Ника никогда раньше не останавливалась в столь роскошном номере отеля и не совсем знала, как описать его интерьер. Цветовая гамма поражала воображение сочетанием золотого, красного и шоколадного оттенков; стены украшали декоративные зеркальные элементы и цветочные мотивы, нарисованные вручную; паркетный пол выглядел так, будто его натирали воском не реже одного раза в неделю; над ультрасовременной кроватью свисала хрустальная люстра, по бокам от которой стояли изящные кожаные шезлонги; а ванная комната с мрамором и декоративной плиткой могла бы быть перенесена прямо из Тадж-Махала.

Она скинула туфли и плюхнулась на кровать, упав лицом вниз, не потрудившись залезть под одеяло.

Она заснула, не успев опомниться… и проснулась в смятении от того, что кто-то стучал в дверь. Ей, казалось, потребовалось огромное усилие, чтобы вырваться из сна, но она крикнула: - Иду! - Ей понадобилось ещё несколько мгновений, чтобы прояснить мысли, прежде чем она подошла к двери. В коридоре стоял Попай в шортах, льняной рубашке, лодочных туфлях и белой панамке с чёрным бантом.

— Чем могу помочь, мистер Хемингуэй? — спросила она.

— Не тот Эрнест, Скутер. Это что, ты в этом летела?

Она посмотрела на свои джинсы и футболку. — Что?

— Ты только что провела в этой одежде семнадцать часов в самолете.

- Который час?

Он взглянул на большие серебряные наручные часы, которые подарила ему её бабушка на одну из их годовщин. - Пять пятьдесят девять. Ровно за минуту до времени, на которое мы договорились встретиться.

- Я спала весь день?

- Добро пожаловать в мир смены часовых поясов.

- Фу, дай мне десять минут. Мне нужно быстро принять душ, чтобы проснуться.

∆∆∆

Эрнест сидел в кресле, похожем на трон, с сливовыми кожаными подушками и богатой золотой отделкой (оно выглядело нелепо, но было чертовски удобным), когда увидел, как Ника выходит из лифта. Он встал, чтобы поприветствовать её. - Почти вовремя.

Она остановилась рядом с ним, одетая в лёгкое белое летнее платье и сандалии. - Я только что установила мировой рекорд, — сказала она. - «Где мы будем обедать?

- Я думал, мы погуляем, пока не найдём какое-нибудь место.

На улице они пересекли оживлённую дорогу и вышли на усаженную деревьями пешеходную набережную. Там кипела жизнь: местные жители, туристы, уличные артисты и молодёжь.

- Хочешь шарик, Скутер? — спросил Эрнест, когда они прошли мимо женщины, держащей столько металлических гелиевых шариков, что он не удивился бы, если бы она просто оторвалась от земли и уплыла прочь.

- Мне нравится этот парень, — сказала она, кивнув в сторону мужчины с обнаженной грудью, стоящего на перевернутом ящике из-под молока. Он был раскрашен с головы до ног в серебристый цвет, а на спине у него были ангельские крылья. Он не шевелил ни одним мускулом и отлично изображал статую.

Ника бросила несколько мелких купюр в его ящик для чаевых; он не отреагировал.

- Будь осторожна со своими деньгами, — сказал он ей. — Легко перепутать купюру в 500 000 с купюрой в 50 000.

— Ой, спасибо, Папи, — сказала она. — Я не совсем понимала, как работают деньги. Чем больше, тем лучше, да?

— Налево ведёт к реке Сайгон. Направо — к мэрии и оперному театру. Оба — впечатляющие здания французской колониальной эпохи, если тебе интересно такое.

- Конечно, интересует. - Если ты не знаешь истории, то ты ничего не знаешь. Ты — лист, который не знает, что он часть дерева“.

Он косо посмотрел на неё. - Кто это сказал?

- Майкл Крайтон, — ответила она. - Я прочитала все его книги, пока сидела в тюрьме. Ты бы удивился, насколько там была хороша библиотека.

Пройдя небольшое расстояние, Эрнест сказал: - Может, заглянем туда? - Он указал на жилой дом середины прошлого века с видом на набережную. Когда-то все жилые помещения были переоборудованы в оживленные рестораны, кафе и бутики.

Она окинула взглядом ярко освещённые вывески и сказала: - Я знаю, что мы во Вьетнаме, и мне следовало бы проявить смелость и попробовать что-нибудь аутентичное. Но, честно говоря, сейчас мне хочется только чизбургер.

- Давай всё-таки заглянем.

Вход в здание находился сзади, рядом с обширным книжным магазином. Розовая вывеска сообщала, что за пользование лифтом взимается плата в размере 3 000 донгов (с человека). Они пошли по лестнице — не для того, чтобы сэкономить двадцать центов или сколько там, а потому, что лифт выглядел так, будто его не обслуживали в этом столетии.

Лестничная клетка была окрашена в оранжевый цвет, плохо освещена и выглядела ветхой… такое место, где, казалось бы, должен был витать запах мочи, но, к счастью, его не было.

В конце концов они добрались до самой крыши и обнаружили там американский ресторан под названием «Happy Jack’s Tavern. - Там было многолюдно и шумно, играла громкая музыка. Официантка проводила их к недавно освободившемуся столику на балконе с видом на прогулочную набережную внизу. Рядом с ними громко стучали бильярдные шары — четверо мужчин стояли вокруг стола, обтянутого красным сукном. Когда официантка вернулась с их напитками — диетической колой и пивом — Ника заказала чизбургер и картошку фри. Эрнесту ничего не приглянулось, и он остановился на куриных крылышках с соусом из голубого сыра.

— Весёлая атмосфера, — сказала Ника, оглядываясь по сторонам. Потолок украшали яркие гирлянды и китайские фонарики, а на стенах, обшитых деревянными панелями, висели фотографии Майкла Джексона и других культовых певцов. Из соседнего динамика громко зазвучала песня Motley Crue «Girls, Girls, Girls.

— Слишком много иностранцев, как на мой вкус, — заметил Эрнест. Он обратил внимание, что многие из них были мужчинами средних лет с вьетнамскими спутницами лет двадцати.

— Наверное, это значит, что еда здесь хорошая. Так какие планы на завтра, Папи? Ты сказал таксисту, что мы едем куда-то далеко отсюда. Это было для того, чтобы отмахнуться от его предложения покатать нас по городу? Или твои таинственные дела не в Сайгоне?

- Это не в Сайгоне, — ответил он ей. - Я уеду только завтра. Максимум на два дня…

- Папи!

Он нахмурился, глядя на неё. - Что?

- Что? Мне действительно нужно объяснять? Ты пытался от меня избавиться ещё в Сан-Франциско. Если бы я не устроила такую истерику, ты бы это сделал. Теперь я проделала с тобой путь через полмира, а ты снова за старое!

Эрнест поморщился. - Я ничего не „затеваю, - Скутер. Место, куда я еду, очень отдалённое. Тебе там не место. Развлекайся в Сайгоне, пока меня не будет, а когда я вернусь, мы вместе будем делать всё, что ты захочешь.

- Без обид, Папи, но я в три раза моложе тебя. Все, что ты можешь делать физически, я могу делать не хуже тебя. Так это место отдалённое? И что с того? Мне это кажется приключением.

Эрнест позвал официантку, одолжил ручку и перевернул свою подставку из коричневой бумаги. Он нарисовал удлинённую букву S. - Это Вьетнам, — сказал он Нике, наклонив подставку в её сторону. - Мы находимся здесь, внизу. - Он поставил точку у нижней части буквы «S. - Мне нужно добраться сюда. - Он поставил ещё одну точку слева от Сайгона. - Это примерно в двухстах километрах отсюда. Как только я туда доберусь, мне нужно будет добраться до старой базы северовьетнамской армии в джунглях где-то в этих краях. - Он начертил крестик к северу от последней точки.

- Зачем тебе ехать на какую-то старую военную базу посреди джунглей?

- Во время войны я был одним из тех, кто спускался в туннели, искал документы и оружие, а иногда выгонял вьетконговцев на поверхность. У меня остались незавершенные дела в туннелях под базой Северной вьетнамской армии.

- Ты проделал весь этот путь обратно во Вьетнам, чтобы ползать по каким-то туннелям?

- Мы же здесь, разве не так? — сказал он. - Теперь, пожалуйста, не спорь со мной, Скутер. Туда, куда я иду, тебе не место. Все просто.

∆∆∆

Бак Рафелсон отпил глоток виски с имбирным элем.

Вокруг него в баре на крыше царила ленивая оживленность. Американцы, австралийцы, британцы и другие иностранцы пили пиво из кружек в душной вечерней жаре. Некоторые смотрели крикет или теннис на телевизорах, прикрепленных к стенам, другие вели шумные перепалки, а третьи (а таких было немало) пристально разглядывали каждую молодую вьетнамку, которая пробегала мимо входа в бар.

И непрерывный поток этих стройных и улыбающихся девушек делал именно это. Они знали, что «Happy Jack’s» — излюбленное место экспатов, и высматривали богатого иностранца. - Богатый, - конечно, — понятие субъективное. Для этих девушек все иностранцы были богатыми — многие из них выросли в хижинах с жестяными крышами, тесно прижавшихся к каналам Бинтхань или в других трущобных районах, где босоногие дети бегали как сумасшедшие, а в каждом извилистом переулке устраивались одна-две нелегальные петушиные бои.

Уроженец Бунвилля, штат Миссури, Бак жил от зарплаты до зарплаты на пенсию в 1007 долларов, и он был достаточно богат, чтобы в любой вечер устроить одной из девушек приятное времяпрепровождение. Единственная проблема заключалась в том, что сегодня вечером ни одна из них, казалось, не проявляла к нему интереса.

Еще рано, — сказал он себе, заглатывая глоток виски. Ты найдешь кого-нибудь. Обычно так и бывает… даже если это будет та самая уродливая, которую никто другой не хочет.

Бак пошел в туалет. Стены были обклеены потрепанными обложками пластинок. Та, что оказалась прямо перед его глазами, когда он стоял у зловонного писсуара, — это была обложка альбома The Beatles «A Hard Day’s Night. - Толстяк, которого Бак узнал, но с которым никогда не разговаривал, спотыкаясь, вошел в туалет, в то время как Бак спотыкаясь выходил. Они обменялись кивком и ворчанием.

Вернувшись к своему столику, Бак обнаружил, что его друг, Шелби Пападопулос, сидит на временно освободившемся месте Бака. Шелби был невысоким, коренастым, глубоко загорелым греком-американцем, который жил в Сайгоне — для Бака Хошимин всегда оставался Сайгоном — уже почти двадцать лет. В свои шестьдесят один год он был на десять лет моложе Бака, но с его ангельским лицом и густыми темными волосами выглядел еще моложе.

Бак сел напротив него и нахмурился. — Где мой напиток?

Шелби поднял глаза от кружки с пивом. На нем была гавайская рубашка с расстегнутыми тремя верхними пуговицами, из-под которых виднелась массивная золотая цепь. Она гармонировала с золотыми пломбами во рту и золотым браслетом на запястье. — Официантка унесла его.

— Чёрт возьми, да она унесла! Я ещё не допил!

— Мне показалось, что ты уже допил, — сказал Шелби и бросил взгляд на город. Столик стоял на краю девятиэтажного здания, откуда открывался вид на площадь Лам Сон, Оперный театр Сайгона и собор Нотр-Дам. Гул уличного движения перебивался музыкой латиноамериканского лаунж-ансамбля, который только что начал играть в углу бара под беспорядочно развешанными гирляндами. — Прекрасная ночь, да?

Бак был слишком пьян, чтобы решить, хороший это вечер или нет. Он привлек внимание мамы-сан и знаком попросил ещё виски.

Шелби склонился вперёд, как заговорщик, и наклонил голову влево. - Видишь ту американку вон там?

Бак прищурился, и это, казалось, помогло ему не потерять ориентацию. Молодая женщина сидела за парой столиков от них. У неё был смуглый цвет лица, волосы цвета воронова крыла и глаза с длинными ресницами. Напротив неё сидел невысокий парень с седыми волосами, который, как предположил Бак, был примерно его ровесником. Но в отличие от Бака, он выглядел как богатый придурок. Дело было не в одежде в стиле преппи и не в кожаных лодочных туфлях. Дело было даже не в дорого выглядящих часах на его запястье и не в том, что он не носил носков с этими туфлями. Просто от него веяло богатством, той самоуверенностью, которую можно было носить как корону, когда в жизни не о чем беспокоиться. Бак ненавидел таких придурков, как он.

Он сказал Шелби: - Похоже, она занята.

— Она не занята. Это её дедушка. Но она меня так не интересует. Я подслушал их разговор, когда играл в бильярд…

Он застегнул молнию, когда Мамма-сан подошла с виски «Джим Бим» со льдом для Бака.

— У тебя новый друг, Бак? Вау! Молодец, — сказала полная женщина средних лет на пиджин-английском. - Сколько у тебя теперь подруг? Две? Но эта — красавица.

- Мне нравится это место, — сказал Шелби, наблюдая, как Мамма-сан удаляется, размахивая ногами.

- Я уже много раз приглашал тебя сюда.

- Как будто у меня нет ничего лучше, чем сидеть с старым пьяницей.

Бак фыркнул. - Ты и сам уже не молодой.

— По крайней мере, я ещё трахаюсь. — Он поднял пиво.

Бак поднял стакан и сделал большой глоток. Виски прожёг себе путь по горлу и согрел желудок.

— Так вот, та девчонка вон там и её дедушка разговаривали, — продолжил Шелби. — Парень — ветеран, как и ты, — только не наряжается в свою старую форму, как придурок.

Бак был в черном берете и полевой рубашке; это был его стандартный наряд почти каждые вечера, когда он отправлялся в город знакомиться с женщинами. Он сделал второй глоток виски, а потом хрустнул кубиком льда.

— Он был крысой, — сказал Шелби.

— Крысой?

— Туннельной крысой. Один из тех ублюдков, которые ползали по тем туннелям в поисках «маленького человечка.

— И что?

— Так вот, завтра он снова спускается в какие-то туннели, где-то в Хобо-Вудс.

Хобо-Вудс находился примерно в пятидесяти милях к северу от Сайгона и чуть западнее «Железного треугольника. - Во время операции «Серкл Пайнс» в 1966 году 5-й пехотный полк обнаружил там обширную систему подземных бункеров и туннелей… и совершенно новый вид партизанской войны, который будет преследовать «Дядю Шугара» до конца войны.

— Молодец, — сказал Бак, гадая, к чему клонит его друг. — А я что, похож на того, кому это, блядь, не по фигу?

— Разве тебе не интересно, почему он возвращается в эти туннели спустя пятьдесят лет после войны?

— Полагаю, ты сейчас мне это и расскажешь.

— Он оставил там что-то важное.

— И что, черт возьми, это может быть?

- Не сказал. Но он вернулся во Вьетнам спустя столько лет, чтобы это забрать, так что там, наверное, что-то важное. Должно быть, что-то действительно важное.

Бак нахмурился, хотя в животе у него бурлило нечто, что можно было бы назвать волнением (чуждое старику Баку чувство). - Ты имеешь в виду…

- Золото, чувак! — тихо шипел Шелби.

- Золото?

- Или наличные. Это же ты мне рассказывал все эти чертовы истории!

Бак откинулся на спинку стула, ошеломлённый. Он посмотрел на «туннельную крысу»… и тот уже не казался ему таким богатым придурком. На самом деле, Баку не составило труда представить его молодым парнем, покрытым грязью и потом, с пистолетом в одной руке и фонариком в другой, готовящимся залезть в нору.

Там, внизу, что-то важное, — подумал он.

Что-то действительно важное.

Beaucoup dinky dau — это выражение Бак подхватил во время войны. Оно представляло собой смесь французского и вьетнамского и означало «очень безумное. - У каждого ветерана была своя история «beaucoup dinky dau, - если ты был готов слушать, и за эти годы Бак слышал немало очень, очень безумных историй.

Тем не менее, истории, которые сейчас заставляли его вялый ум работать на полную, касались солдат, участвовавших в операциях по поиску и уничтожению в районе Кучи. Ему было известно как минимум о полудюжине случаев, когда патрули находили холщовые мешки, набитые американскими долларами, или деревянные ящики, заполненные китайским золотом. Обычно солдаты сообщали по радио о находках своему старшему сержанту. Однако Бак слышал рассказы о подозрительных отрядах, которые набивали свои рюкзаки добычей и, вернувшись в тыл дивизии, отправляли её домой, в Штаты, не вызывая ни у кого подозрений.

Что наводило на вопрос: был ли этот богатый ублюдок одним из тех счастливчиков, которые наткнулись на импровизированный банк вьетконговцев и оставили добычу себе? Это объяснило бы ту ауру богатства, которая его окружала. Этот мудак всю свою жизнь жил за счёт нечестно нажитых денег. И если это так, то вернулся ли он, как предполагал Шелби, сейчас во Вьетнам, чтобы забрать наличные, золото или что-то ещё, что ему не удалось вывезти из страны во время войны?

- Боже, Боже, Боже, — пробормотал Бак про себя, задумчиво потирая щетину на подбородке. Затем он обратился к Шелби: - Где, ты говорил, находится этот участок туннелей, о котором ты слышал, как они говорили?

- Где-то в Хобос, в какой-то деревне.

- В этом есть смысл, — подумал Бак. Именно так и зарождались все эти туннели. Какая-нибудь семья прокапывала туннель под своей хижиной, и он соединялся с другими, которые копали их друзья и соседи, а потом все вместе продолжали копать, соединяя свою деревню с другими деревнями, пока вдруг не появлялись тысячи туннелей, протянувшихся на сотни миль, от Сайгона до границы с Камбоджей.

Он спросил: - Хочешь проследить за ним до деревни?

Шелби кивнул. - Посмотрим, что он принесет. А что, блядь, тебе завтра делать?

- А если это целое состояние наличными… он просто так нам его отдаст?

- У тебя же все еще есть тот пистолет, да?

Он имел в виду «Кольт» калибра .380, который Бак незаконно купил в Камбодже несколько лет назад. - Я ни в кого стрелять не буду.

— Тебе ни в кого стрелять не придется. Просто нужно иметь пистолет, чтобы им помахать. Думаешь, старик с внучкой будут с этим спорить? Ну, что скажешь, амиго? В худшем случае он ничего не найдет, и для нас это будет просто небольшая однодневная поездка. Он помахал пальцем, и его золотой браслет соскользнул с запястья на волосатое, мускулистое предплечье. - Но в лучшем случае он достанет мешок или два с наличными, которые изначально ему не принадлежали, и мы заберем их у него, большое спасибо…

Бак задумался, сколько же там может быть наличных. Сто штук? Двести? Больше? Боже, неужели ему наконец-то повезет в этой дерьмовой жизни? Пора бы уже, блядь. Две командировки — два чертовых года его жизни, проведённые в аду, — и что он получил за это? Для начала — достаточно осколков, навсегда застрявших у него в заднице, чтобы срабатывали металлоискатели в аэропортах. Пожизненная хромота. Ожоги третьей степени на левой руке и плече. Неблагодарная публика, когда он вернулся домой. Левые называли его убийцей младенцев; правые говорили, что он слабак, который не сражался достаточно упорно. Кухонные мудаки, которые понятия не имели, каково это — жить в зловонных джунглях, быть съеденным заживо комарами, вздрагивать от каждой тени, тащить своего мертвого приятеля в мешке для тел до пункта медицинской эвакуации.

Так что, черт возьми, да, это было его справедливое вознаграждение, и оно давно уже должно было наступить. К черту этого богатого ублюдка и его внучку. Эти жадные ублюдки и так уже прожили жизнь в роскоши. Теперь настала очередь Бака. Он заслужил эту добычу. Он заработал её — мешок для тел за мешком, - Пурпурное сердце» за «Пурпурным сердцем» и один заброшенный Богом день за другим.

Бак поднес стакан с хайболом ко рту. В нём остались только кубики льда, которые быстро таяли в вечерней жаре. - Дай мне об этом подумать, — сказал он Шелби и помахал рукой, чтобы снова привлечь внимание мамы-сан. - А пока следующий раунд за мой счёт.

∆∆∆

Ника спросила: - Ты знаешь этих двух мужчин, папа? - Она смотрела мимо него.

Эрнест повернулся на стуле. Мужчины, о которых она, по-видимому, говорила, сидели за соседним столиком. Один из них был в чёрном берете. Другой выглядел самодовольным и льстивым. Черный берет кивнул Эрнесту. Эрнест снова повернулся к ней и сказал: - Не обращай на них внимания.

- Почему этот военный улыбается нам?

- Он не улыбается нам. Он улыбается тебе, потому что ты молодая девушка, а он старый извращенец.

- О, черт, — сказала она. - Он к нам идет.

- Привет, ребята, — сказал Черный берет, ставя стакан виски на их стол. - Как проходит вечер?

- Мы с внучкой ужинаем наедине, — ответил ему Эрнест, сделав ударение как на слове внучка, так и на слове наедине.

Тот не уловил намека. - Вы ветеран?

Эрнест взглянул на мужчину, не стараясь скрыть раздражение. Из-под наклоненного берета у него выглядывало пухлое, самонадеянное лицо, напоминающее Стивена Сигала. На правом плече его армейской рубашки красовался стандартный значок 75-го пехотного полка рейнджеров, но под ним не было нашивки дивизии или полевого подразделения, позволяющей определить, в какой части он служил. Он сказал: - Хорошо угадали.

Мужчина пожал плечами. - Я просто так чувствую, понимаете?

- Где вы служили?

Он нахмурился. - Где?

- В каком корпусе вы были?

- О. В разных местах, — сказал он, пожимая плечами. - Я прошел несколько ротаций. Служил во Втором батальоне.

- Правда? — спросил Эрнест, чувствуя, как у него кипит кровь.

- Ага. И знаешь что? - Он опустил предплечья на стол и наклонился ближе, словно ЦРУ прослушивало ресторан. - Это „Совершенно секретно. - Никогда не рассекречивалось. И, наверное, никогда не будет. - Он подмигнул Нике.

— Мы слушаем, — сказала она, выглядя озадаченной.

— Я убил Хо Ши Мина. — Он стучал костяшками пальцев по столу в такт каждому слогу имени северовьетнамского лидера.

Какую бы небылицу Эрнест ни ожидал услышать, это было не то. — Кого? — спросил он, чтобы убедиться, что правильно расслышал этого идиота. Рядом играла латиноамериканская группа, исполняя зажигательную музыку.

- Коммунистический лидер, чувак. Хо Ши Мина.

Ника, похоже, была впечатлена. - И ты его убил?

- Я же так и сказал, дорогая. Моя команда участвовала в LURP — это патруль дальнего разведывательного действия. По сути, секретная операция. Мы наткнулись на сильно укреплённую базу в джунглях, где находилась целая рота северовьетнамских солдат. И вскоре выяснили, почему: они охраняли Хо. Мы сообщили об этом по радио и получили добро на его ликвидацию. Это была самоубийственная миссия, но мы всё равно её выполнили. Мы проникли туда ночью, и я всадил ему пулю в голову.

- И все сбежали? — спросила она.

Он покачал головой. - Только я. Нас было пятеро. Остальные погибли.

Эрнест уже сыт по горло этой чепухой и сказал: - Насколько я знаю, Хо Ши Мин умер от сердечного приступа.

- Нет, чувак, — сказал пьяница, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не пытается подслушать. - Это то, во что высшее командование хотело, чтобы все верили.

- Ты несешь чушь, — сказал он стальным голосом.

— Папи! — сказала Ника.

- Скутер, тише! Он несет чушь!

- Но не надо быть грубым.

- Точно, старик, — резко отрезал пьяница. - Я просто… я просто поздоровался с товарищем-ветераном.

Эрнест вскочил на ноги, сжав руки в кулаки по бокам. Пьяница был как минимум на полфута выше его, но отступил на шаг назад. - Ты прав. Я действительно старик, — сказал он. - Потому что я действительно воевал на войне, ты лживая тварь.

- Эй, чувак, я служил. Я служил, чувак.

- Но не в спецназе, ты не служил.

- Да, чувак. Рейнджеры, 2-й батальон…

- Не было никакого 2-го батальона рейнджеров! Не было ни Первого, ни Третьего тоже. В те времена батальонов рейнджеров не существовало, были только отдельные подразделения и роты. А теперь убирайся с глаз долой, пока я не вытер пол тобой.

Пьяница фыркнул, виновато поглядывая на сидящих поблизости посетителей, наблюдающих за стычкой. - Мне не нужна эта хрень! Я ухожу отсюда. - Он выбежал из ресторана.

Покачав головой, Эрнест снова сел за стол. Ника смотрела на него широко раскрытыми глазами. - Я служил в рейнджерах в тех самых боях в тылу, о которых он говорил, — объяснил он ей. — Они были лучшими из лучших. То, что этот пьяница притворялся одним из них, носил боевой значок, которого не заслужил, противоречит всему, что символизирует солдат.

- Я понимаю. Просто я никогда не видела тебя таким расстроенным.

Официантка принесла их еду, поставив куриные крылышки перед Никой, а чизбургер с картошкой — перед Эрнестом. Когда она ушла, они поменялись тарелками.

- Chúc ngon miệng, — сказал Эрнест, желая сменить тему войны и всей той херни, которую никто, кто не воевал, никогда не сможет до конца понять. - Здесь так говорят вместо „приятного аппетита“.

- Чук нгаон миенг, — повторила Ника, откусывая кусочек чизбургера. - И чтобы ты знал, Папи, — добавила она, вытирая сок с подбородка, — «я действительно завтра поеду с тобой. Все просто.