уэйд ахнул и уставился на приятеля. Возникла неловкая пауза. Мэннингтри искоса поглядывал на своего пациента блестящими глазами.

Уэйд вскочил и оперся локтем на каминную полку. В его глазах застыло выражение ужаса.

– Как же так! – воскликнул он. – Я не понимаю. Вы вправду дурачили меня столько лет?

Мэннингтри нетерпеливым жестом бросил сигару в огонь. Он понял, что совершил непоправимую ошибку. Наступило молчание.

– Семнадцать лет, – медленно проговорил Уэйд, не отрывая от него взгляда, – я плясал на краю пропасти.

– Не будь я законченным дураком, не позволь я себе эту необдуманную несдержанность, вы бы проплясали там до конца своей жизни. Я на минуту позабыл, каким вы были раньше, из-за вашего румяного, преуспевающего вида.

– Обычная вода!

– С красителем. Послушайте, Уэйд, не надо стоять и таращиться на меня. Сядьте и спокойно выслушайте. Взгляните на ситуацию открытыми глазами. Вы, как я вам уже говорил, человек выдающихся способностей, но вы родились тихоней, вас патологически преследовала некая идея-фикс, из-за чего в вашем разуме постоянно звучало: «Я не смогу». Ваше сознание как будто находилось в зачарованном состоянии, что часто случается со многими «слабыми духом». Я не раз наблюдал, как загипнотизированные люди не в состоянии перешагнуть через проведенную на полу черту, подчиняясь искусной суггестии. Да вы и сами, наверное, это видели. Когда я с вами познакомился, вы страдали от чрезмерной робости, неизбежные неудачи молодости вас практически погубили, превратили в челнок без весел в житейском море.

– Ну-ну?

– Я вас загипнотизировал. Это – факт, Уэйд. Вы прожили под моим гипнозом семнадцать лет. Ибо это и есть настоящий гипноз. Я внушил вам – и мне льстит, что я это так искусно провернул, – что некое лекарство изменит вашу установку с «я не сумею» на «я смогу». С вами пришлось повозиться. Если бы я отдал вам препарат в тот же день, когда рассказал о нем – припоминаю, что это случилось в бильярдной Мерча, – вы бы засомневались, приняли бы его, покачали головой и продолжали бы жить, как прежде. Поэтому я сделал его недоступным, заставил вас страстно жаждать получить его и притворялся, что передумал. Помните это время? Вы получили средство только после того, как я убедился, что вы полностью забыли о своих подозрениях и длительное ожидание начало вас раздражать.

– Другими словами, я заглотил крючок.

– Если вы так это себе представляете, то вам несдобровать, Уэйд. Как бы то ни было, вы перестали бояться и принялись за дело. Черт побери! Вы славно пожили. И если вы не бездуховный трус, то еще поживете не менее славно. Разве вы не видите, что вы всего лишь осуществили то, что и так было в вас заложено? Вы можете продолжать в том же…

– Если сохраню веру в себя, – прервал его Уэйд, глядя на огонь. – Если только сохраню веру в себя. – Он насупил брови. – Какого дьявола вы мне все это рассказали?

Мэннингтри прищурил глаза.

– Вера… – продолжал Уэйд. – Я тут как раз тешил себя воспоминаниями о прошлом. Вера сдвигает горы. А эта штука не более чем амулет, такой же глупый, как бантики целомудрия короля Луи или обереги игроков в рулетку. Но вера… Проблема в том, – Уэйд мрачно улыбнулся, – что некоторые сдвинутые горы все еще находятся в движении. Я сейчас вдруг ощутил на плечах всю их тяжесть. С вашего позволения…

– Мой дорогой друг, вы тот же, что были пятнадцать минут назад. Ваши способности никуда не делись.

– Вы забыли, что поколеблен один небольшой элемент. Краеугольный камень, так сказать.

Настал черед долгого молчания, глубоких раздумий, чуткой настороженности.

– Черт дернул вас за язык! – не выдержав, громко воскликнул Уэйд срывающимся голосом. – Зачем вы мне это сказали? Обыкновенная вода! Передо мной вдруг разверзлись все бездны, в которые я доселе не боялся упасть. Как вас, должно быть, веселила моя самоуверенность! Теперь я вижу, что мой язык может в любой момент дать осечку. Я не оступался лишь потому, что уверовал в свою неспособность оступиться. А вы отняли у меня эту веру. Я чувствую себя как лунатик, внезапно проснувшийся на самой верхней точке чудовищно огромного здания.

Уэйд схватился за лоб.

– Чушь! – сухо бросил Мэннингтри. – Это всего лишь пустые страхи. Конечно, мне следовало держать язык за зубами, однако завтра в Парламенте вы обо всем забудете.

– Пустые страхи!.. Дорогой мой, зло вы уже совершили. Не пытайтесь исправить его неуклюжими увертками. Разве со мной что-то было не так в былые дни, кроме пустых страхов? Вода! Еще бы мне не сомневаться! Вы забросили меня на другой край пропасти, а теперь обрезали веревку. Проклятье! Мне предстоит адская речь завтра и в четверг! Ох, Мэннингтри!

Уэйд заплакал.

В приступе бессильной ярости он схватил пузырек и швырнул его в огонь, разбив вдребезги, после чего направился к выходу. Мэннингтри вскочил на ноги.

– Уэйд! Стойте, я пошутил! Лекарство настоящее.

Уэйд, обернувшись, посмотрел доктору в глаза и вяло улыбнулся дорожащими губами.

– Поздно, Мэннингтри. Анекдот потерял свою свежесть.

С этими словами он вышел из комнаты, напоследок взмахнув рукой в жесте бессильного отчаяния.

Старый Мэннингтри так и остался стоять, положив руку на каминную полку и глядя на колеблющуюся занавеску. Потом, кряхтя, сел и уставился на огонь, в котором красными огоньками поблескивали осколки стекла.

– Какой черт дернул меня проткнуть этот пузырь? – через некоторое время произнес он. – Как чудовищно небрежны наши самые серьезные поступки!

«Как бы то ни было, пузырь-то я сам и надул, – подумал он, раскуривая новую сигару. – Как-никак пожил семнадцать лет в свое удовольствие. И на этом все. Теперь его ждет вопиющий провал! Надо списать будущие неудачи на грипп. Или на переутомление. Какой у него был солидный, внушительный вид, пока он сидел здесь и размышлял! Трус несчастный! Побеждал, видите ли, из-за одной уверенности в победе. Боже меня упаси от таких предательских страхов!»