ГЛАВА 15

БОЛЬШОЙ ОРДЕН ДЛЯ БОЛЬШОГО ДРУГА

Бело-синий борт «Аэрофлота» мягко коснулся взлетно-посадочной полосы аэропорта «Берлин-Шенефельд». Ил-62, на котором советский Генсек прилетел в столицу ГДР, ничем не отличался от обычного гражданского самолета. Фирменная ливрея единственной на весь Союз пассажирской авиакомпании никак не выдавала личность высокого гостя. Делалось это в целях безопасности: даже бортовой номер оставался стандартным, пятизначным. На киле привычно красовался флаг СССР.

Брежнев не любил летать. Он стремился как можно скорее покинуть салон, чтобы вдохнуть полной грудью. Вот и сейчас Леонид Ильич сквозь иллюминатор наблюдал, как аэродромные техники подкатывают трап. В какой-то момент ему показалось, что немцы работают недостаточно расторопно. Генсек почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение.

Этот визит он считал бессмысленной показухой, напрасной тратой времени и сил. «Это ж надо, как закрутили: я, человек за которым стоит двести пятьдесят миллионов людей, должен ехать и задаривать подарками страну, которой без СССР никогда бы не было, — с досадой подумал Леонид Ильич. — Да у нас в одной только Тюменской области их Демократическая Республика три раза поместится».

Наконец все приготовления были закончены, и Леонид Ильич показался в дверях самолета. В строгом плаще и безупречно отглаженном костюме, с самой искренней улыбкой на лице он спускался по трапу, застланному красной ковровой дорожкой.

На земле уже выстроилась принимающая сторона: Первый секретарь ЦК СЕПГ Эрих Хонеккер, председатель Совета министров Вилли Штоф и председатель Народной палаты ГДР Геральд Геттинг. Чуть позади, профессионально сканируя пространство, замер руководитель Штази Маркус Вольф.

Едва завидев Леонида Ильича, репортеры кинулись вперед, стараясь снять Генсека с лучшего ракурса. В преддверии исторических саммитов в Бонне и Вашингтоне советский лидер сделался главной фигурой мировой прессы. Всех интересовал человек, который не просто решился, но и сумел приподнять железный занавес. Тот, кто доказал всему миру: две антагонистические системы способны не только смотреть друг на друга сквозь прицелы, но и сотрудничать.

Брежнев выглядел эффектно и фотогенично: осанка уверенного лидера, густые темные волосы, умело зачесанные назад, и открытая улыбка делали его похожим на голливудского киноактера. Только порывы сильного ветра время от времени нарушали эту безупречную картинку. С погодой в этот день явно не повезло.

Леонид Ильич нравился женщинам, но в этот раз обниматься ему пришлось с Эрихом Хонеккером. Крепкое мужское рукопожатие под стрекот кинокамер перешло в «братский» поцелуй. Пионеры в синих галстуках из организации имени Эрнста Тельмана дружно бросились к Генсеку с охапками цветов. Зазвучали государственные гимны, и над аэродромом торжественно грохнул артиллерийский салют в двадцать один залп. Брежнев и Хонеккер не спеша обошли строй солдат почетного караула Национальной народной армии ГДР.

Кабриолет с Брежневым и Хонеккером плавно катил по Карл-Маркс-аллее. По распоряжению СЕПГ вдоль всего многокилометрового пути от аэродрома до района Панков, где находилась правительственная резиденция — дворец Шенхаузен, выстроили десятки тысяч берлинских рабочих и служащих. Они приветственно размахивали флажками СССР и ГДР. Над головами людей колыхалось море кумачовых транспарантов: «Сердечно приветствуем дорогого товарища Брежнева!», «Братский привет славной Коммунистической партии Советского Союза!», «Да здравствует нерушимая дружба народов ГДР и СССР!», «За антиимпериалистическую солидарность, мир и дружбу!» На фасадах зданий висели гигантские сдвоенные портреты вождей на фоне государственных флагов двух стран.

Леонид Ильич приветственно махал толпе и невольно сравнивал этот прием с недавним визитом в Варшаву. И те, и другие изо всех сил старались произвести впечатление на Генсека, чтобы выторговать дополнительные политические гарантии и экономическую помощь. «Дорого нам обходится эта дружба, — подумал он. — А по-другому никак. И этому вот Орден Ленина привез. А он за нашей спиной крутит. Посредником решил, видите ли, стать. Губа не треснет?»

Во дворце Шенхаузен Генсека хороводили от души. Торжественный прием, роскошный ужин с дичью и изысканными напитками, закрытый дворцовый кегельбан (ничего подобного в СССР тогда не было) и даже секретный игорный зал для высокопоставленных гостей. В ЦК СЕПГ прекрасно знали, что Леонид Ильич обожает охоту, спорт и азарт, а потому старались вовсю. Окончательно усвоив, что экономическим посредником между Москвой и Бонном Берлину не бывать, немецкие товарищи изменили свои аппетиты. Теперь во главе угла стояло жесткое требование: ни в коем случае не допустить протектората ФРГ над Западным Берлином.

Сидя в мягком кожаном кресле в окружении партийной элиты советского сателлита, Леонид Ильич курил и лениво потягивал коньяк. Он невнимательно слушал Хонеккера. Накануне Андропов лично доложил Генсеку, что за утечкой меморандума Шмидта в западную печать стоит именно ГДР. В первую минуту Брежнев вспылил. Хотел немедленно прекратить этот цирк и улететь в Москву вместе с орденом, предназначенным для вероломного партнера.

Но Громыко вовремя сыграл свою роль, сумев погасить этот первый импульсивный порыв.

— Леонид Ильич, я все понимаю, — мягко произнес министр иностранных дел. — Любой нормальный человек на вашем месте первым делом приказал бы разворачивать самолет на Москву. Но вы ведь не обычный человек. От вашей выдержки сейчас зависит будущее планеты.

— Слышать тебя не хочу, Андрей! Какого будущего заслуживают эти лицемерные интриганы⁈ — снова и снова распалялся Генсек. — Мы им то, мы им се. Мы им — безопасность, мы им — награды, мы им — нефть и газ практически даром… А они нам — нож в спину!

— Леонид Ильич, именно поэтому я и предлагаю найти более изощренный способ указать товарищу Хонеккеру на его истинное место…

Брежнев постепенно успокаивался. Аргументы «Мистера Нет» возымели действие. И если до этого момента Леонид Ильич еще колебался, стоит ли распространять действие намечаемого с ФРГ соглашения на Западный Берлин, то теперь все сомнения отпали.

* * *

Официальная часть церемонии проходила в Белом зале дворца Шенхаузен. Под высокими сводами, помнившими еще прусских королей гремел партийный марш. Особую весомость момента подчеркивало присутствие всей партийной и военной элиты ГДР.

На фоне огромных стягов обеих стран Леонид Ильич смотрелся монументально — перед камерами стоял уверенный в себе «старший» брат. Никаких следов недавнего гнева, только спокойный расчет и ощущение силы огромной страны за плечами. Согласно протоколу зачитали указ Президиума Верховного Совета СССР: «За выдающиеся заслуги в деле развития братской дружбы и сотрудничества…» Брежнев неспешно принял из рук адъютанта бархатную коробочку, в которой на атласной подушечке красовался высший орден Советского Союза.

Эрих Хонеккер шагнул вперед. Брежнев привычным движением прикрепил Орден Ленина к лацкану пиджака немецкого лидера. Рукопожатие, объятие, поцелуй — зал взорвался бурными аплодисментами. Хонеккер широко улыбался, искренне уверенный в том, что проделки с меморандумом Шмидта в Бонне сошли Берлину с рук.

Когда официальная часть завершилась и прессу попросили удалиться, лидеры в сопровождении ближайшего круга переместились в малую гостиную, где уже был накрыт фуршет. В бокалах искрилось шампанское.

— Еще раз поздравляю, Эрих, — мягко произнес Брежнев, усаживаясь в кресло. — Заслужил. Большой орден для большого друга.

— Благодарю вас, Леонид Ильич, — с легким немецким акцентом ответил Хонеккер. В тридцатых годах он жил в Москве и учился в Международной ленинской школе Коминтерна, поэтому русским владел свободно. — Для меня лично, для партии, для всех трудящихся ГДР — это великая честь. Мы всегда стоим плечом к плечу с КПСС.

— Вот это правильно, это по-нашему, — сказал Брежнев, недобро прищурившись. — Плечом к плечу — это надежно. Главное, Эрих, чтобы спина при этом была прикрыта, не так ли? А то времена наступили сложные. Посмотришь налево — интриги, посмотришь направо — провокации. Того и гляди, от самых близких сюрприз получишь.

Хонеккер натянуто улыбался, а стоявший чуть поодаль Вольф внутренне подобрался, не меняя, впрочем, бесстрастного выражения лица.

— Социалистическое содружество крепко как никогда, — осторожно заметил Хонеккер. — Враги из капиталистических стран ищут любой повод, чтобы внести раскол в наши ряды, но наши товарищи из органов безопасности работают бдительно.

— Бдительно, говоришь? — Брежнев рассмеялся. — Бдительность — это хорошо. Это — высшая партийная добродетель.

От этих слов у Генерального секретаря ЦК СЕПГ неприятно засосало под ложечкой.

— Знаешь, какую интересную историю мне рассказали в Академии наук? — вкрадчиво продолжил Брежнев.

Собеседник на всякий случай промолчал.

— Так вот, наши орнитологи выяснили, что молодые берлинские соколы повадились охотиться в Федеративную Республику, прямо в Бонн. Не слышал? Не докладывали? Ну да ладно… Дикие птицы, что с них взять!

Хонеккер едва заметно переглянулся с Вольфом. По спине шефа немецкой разведки пробежал холодок. Он мгновенно понял, на что намекает советский Генсек.

— Мы… мы обязательно обратим внимание на этот вопрос, Леонид Ильич, — тихо ответил Хонеккер.

— Вот-вот, Эрих, непременно займись орнитологией. Интересная, знаешь ли, наука, — кровожадно усмехнулся Брежнев.

* * *

Нойер ждал Стрельца в небольшом кафе на окраине Бад-Годесберга. Советник не любил опаздывать с тех самых пор, когда его любимый учитель математики Григорий Борисович Гольдштейн навсегда отбил у него эту охоту. Григорий Борисович объяснил преимущества пунктуальности без крика и назидательных монологов. Он сделал это тонко — так же, как обычно раскрывал перед учениками суть самых сложных формул. «Стрелец, ты разве не слышал? Точность — вежливость королей». С того самого дня часть мозга, которая отвечала в его голове за способность к необязательности, будто выключилась. Но сегодня всё шло против правил. Ноги не слушались, и советский дипломат искал любую причину отложить, а еще лучше — вовсе избежать этой встречи.

Выбор, перед которым Стрельцу предстояло поставить Нойера, и те десятки тысяч людей, от чьего имени выступал журналист, был по-настоящему жестоким. Стрелец всей душой не хотел иметь к этому отношения. Что бы ни говорил Кузнецов об освобождении от персональной ответственности за судьбу этих несчастных немцев, от себя не убежишь. Замолчать петицию значило лишить подписантов последнего шанса быть услышанными. Передать ее на самый верх — гарантированно обречь людей на репрессии. И даже понимая, что окончательное решение примет не он и даже не Нойер, советник чувствовал себя соучастником чудовищной драмы.

— Я думал, ты уже не придешь, — глядя в глаза дипломату, произнес Нойер. — Не решишься…

— Если быть честным, я бы дорого заплатил, чтобы этого разговора не было, — признался Стрелец. — Но не потому, что испугался за себя. Мне страшно за этих людей, — он постучал ладонью по конверту с петицией.

— Почему? — спросил журналист.

— Я прозондировал этот вопрос по своим каналам, — тихо, но отчетливо произнес Стрелец. — Тебе просили передать: мы можем вручить эту петицию Леониду Ильичу, и это будет иметь эффект, но не тот, на который ты рассчитываешь, и не для всех. Даже если предположить положительный исход — а момент сейчас действительно удачный, — организаторы этого комитета и их семьи, безусловно, пострадают. Ты сам прекрасно знаешь, как работает система.

— Интересный ты человек, Костя, — медленно произнес Нойер. — Они и так страдают. То, что во время войны у них забрали землю, — это по крайней мере понятно. Германия напала на Советский Союз, а не наоборот. Но то, что их лишили права вернуться, восстановить свою привычную жизнь, — вот это действительно трагедия.

— Ты полагаешь, они исчерпали все аргументы внутри страны?

— Пойми, это простые люди, которые веками добывали свой хлеб в поте лица, — Нойер посмотрел на свой бокал с пивом. — Трудолюбие и верность традиции — вот что стоит за их намерением. При всем желании остаться русскими немцами, они прекрасно понимают: еще несколько поколений в подобном режиме, и от их культуры не останется ничего, кроме воспоминаний.

— В таком случае нужно действовать иначе, — Стрелец откинулся на спинку стула.

— Объясни, — попросил Нойер.

— Инициатива не должна исходить от Леонида Ильича.

— А от кого она у вас еще может исходить? — искренне не понял немец.

— Фридрих, ты недооцениваешь сложность советской системы.

— Вполне возможно. Давно я у вас не был, — усмехнулся он.

— Если Генсек поставит этот вопрос на Политбюро, ему предъявят серьезные контраргументы, — Стрелец сделал глоток пива.

— Например?

— Например, еврейская эмиграция. Или Прибалтика. На Западе она ведь до сих пор находится в статусе оккупированной территории. В Кремле всерьез опасаются: если один раз приоткрыть эту дверь, обратно ее уже не захлопнешь. Страну начнет лихорадить. Тактически Леонид Ильич должен действовать в положении арбитра. Тогда можно будет на что-то рассчитывать.

— Мне кажется, у тебя в голове уже сложилась техническая картина…

— Имеет смысл передать петицию в Москву, доставить ее в Президиум Верховного Совета, — поделился планом Стрелец.

— И там найдут способ, как ее похоронить, — скептически перебил Нойер.

— Не торопись. Коллеги доложат этот вопрос Леониду Ильичу в обход общей канцелярии. Когда он примет решение, я дам тебе знать. Ты напишешь статью, только очень аккуратно, без обвинений.

— Ты представляешь, какой шум поднимется в прессе, будут и обвинения, и инсинуации. От меня это не зависит, — уточнил журналист.

— Но ты достаточно влиятелен, чтобы задать общий фон, — парировал Стрелец.

— В таких границах — приемлемо.

— Канцлер Брандт на саммите лично попросит Леонида Ильича пойти навстречу в гуманитарном вопросе…

— Костя, теперь я начинаю бояться за тебя, — признался Нойер.

— За меня не стоит бояться, я действую не от собственного имени, — Стрелец посмотрел на собеседника. — А вот людей, подписавшихся под этой петицией, все-таки предупреди. Цена будет высокой. Назад в этом деле при всем желании ничего не открутишь.

— А что взамен? — откровенно поинтересовался Нойер.

— Взамен… Взамен — гробовое молчание по поводу Гийома и Линднер, — твердо произнес Стрелец. — Во-первых, то, что Гийом работает на Штази, для нас очень неприятный и чувствительный сюрприз. Во-вторых, если это вскроется, Брандт не удержится у власти. В-третьих, если Брандт не удержится, разрядке конец, дешевому газу — тоже. В-четвертых, — для убедительности добавил советник, — начнется война.

— Предположим, — кивнул Нойер. — Но есть еще Агнета. Что будет с ней?

— По Агнете предложение следующее: мы берем на себя урегулирование вопроса с ее «заказчиками» из Берлина, — тихо ответил Стрелец. — Она сможет вернуться к нормальной жизни, если, конечно, забудет про Гийома и все, что с ним связано.

— Договорились!

* * *

В кабинете руководителя Главного управления разведки МГБ ГДР в Лихтенберге царила ледяная, гнетущая тишина. Жалюзи на огромных окнах были плотно задернуты, не пропуская в помещение ни лучика майского солнца. За массивным письменным столом сидел Маркус Вольф — самая желанная загадка западных спецслужб. У врагов до сих пор не было ни одной актуальной фотографии легендарного генерала. За это сначала в узких кругах, а позже и в прессе его называли «Человеком без лица». Несмотря на колоссальную нагрузку последних дней и провал в Бонне, он выглядел безупречно.

В дверь негромко постучали. На пороге показался полковник Юрген Эрнст.

— Вызывали, товарищ генерал-лейтенант? — проштрафившийся комбинатор вытянулся по струнке.

Вольф не ответил. Он медленно снял очки в тонкой оправе, аккуратно положил их на стол и только после этого посмотрел на подчиненного, из-за недостаточного профессионализма которого поломалась вся игра. В его взгляде не было ярости — только холодное презрение.

«Лучше бы он орал», — подумал Эрнст, который сам слыл большим любителем выпустить пар подобным образом.

— Юрген, скажи мне, как ты допустил, что твой лучший за всю историю нашей службы агент слетел с катушек? У нас ведь в Бонне людей больше, чем во всей остальной Европе вместе взятой, а твой человек остался без присмотра. Не сегодня завтра его раскроют.

— Никак нет, товарищ генерал-лейтенант. Рядом с ним жена — тоже наш специалист.

— И что «жена»? — ледяным тоном перебил Вольф. — В следующий раз у нее мужа уведут, и она тоже ничего не заметит? Хватку теряешь, Юрген!

— Это случайность! — полковник Эрнст попытался оправдаться.

— Случайность⁈ Не смеши меня. Кто тебе вообще позволил стрельбу около советского посольства?

— Дайте мне сутки, мы все зачистим до состояния абсолютной стерильности! — горячо пообещал Эрнст.

— Не смеши меня, — оборвал его Вольф. — Два часа назад Брежнев лично, со всей присущей ему русской иронией, поздравил товарища Хонеккера с тем, что берлинские соколы охотятся на территории Федеративной Республики. У меня сложилось впечатление, — Вольф до хруста сжал кулаки, — что на Лубянке про твои «блестящие» операции знают гораздо больше, нежели в этом кабинете. Еще через пару часов здесь будет Кузнецов. Не забыл, кто это? Или ты думаешь, он припрется сюда только потому, что соскучился по штрейзелькухену?

— Русским невыгодно предавать огласке дело Гийома, — Эрнст попытался перехватить инициативу. — С какой стороны ни посмотри. Русские будут молчать, товарищ генерал-лейтенант.

— Так им и говорить ничего не надо! — Вольф резко встал из-за стола и наклонился к подчиненному. — Они будут выкручивать нам руки! Веревки из нас вить будут! Всю оперативную активность в Бонне прекратить. Свернуть в кратчайшие сроки.

— С журналисткой надо что-то решать, она угрожала нашему агенту, — осторожно прощупал почву Эрнст.

— Судьбу твоей журналистки я буду решать лично с Кузнецовым, — прорычал Вольф. — Твоя задача сейчас — проследить, чтобы русского встретили и без малейшего промедления сопроводили ко мне в кабинет. С этим-то ты справишься?

* * *

Маленький ночник в детской наполнял комнату теплым желтоватым светом. Дочка никак не отпускала отца, да Стрелец и сам не хотел уходить. Все эти шпионские страсти, нападения, убийства и секретные комбинации окончательно вывели его из эмоционального равновесия. Ему хотелось просто быть рядом с девочкой и думать лишь о том, чтобы она безмятежно уснула.

— Папуля, расскажи мне еще одну сказку! — ласково попросила она. — Хоть самую маленькую.

— А спать кто будет? — спросил он, бережно поправляя одеяло. — Слышишь, за окном ни звука. Даже Бонн уже спит. А это все-таки большой город.

— Ну папуля…

— Ладно, уговорила! Про кого ты хочешь: про Гензеля и Гретель или про Бременских музыкантов?

— Про Бременских мы уже знаем, правда, Потапыч? — сказала девочка, поудобнее пристраивая своего любимого плюшевого мишку.

— Расскажи лучше про лесных человечков, которые сапожнику помогали.

— Ну, слушай. Жил-был сапожник. Денег у него совсем не было. И так он наконец обеднел, что остался у него всего только один кусок кожи. Выкроил он из него заготовки на последнюю пару сапог и подумал: «А не пора ли мне спать? Утром на свежую голову поднимусь пораньше и все сошью».

Советник рассказывал неторопливо, тщательно подбирая и проговаривая слова. Он чувствовал, как постепенно отступает свинцовая тяжесть прошедшего дня. Еще пару часов назад в прокуренном кафе он торговался с Нойером, спасал Агнету и аппелировал к высоким целям и сложным задачам… А здесь, в детской, вся эта геополитическая суета и трескотня казалась ненастоящей, уходила на задний план.

— Так наш мастер и поступил. А утром, проснувшись и приведя себя в порядок, обнаружил, что сапоги уже готовы. Очень удивился бедняга. Он тщательно рассматривал обувь, любуясь отличной работой — стежок к стежку, просто загляденье! Тут же нашелся покупатель, которому так понравился товар, что тот не поскупился и дал хорошие деньги. Мастер пошел на рынок и купил кожи уже на две пары. Вечером раскроил ее и лег спать, а утром история повторилась. Две новенькие пары были идеально сшиты неизвестными помощниками и проданы с большой выгодой. С тех пор все шло как по маслу каждый день, а количество сшитой обуви удваивалось. Но в один прекрасный вечер жена сапожника не выдержала и предложила мужу подкараулить невидимых благодетелей…

— Оказалось, это маленькие лесные человечки, — помогла ему Танечка.

— Умничка моя! — улыбнулся Стрелец. — Жена сапожника решила отблагодарить их и пошила им костюмчики, а муж — малюсенькие сапожки. Когда гномики увидели новые наряды, они поняли, что в семье все наладилось, и поспешили на помощь другим достойным людям.

— Папочка, а что маленькие человечки и правда приходят к людям, когда они спят? — Танюшка приоткрыла один глаз. — и делают за нас все-все?

— Приходят, Танечка, — он ласково щелкнул ее по носу. — Но только к тем, кто сам очень хорошо старается! Сапожник всю жизнь честно трудился, вот они ему и помогли.

— Я тоже буду трудиться, — пообещала девочка. Ее глазки закрылись, а медвежонок выскользнул из рук.