Кабинет был любимой комнатой Эрнеста в его викторианском особняке, и сейчас он сидел там, в кожаном кресле с подлокотниками, уставившись в никуда, мыслями уносясь в другие времена.

Большую часть своей жизни он прожил в четырех стенах этого кабинета. В 1980-х годах он установил Apple II на большом антикварном столе, и именно там написал код для своего раннего программного обеспечения для микрокомпьютеров. В начале 2000-х, после того как он продал компанию за сумму, превышавшую все его потребности, он проводил дни в капитанском кресле за письменным столом, писал статьи для журнала Wired, технических изданий и многочисленных национальных газет, обычно воспевая чудеса зарождающегося интернета.

После того как Нети, его жена, с которой он прожил в браке более двадцати пяти лет, умерла от рака яичников несколько лет спустя, он проводил большую часть дней на диване «Честерфилд, - читая исторические книги и литературу, на которые у него не хватало времени в молодости. Шкафы по обе стороны от камина по-прежнему были заполнены книгами таких авторов, как Черчилль, Геродот, Шекспир, Диккенс и его любимый писатель — Толкин.

В последнее время Эрнест в основном не заглядывал в кабинет, но сегодня вечером он вернулся туда. С момента постановки диагноза «рак» у него было много мыслей, и именно здесь ему лучше всего удавалось сосредоточиться.

Он поднял глаза на портрет Нити, висевший на обшитой дубовыми панелями стене рядом с не менее роскошными и довольно тревожными портретами его родителей. Портрет был скрыт в тени, и он осознал, что не заметил, как наступил и прошел сумерки. Он включил лампу в стиле Тиффани, стоящую на столике рядом с ним, и снова посмотрел на портрет. Нити позировала для картины, откинув свои пышные чёрные волосы вперёд, на левое плечо. Её глаза — большие, тёмные и пронзительные — смотрели с лица, гладкого и нежного, как карамель. Сердце защемило, как и каждый раз, когда он думал о ней.

- Каковы шансы, — пробормотал он про себя, — что нам обоим выпадет несчастная удача увидеть приближение собственной смерти…

Конечно, Эрнест никогда не питал иллюзий, что проживет вечно. Но он все еще был достаточно крепок, чтобы думать о сроке своей жизни не в недели или месяцы, а в годы. Он был в лучшей форме, чем большинство людей его возраста. Каждый день он проходил пять миль. По выходным играл в теннис в своем клубе. Питался правильно.

Он не должен был умереть до своего семьдесят второго дня рождения.

И уж тем более он не должен был знать, когда и как он умрет.

Людям, умиравшим от сердечного приступа, везло. По крайней мере, сердечный приступ не предупреждал о своём приходе и заканчивался, прежде чем ты успевал это осознать.

По словам одного из онкологов, к которому обращался Эрнест, его рак дал метастазы настолько, что лечение, скорее всего, продлило бы его жизнь всего на два месяца, может быть, на три. - Нет, спасибо, — подумал он. Химиотерапия и вся эта хрень не стоили того, чтобы умереть в марте вместо декабря.

Итак, шесть месяцев, плюс-минус.

И, возможно, лишь половина этого времени — относительно хороших дней, прежде чем симптомы начнут проявляться. Он видел всё это на примере Нити: пролежни, переломы костей, рвота, потрескавшиеся губы, а кульминацией стало то, что он оказался прикованным к постели в больнице, дыша кислородом из баллона через назальную канюлю, чувствуя, будто его душат, и умоляя о последней капле морфия.

Эрнест знал, что у него было два варианта. Он мог поступить так, как это делают в тех фильмах про «список желаний, - и прожить то немногое время, которое у него осталось, на полную. Он мог отправиться в путешествие по Канаде. Попробовать акулу в Исландии. Подняться на Мачу-Пикчу. Отправиться в роскошный круиз куда-нибудь. Он мог бы сделать всё это, конечно, но всё было бы не так, как в кино. В свои последние дни он не обрёл бы ни счастья, ни любви, ни какого-то глубокого понимания человеческого существования. Он обрёл бы лишь ещё больше печали. Потому что каждый час каждого дня в глубине его сознания (так же настойчиво, как рак, пожирающий его изнутри) грызла бы мысль о том, что он на час ближе к порогу Смерти.

Оставался второй вариант — никогда больше не думать о тикающих часах, и единственный путь к этому был…

В приступе ярости он швырнул хрустальный стакан, который держал в руке, через всю комнату. Стакан разбился о широкую переднюю панель его письменного стола. Виски разбрызгался по ковру «Хорасан» — подарку на шестидесятилетие от иранского делового партнера.

- К черту, — сказал Эрнест, схватив пистолет калибра .45 с небольшого столика, на котором стояла лампа «Тиффани. - Он поднялся наверх.

∆∆∆

Главная ванная комната была единственной современной комнатой в старом доме, который его дед отстроил заново после того, как тот был в значительной степени разрушен землетрясением и пожаром 1906 года. Около десяти лет назад Эрнест полностью переделал ванную, заменив обои, позолоченные зеркала и прочую вычурную отделку на лаконичные линии, полированный черный мрамор и акценты из золота и бамбука. На одной из стен висела сюрреалистическая картина маслом, которая когда-то была выставлена в холле одного из шикарных лондонских отелей.

Эрнест сел на край ванны так, чтобы оказаться лицом к картине. Он купил её на аукционе за сумму, превышающую годовой доход большинства людей. Ему нравилось коллекционировать дорогие вещи. Не только произведения искусства, но и роскошные часы, китайский фарфор, изысканное вино, которое он не пил. Эти вещи приносили ему счастье. Смотреть на них — доставляло ему радость. Знать, сколько они стоят, — доставляло ему радость.

- Я идиот, — решил он. Все эти вещи ничего не значили. В них не было никакой ценности… никакой настоящей ценности. Любой, кто думал иначе, тоже был идиотом. Точно так же, как идиот был тот, кто покупал дом только потому, что он был самым большим на улице. Или яхту, для управления которой требовалась целая команда. Или больше машин, чем дней в неделе.

Боже, — подумал он, мрачно улыбаясь. Я знал много идиотов в своей жизни…

Может, монахи были правы. Переехать в монастырь и отказаться от мирских владений. Посвятить свои дни молитве, медитации, учебе. Заниматься ничем более напряжённым, чем приготовление еды, уборка, садоводство и, возможно, старомодное изготовление сыра.

И не обращать внимания на этот надоедливый обет целомудрия…?

Да, для Эрнеста это стало бы проблемой. Не только воздержание от секса, но и отказ от романтических отношений в целом. Это было неестественно. Мужчины и женщины созданы для жизни в союзе. Он не мог представить, что никогда не делил бы свою жизнь с Нити.

Ладно, ты не монах, это ясно… так что, может, хватит уже заниматься самоанализом и приступить к тому, что нужно сделать?

Эрнест посмотрел на «Кольт» в своей руке. Вышибить себе мозги — дело грязное, именно поэтому он и пришёл в ванную. Не нужно усложнять работу уборщикам больше, чем это необходимо. Он знал, что мог бы проглотить бутылку снотворного, запив её литром виски. Но это было бы равносильно тому, чтобы тихонько выскользнуть через черный ход с вечеринки. Другими словами, по-дурацки. Он подумывал о том, чтобы повеситься, и это был бы приемлемый способ уйти из жизни… если бы сработало. Ведь что, если бы люстра оторвалась от потолка, или веревка порвалась, или случилось что-то столь же постыдное? Он мог бы оказаться прикованным к постели в больнице — именно той судьбы он и пытался избежать.

После часа или двух мрачных размышлений Эрнест решил, что существует лишь пара надежных способов покончить с собой. Прыжок с большой высоты был одним из них, и у него был доступ к одному из самых популярных мест в стране, где можно было это сделать: мост «Золотые Ворота» находился в сорока пяти минутах езды. Но с нижней стороны моста установили сетки против самоубийц, что усложнило дело. К тому же, зачем возиться со всей этой чепухой, когда у него был «Кольт 1911»? Он не только был чемпионом двух мировых войн, но и стандартным табельным пистолетом американских военных во Вьетнаме, и Эрнест не раз видел собственными глазами, что может сделать пуля весом 230 гран с человеческой головой с расстояния пятнадцати ярдов. Прижав ствол плотно к виску, он не оставил бы себе ни единого шанса на выживание.

- Чёрт, — пробормотал Эрнест, переворачивая пистолет в руке, которая от пота липнула к зубчатой рукоятке. Он же не шутил, правда? Решение было принято. Он действительно собирался это сделать.

Так что хватит возиться и перестань терять время.

Он отвёл затвор назад, зарядив патрон в патронник. Клац-рак! Большим пальцем он снял ручной предохранитель. Взвел курок. С ощущением, будто он движется медленно под водой, он поднес ствол к правому виску. Закрыл глаза.

Все готово, шеф. Либо сделаешь это, либо струсишь, но ты же не трус, верно?

Нет, он не был трусом.

Он нажал на курок.

∆∆∆

Раздавшийся выстрел оглушил его. Он вскрикнул, но не услышал собственного голоса. В голове, словно обезьяна, громко стучала по цимбалам, а уши пульсировали, как чёрт знает что, особенно правое.

Встав, он шатаясь подошел к туалетному столику, бросил «Кольт» на мраморную столешницу с громким металлическим лязгом и уперся обеими руками в полированный камень, чтобы удержаться на ногах. Сердце у него колотилось, и он пока не доверял своим ногам, которые казались ему такими же хрупкими, как деревянные спички.

Его отражение в зеркале было бледно-белым и страдальческим, но череп оставался целым. Он в последний момент вздрогнул и отклонил пистолет от виска. Подняв глаза к потолку, он увидел в гипсокартоне дыру размером с серебряный доллар.

Звук, похожий на звон тарелок, в его голове, казалось, становился громче, и Эрнесту потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что он на самом деле слышит: сигнал тревоги.

Хватая «Кольт, - он вышел из ванной и поспешил вниз по лестнице. По пути к входной двери он заглянул в гостиную, кабинет и салон; все комнаты казались в порядке.

Именно в прихожей он обнаружил виновника.

На паркетном полу среди разноцветных осколков стекла лежал камень приличных размеров. Он пробил одно из витражных боковых окон, обрамляющих входную дверь.

Эрнест заглянул в окно, теперь уже без стекла, и не увидел снаружи никого.

Дети?

Район был престижным, и раньше у него никогда не было проблем. Но кто бы ни был этот вандал или вандалы, их, скорее всего, спугнул выстрел.

Он подошел к настенной панели сигнализации и набрал код, чтобы выключить этот шум.

Внезапная тишина была почти столь же резкой, как и вой сирены. Он снова взглянул на камень, который, почти наверняка, был из его переднего сада, а затем пошёл проверить заднюю дверь на кухне.

Он отдернул занавеску, закрывавшую маленькое окошко, и вздрогнул от удивления.

Кто-то смотрел на него изнутри.

Он поднял пистолет.

— Не стреляй! — сказала женщина. — Это я!

Эрнест прищурился. - Скутер…? - Он открыл дверь, ведущую во двор.

Его внучка хмуро смотрела на него, скрестив руки на груди. - Что, черт возьми, здесь происходит?

- Ты мне скажи, — ответил он, озадаченный её позой. - Это ты бросила камень в моё окно?

- Я услышала выстрел! Я подумала, что на тебя кто-то нападает. Решила, что сигнализация, может, их отпугнет.

- «О, — сказал он, немного смутившись. - Это было ерунда.

- Ерунда? Это был выстрел!

- Я чистил старый револьвер. Он случайно выстрелил.

- Боже, дедушка! Ты меня до полусмерти напугал. - Она покачала головой, и в гневе она была точной копией своей покойной, вспыльчивой матери. - Ну? Могу я зайти?

- «Что ты здесь делаешь, Скутер?

- Я уже не та маленькая девочка…

- Нет, конечно. Сколько времени прошло?

- Ты имеешь в виду с тех пор, как я жила здесь с тобой? Или с тех пор, как ты перестал со мной разговаривать?

Эрнест вздохнул. - Заходи… Ника. И добро пожаловать домой.