Глава 16. Старые шахты

За нижними воротами Армавир кончался не сразу.

Сначала была дорога.

Узкая, мокрая, вырубленная прямо в скале. С одной стороны поднималась черная стена, с другой шумело море, которое во время прилива, по словам Мадора, закрывало путь полностью. Сейчас вода отступила, оставив на камнях водоросли, соль и тонкий слой скользкой грязи.

Я быстро поняла, почему Остромир ждал отлива.

Здесь нельзя было спешить.

Каждый шаг требовал внимания. Камень под ногой мог быть надежным, а мог сдвинуться. Волна, ударившая снизу, взлетала белой пеной и обдавала холодом до колен. Ветер тянул плащ назад, будто сам остров проверял, достаточно ли я упряма, чтобы идти дальше.

Впереди шел Мадор, шахтер из Бергата. Низкий, широкоплечий, с фонарем в руке. Он почти не говорил. Только иногда бросал через плечо:

— Левее.

Или:

— Тут не наступать.

Или:

— Руку к стене. Камень мокрый.

За ним шел Остромир. Потом я. За мной Тавриан, Харс и Ройс. Такой порядок выбрал не я и не Тавриан, а Мадор.

— Если она сорвется, — сказал он еще во дворе, глядя не на меня, а на маршрутный список, — передний не успеет. Задний удержит. Шарр задним.

Тавриан даже не спорил.

Я тоже.

Иногда гордость лучше оставить тем, кто не смотрит вниз с мокрой тропы на камни и пену.

Печать Армавира лежала у меня под одеждой, на короткой цепи. Она билась о грудь при каждом шаге. Не больно, но ощутимо. Как второе сердце, пока еще не мое, но уже требующее, чтобы я не забывала о нем.

В кармане лежала записка Илмары.

Не верьте Вирене.

Я успела перечитать ее три раза перед выходом. На четвертый Миреада забрала лист, сделала копию и вернула мне оригинал.

— Носите, если вам нужно, — сказала она. — Но если умрете, я все равно хочу иметь доказательство.

— Спасибо за нежность.

— Не за что.

Теперь бумага казалась тяжелее ножа.

Илмара исчезла.

Меллас был рядом.

Вирена могла оказаться в Армавире, в свите Совета, в порту, среди женщин лекарской комнаты — где угодно. Женщина, которая привела Илмару к чужой метке, не была призраком из столицы. Она была частью схемы. А схемы не ходят одни.

— Смотрите под ноги, — сказал Тавриан за моей спиной.

— Я смотрю.

— Вы думаете.

— Я умею делать два дела сразу.

— На этой дороге лучше одно.

Я хотела ответить резко, но очередной камень под сапогом поехал в сторону.

Рука Тавриана легла мне на талию раньше, чем я успела взмахнуть руками. Не обняла. Не прижала. Просто удержала, вернула равновесие и сразу отпустила.

— Спасибо, — сказала я, не оборачиваясь.

— Это было не приглашение спорить дальше.

— Я поняла.

— Не уверен.

— Тавриан.

— Смотрю под ноги, — сказал он.

Остромир впереди хмыкнул.

— Спорите как люди, у которых много воздуха.

— У нас мало? — спросила я.

— Скоро будет меньше. Разлом узкий.

Мадор остановился у скалы.

Сначала я не увидела вход.

Только черную стену, мокрую от соленых брызг. Потом шахтер поднял фонарь, и свет лег на щель между двумя плитами камня. Щель была узкой, неправильной, уходила вниз под углом. Воздух из нее шел холодный, тяжелый, с запахом сырой соли и железа.

— Соляной разлом, — сказал Мадор. — Старый ход к первым шахтам. Не основной. Основной запечатали после обвала.

— А этот почему оставили? — спросила я.

— Потому что о нем знали только те, кто работал ниже королевской печи.

— То есть теперь о нем знают мы и все, кто следил за нами от ворот.

Мадор посмотрел на Тавриана.

— Следа за нами нет.

— Уверены?

— Я вырос в шахте, госпожа. Когда за мной идут, камень говорит иначе.

Остромир кивнул.

— Мадор слышит землю лучше, чем половина кузнецов металл.

Мадор не улыбнулся, но, кажется, принял похвалу.

Мы вошли в разлом по одному.

Сначала Мадор. Потом Остромир. Потом я.

Внутри пришлось пригнуться. Камень был холодный и мокрый. Плечи задевали стены, плащ цеплялся за выступы. Фонарь впереди давал мало света, и тьма за ним казалась не пустой, а плотной, будто ждала, пока человек устанет держать голову прямо.

Через несколько шагов звук моря стал глухим.

Через десять — почти исчез.

Остались дыхание, капли воды и скрип кожи на ремнях.

— Если станет трудно дышать, говорите сразу, — сказал Тавриан.

— Говорю сразу: дышать уже неприятно.

— Неприятно не считается.

— Хорошо, буду ждать, пока станет ужасно.

Остромир снова хмыкнул.

— Главное — не молчи, когда начнет сладить во рту.

— Что значит сладить?

Мадор ответил, не оборачиваясь:

— Рудный газ. Сначала во рту будто мед. Потом голова легкая. Потом падаешь и уже не встаешь.

— Ободряюще.

— Зато честно.

В Армавире все любили это слово.

Честно.

Даже когда честность звучала как перечень способов умереть.

Ход спускался ниже. Под ногами появилась вода. Сначала тонкая, потом до щиколоток. Сапоги промокли быстро, холод пробрался к коже. Камень вокруг менялся: черный становился серым, потом почти синим в свете фонаря. На стенах местами виднелись старые царапины. Не природные. Метки инструмента.

— Здесь добывали? — спросила я.

— Не здесь, — ответил Остромир. — Здесь шли. Добывали глубже.

— Почему первый драконит спрятали в шахтах, а не в крепости?

— Потому что крепости берут. Шахты помнят, кто умеет в них ходить.

— Красиво.

— Практично.

Мы дошли до первого расширения. Место было таким низким, что даже мне пришлось согнуться. Мадор поднял фонарь и показал на стену.

— Видите?

Я присмотрелась.

На камне был знак.

Круг. Две короткие черты внутри. Почти стертые, но свежая царапина по краю выдавала: знак обновляли недавно.

Моя рука под перчаткой отозвалась легкой болью.

— Белое железо? — спросила я.

Остромир подошел ближе, провел пальцем по царапине, понюхал.

— Да. След обруча или ножа с белым железом.

— Меллас.

Тавриан был уже рядом.

— Или тот, кто хочет, чтобы мы подумали о нем.

— Илмара писала, что оставит знак, если успеет.

— Это не ее знак.

Я достала записку и посмотрела еще раз, хотя знала каждую строку.

— Она сказала: “я знаю место, где меня метили”. Если старые шахты связаны с нижним храмом Совета...

Мадор резко повернулся.

— Нижний храм не здесь.

— Вы знаете?

Он нахмурился.

— В Бергате старики говорят о нижнем храме не Совета, а старой крови. До драконов. Под северной частью крепости. Но туда нет дороги из этих шахт.

Остромир медленно сказал:

— Была.

Мадор посмотрел на него.

— Не в наших картах.

— Потому что ее закрыли раньше, чем твой дед родился.

Я почувствовала, как холод разлома стал глубже.

— То есть Меллас мог использовать старые ходы Армавира, чтобы проводить свои обряды?

— Если Эрдан получил старые схемы, — сказал Тавриан, — да.

— А получил он их через Дорна.

— Возможно.

Снова это слово.

Я посмотрела на него.

Тавриан встретил взгляд.

— Вероятно, — исправил он.

— Лучше.

Остромир наклонился к знаку еще раз.

— Это не знак Илмары. Но она могла пройти здесь.

— Беременная? — спросил Харс.

— Если ее вели или несли, — сказал Тавриан.

Меня передернуло.

Не от холода.

От мысли, что Илмара могла оказаться не беглянкой, а приманкой.

— Мы можем идти по следу? — спросила я.

Мадор указал на боковой ход, почти незаметный в стене.

— Туда уходит свежая вода. Следы есть. Но этот ход ведет не к первому дракониту. И если мы свернем, можем не успеть к отливу обратно.

— А Илмара?

Тавриан ответил тихо:

— Если она там, ее уже увели дальше. Мы не найдем ее без подготовки.

— Значит, бросим?

— Нет. Запомним. Закроем выход, когда вернемся. Отправим отдельный отряд.

Я смотрела на темный боковой ход и чувствовала, как выбор снова становится ножом.

Илмара предала меня.

Илмара носила чужую метку.

Илмара могла быть виновной, жертвой и ключом одновременно.

Но если я сейчас пойду за ней, мы потеряем первый драконит, второй суд печи и право держать печать. Тогда Совет заберет не только меня. Он заберет Армавир, Илмару, ребенка, документы и всех, кто поверил слишком рано.

— Идем к дракониту, — сказала я.

Слова вышли сухими.

Слишком сухими.

Тавриан не стал утешать.

Только сказал:

— Мадор, отметь ход.

Шахтер мелом поставил знак на камне. Не круг Мелласа. Армавирскую башню с короткой чертой снизу.

Потом мы пошли дальше.

Чем ниже спускались, тем теплее становился воздух. Вода под ногами исчезла. Камень стал сухим, шершавым. На стенах появились старые деревянные подпорки, почерневшие от времени. Некоторые держались. Некоторые выглядели так, будто достаточно громкого слова, чтобы они осыпались.

— Не трогать, — сказал Мадор, когда Ройс машинально потянулся к одной балке.

— Я просто...

— Не трогать.

Ройс убрал руку.

Шахты учили быстро.

Дорога стала шире, но опаснее. Пол местами уходил трещинами. Из одной шел теплый пар. В другой темнела такая глубина, что фонарь не доставал дна.

Мадор остановился у развилки.

— Старый обвал.

Перед нами была каменная осыпь, почти перекрывшая ход. Слева оставалась щель — узкая, низкая, за ней виднелась чернота.

— Через это? — спросила я.

— Да.

— Люди тут проходят?

— Маленькие — легко.

Остромир посмотрел на себя, на Тавриана, на Харса.

— Большие — с проклятиями.

Мадор впервые усмехнулся.

— Поэтому шахты любят маленьких.

— Шахты много чего любят, — сказал Остромир. — Но людей не очень.

Мы полезли через щель.

Это было худшее место пути.

Камень давил сверху. Нужно было идти на четвереньках, иногда почти ползти. Сумка цеплялась, нож на поясе мешал, цепь с печатью впивалась в кожу. Дышать было трудно. Пыль забивалась в горло. Перед лицом маячили сапоги Остромира, сзади слышалось дыхание Тавриана.

Я не боялась узких мест.

Так думала до этого.

Но там, в каменном горле старой шахты, страх оказался очень простым. Не красивым. Не высоким. Тело вдруг поняло, что если земля сдвинется, у него не будет ни титула, ни печати, ни упрямства. Только кости, которые легко сломать.

Я остановилась.

Не потому, что хотела.

Тело само замерло.

— Элисана, — тихо сказал Тавриан сзади.

Голос был спокойным.

Очень близким.

— Дышите коротко. Не глубоко. Коротко.

Я попыталась вдохнуть.

Получилось плохо.

— Смотрите на свет впереди, — сказал он. — Не на камень.

— Я не вижу свет.

— Остромир, фонарь ниже.

Впереди качнулся желтый огонь.

Маленький.

Далекий.

Но настоящий.

— Видите? — спросил Тавриан.

— Да.

— До него четыре движения. Правая рука. Левое колено. Потом снова. Я считаю.

Я хотела сказать, что не ребенок.

Не сказала.

Потому что сейчас счет был нужен.

— Раз.

Я двинулась.

— Два.

Еще.

— Три.

Камень царапнул плечо.

— Четыре.

Остромир схватил меня за локоть спереди и вытянул из щели так резко, что я упала на колени уже в широком ходе.

Холодный воздух ударил в лицо.

Я закашлялась.

Тавриан вылез следом, почти бесшумно для человека его роста, и сразу отступил, давая мне пространство.

Опять правильно.

Опять не слишком близко.

Я ненавидела, что замечаю это.

— Жива? — спросил Остромир.

— К сожалению для Совета.

— Хорошо.

Остальные выбрались за нами. Харс ругался тихо и очень изобретательно. Ройс молчал, но лицо у него было зеленоватым. Мадор выглядел почти довольным.

— Дальше легче, — сказал он.

— Если это шутка, плохая, — ответила я.

— Нет. Теперь зал.

Он поднял фонарь.

Ход перед нами расширялся и уходил вниз плавным склоном. В конце темнота была не черной. В ней виднелся слабый серый отблеск.

Метка на моей руке вспыхнула.

Не болью.

Теплом.

Я остановилась.

Остромир заметил.

— Чувствуешь?

— Да.

— Значит, камень еще жив.

— Камень бывает живым?

— Драконит — не обычный камень.

Мадор пошел медленнее.

Тавриан оказался рядом со мной.

— Если станет плохо, говорите сразу.

— Вы уже говорили.

— Повторю.

— Я заметила.

Он не ответил, но уголок его губ едва заметно дрогнул.

Зал первого драконита открылся внезапно.

Ход закончился, и мы вышли в огромное подземное пространство, которое не мог создать обычный обвал. Потолок уходил высоко вверх, в темноту. Из трещин в стенах сочился серый свет. Не яркий, не огненный, а глубокий, как отражение луны в металле. По стенам шли жилы драконита — черные, с серебристым отливом, местами прозрачные по краям. Они выглядели как застывшие молнии в камне.

В центре зала стоял старый круглый помост.

Не алтарь.

Не трон.

Каменная площадка с вырубленными вокруг каналами и железными кольцами. На ней лежал большой кусок драконита, неровный, темный, будто вырванный из сердца горы и оставленный здесь ждать.

Я подошла ближе.

Каждый шаг отдавался в руке.

Серая метка под перчаткой становилась теплее, словно узнавала не место, а голос.

— Первый драконит, — сказал Остромир тихо.

Даже он говорил иначе.

Без обычной грубости.

— Из него ковали первую сталь? — спросила я.

— Из него учили печи слушать. Сталь пришла потом.

Мадор снял шапку.

Харс и Ройс молчали.

Тавриан стоял рядом, но не впереди. Сейчас это тоже было важно. Он не закрывал меня от зала, не вел к камню за руку, не говорил, что делать.

Остромир подошел к помосту.

— Когда драконы впервые пришли на север, они думали, что огонь решает все. Армавир был беднее, меньше, холоднее. У него не было больших драконьих домов, не было армий материка. Были шахты, море, кузницы и упрямые люди.

Он положил ладонь на черный камень.

— Драконитовая сталь родилась не для того, чтобы убить всех драконов. Это сказки для тех, кто любит простую месть. Ее ковали, чтобы дракон, садясь за стол переговоров, помнил: напротив него сидят не овцы.

Я смотрела на камень.

Перед глазами на миг встал Северьян в драконьем облике у ворот. Баллисты на башнях. То, как он остановился, потому что знал, что Армавир может ответить.

— Сталь как право говорить, — сказала я.

Остромир кивнул.

— Право не просить милость. Не склоняться заранее. Не молить, чтобы тебя не сожгли, потому что ты слабее. Драконитовая сталь не отменяет силу дракона. Она отменяет его уверенность, что кроме его силы ничего нет.

Эти слова вошли глубоко.

Слишком глубоко.

Я думала о мести часто. Не всегда прямо. Иногда в форме справедливости. Иногда в форме картин: Совет на коленях, Северьян, который наконец чувствует мою боль, драконьи дома, вынужденные признать женщину, которую списали.

Но здесь, в зале первого драконита, месть вдруг показалась слишком маленькой.

Месть хотела поставить их на колени.

Армавир хотел, чтобы они сели за стол, зная, что больше не могут перевернуть его огнем.

Это было труднее.

И сильнее.

— Я не хочу стать тем, чего боюсь, — сказала я.

Тавриан посмотрел на меня.

Остромир тоже.

— Поясни, — сказал кузнец.

— Если я получу сталь и буду думать только о том, как заставить драконов заплатить, я стану другой стороной их же власти. Просто с новым оружием.

Остромир долго смотрел.

Потом медленно улыбнулся.

Не мягко. Не тепло.

Гордо.

— Вот теперь можно брать камень.

Я выдохнула.

— А до этого нельзя было?

— До этого я думал, что придется спорить.

— Вы не слишком верите людям.

— Я верю поступкам. Слова — это руда. Их еще плавить надо.

Мадор тихо сказал:

— Время.

Я обернулась.

Он стоял у входа в зал и прислушивался.

— Что? — спросил Тавриан.

— Камень говорит не так.

Все замолчали.

Сначала я слышала только свое дыхание.

Потом — далекий звук.

Не вода.

Не пар.

Шаги.

Много шагов.

Тавриан сразу изменился. Не внешне. Внутри. В одну секунду человек рядом стал командиром.

— Харс, Ройс — вход. Мадор, второй выход есть?

— Старый вентиляционный ход. Узкий. Для одного.

— Куда ведет?

— В верхний штрек. Но он может быть перекрыт.

— Остромир?

— Камень можно взять за две минуты.

— У нас нет двух.

— Значит, будет одна.

Он достал из сумки короткий клин из темной стали и молоток.

— Элисана, сюда.

Я подошла к помосту.

— Что делать?

— Перчатку снять. Печать достать. Ладонь на камень, печать рядом. Не отрывать, пока я не скажу.

— Это опасно?

— Все здесь опасно.

— Привычно.

Я сняла перчатку.

Серый знак на руке сразу вспыхнул. Не ярко, но ясно. Драконит в центре помоста ответил слабым внутренним светом.

Шаги приближались.

Харс тихо сказал:

— Люди.

— Сколько? — спросил Тавриан.

— Шесть. Может, восемь.

— Знаки?

— Не видно.

Потом из хода донесся голос:

— Элисана Ровеннар! Совет требует вашу печать и вашу кровь. Сопротивление будет считаться изменой.

Я узнала этот тон.

Не голос.

Тон.

Белая печать Совета.

Сухое право на насилие.

Тавриан ответил спокойно:

— Королевская стража Армавира считает ваш вход в старые шахты незаконным. Назовите себя и сложите оружие.

Смех.

— Шарр, ты охраняешь женщину, которую завтра сожжет печь.

Тавриан не повысил голос.

— Последнее предупреждение.

Остромир поставил клин к камню.

— Не слушай их. Руку.

Я положила ладонь на первый драконит.

Жар ударил сразу.

Не как в Главной печи. Там огонь шел через камень к метке. Здесь наоборот: будто моя кровь потянулась вниз, к глубине, где когда-то родилась сталь.

Печать Армавира на помосте дрогнула.

Остромир ударил молотком по клину.

Звук прошел по залу так чисто, что шаги на миг сбились.

Второй удар.

По стенам побежали серые искры.

Третий.

Камень под моей ладонью треснул.

Боль пришла не сразу.

Сначала я увидела.

Черный берег. Женщину у печи. Не ту, что снилась раньше. Другую. Лицо расплывалось, но глаза были знакомые. Серо-зеленые, как у меня. Она держала младенца, завернутого в темную ткань. Рядом стоял мужчина с мечом королевской стражи.

Эльсина.

Имя пришло без голоса.

Моя мать.

Нет.

Не мать.

Девочка на руках женщины.

Я?

Или сама Эльсина?

Видение дрогнуло.

Снова зал. Остромир. Молот. Тавриан у входа. Харс с мечом. Люди в серых плащах, уже входящие в свет.

— Получилось! — крикнул Остромир.

От большого камня откололся кусок размером с мою ладонь. Темный, тяжелый, с серебристой жилой внутри. Он лежал у края трещины и светился так, будто в нем спал серый огонь.

Я потянулась.

— Тканью! — рявкнул Остромир.

Поздно.

Пальцы коснулись драконита.

Боль прошла через руку до плеча, но я не отдернула ладонь. Камень был горячим и холодным одновременно. Как море зимой и огонь под сталью.

Я схватила его через край снятой перчатки и прижала к груди.

В этот момент люди Эрдана ударили.

Не как разбойники.

Как обученные.

Первый арбалетный болт ударил в камень рядом с Харсом. Второй Ройс отбил щитом, но сила бросила его на колено. Тавриан шагнул вперед, и его меч вышел из ножен одним движением.

— Назад! — крикнул он мне.

Я отступила к помосту.

Остромир схватил меня за плечо и толкнул к боковой стене.

— Камень не урони!

— Я не собиралась!

— Люди редко собираются, когда падают.

Харс встретил первого нападавшего у входа. Удар металла о металл прозвучал коротко и зло. Ройс поднялся и закрыл левый край. Мадор погасил фонарь у входа, оставив нападающих на миг без привычного света. Зал освещали только серые жилы драконита и наша дальняя лампа.

В этом свете люди Совета выглядели почти неживыми.

Серые плащи. Маски на нижней части лица. Короткие клинки. У двоих — арбалеты. На шее одного мелькнул белый металлический обруч.

Не Меллас.

Пальцы на руках целы.

Но знак тот же.

— Вирена передает привет, — сказал человек с обручем.

Я похолодела.

Тавриан ударил первым.

Не для красоты. Не для угрозы. Точно, резко, чтобы сбить арбалет. Болт ушел в потолок. Камень сверху треснул. Пыль посыпалась нам на головы.

— Не стрелять вверх! — крикнул Мадор. — Обвалите!

Людей Эрдана это, кажется, не волновало.

Или именно этого они хотели.

Один прорвался мимо Харса к помосту. Остромир встретил его молотом. Удар пришелся в плечо, человек вскрикнул и рухнул на колено. Второй кинулся ко мне.

Я не успела испугаться правильно.

Просто увидела клинок.

И сделала то, чему меня научила дорога в Армавир: шаг не назад, а в сторону, к камню, чтобы между нами оказался выступ помоста. Нападавший потерял долю секунды, обходя. Этого хватило Харсу — он ударил его рукоятью меча по затылку.

— Живой? — спросила я.

— Пока да, — выдохнул Харс.

Тавриан сражался с двумя.

Я видела его отдельными движениями: поворот плеча, короткий шаг, удар, блок, снова шаг. Он не был похож на придворных дуэлянтов, которых я видела в столице. Там мужчины часто дрались так, чтобы на них смотрели. Тавриан дрался так, чтобы закончить.

Но нападающих было слишком много.

И они знали, зачем пришли.

Не победить всех.

Забрать меня или камень.

Человек с белым обручем вдруг бросил в нашу сторону маленький стеклянный шар. Остромир увидел первым.

— Ложись!

Шар разбился о камень.

Белый дым ударил в лицо.

Я закашлялась. Глаза защипало. Метка на руке вспыхнула болью, но драконит в моей руке стал горячим, и дым отступил от него, будто не мог приблизиться.

— Не дышать! — крикнул Остромир.

Поздно.

Ройс упал на одно колено, кашляя. Харс отступил, закрывая его. Мадор рванулся к вентиляционному ходу.

— Сюда! Воздух!

Тавриан обернулся на меня.

Этого хватило.

Один из нападавших ударил сбоку.

Клинок не вошел глубоко — Тавриан успел уйти на полшага, но кровь сразу потемнела на его боку.

Я увидела.

И все внутри остановилось.

— Тавриан!

Он даже не посмотрел на рану.

Ответным ударом сбил нападавшего с ног, шагнул назад, закрывая путь ко мне, и сказал так спокойно, будто речь шла о карте:

— К выходу.

— Вы ранены.

— К выходу.

Человек с белым обручем рассмеялся в дыму.

— Камень все равно наш. А кровь Нарвик пойдет туда, куда решил Совет.

Нарвик.

Он сказал это вслух.

Значит, они знали точно.

Я прижала первый драконит к груди.

— Тавриан, они знают.

— Да.

— Значит, третий ящик у них.

— Потом. Идите.

С потолка посыпались камни.

Мадор крикнул:

— Обвал идет! Все к старому ходу!

Остромир схватил Ройса и потащил его к вентиляционному выходу. Харс прикрывал. Тавриан отступал последним. Кровь на его боку стала видна сильнее. Он держался, но я уже понимала: долго так не сможет.

Я пошла к нему.

Он посмотрел так, что другой человек остановился бы.

Я не остановилась.

— Вы сейчас скажете, что я мешаю, — сказала я. — А я скажу, что если вы упадете, мы потеряем командира, путь и, возможно, всех. Поэтому молчите и дайте мне зажать рану.

— Не время.

— Именно время.

Я сунула драконит Остромиру, который уже тянулся к нам.

— Держите.

— Нет, — сказал кузнец. — Камень должен быть у тебя.

— Тогда зажмите его зубами, но мне нужны руки.

Остромир выругался, но забрал камень через ткань и тут же вернул мне уже завернутым в плотную кожаную обмотку.

— Держи под мышкой. Не голой рукой.

Я прижала сверток к боку и сорвала с шеи мокрую ткань. Тавриан хотел отступить, но я уже нажала на рану.

Он резко вдохнул.

— Терпите, глава стражи.

— Приказываете?

— Да.

На его лице промелькнуло что-то почти невозможное в такой момент.

Улыбка.

Совсем короткая.

Потом сверху рухнул большой камень, разбился рядом с помостом, и времени на странные улыбки не осталось.

— В ход! — крикнул Мадор.

Мы отступали к вентиляционному выходу.

Он действительно был узким. Даже хуже, чем прежняя щель. Но теперь страх стал другим. Не камень над головой, не темнота. Теперь страх был в крови на моей ладони и в том, что люди Эрдана все еще шли за нами.

Харс и Остромир помогли Ройсу пролезть первым. Мадор ушел следом, чтобы вести. Потом я должна была идти.

— Нет, — сказал Тавриан. — Сначала она.

— Я иду после раненых.

— Сначала вы.

— У вас рана.

— Именно поэтому не спорьте.

Я посмотрела ему в глаза.

— Вы не вывезете меня приказами всю дорогу до конца книги.

Он на секунду замер.

Остромир рявкнул:

— Потом будете решать, кто кого куда вывозит! В ход!

Тавриан подтолкнул меня первым.

Я полезла.

Сверток с драконитом мешал, цеплялся, давил в ребра. Руки скользили по камню. За спиной слышались удары, крики, грохот обвала. В какой-то момент что-то вспыхнуло серым светом, и весь ход на секунду осветился изнутри.

Драконит в моих руках ответил.

Не просто теплом.

Голосом.

Не человеческим.

Но ясным.

Неси.

Я зажмурилась и продолжила ползти.

Впереди Мадор кричал, куда ставить руки. Ройс кашлял. Камни сыпались за нами. Тавриан полз последним. Я знала это, хотя не видела. Он снова закрыл всех собой, даже раненый.

Злость и страх смешались.

Когда мы выбрались в верхний штрек, я почти упала на Мадора. Он подхватил, не дал удариться о камень.

— Живая?

— Да.

— Камень?

— Со мной.

— Тогда остальные тоже будут стараться.

Остромир выбрался следом, потом Харс, потом Тавриан.

Он вылез сам.

И сразу оперся рукой о стену.

Кровь была уже не просто пятном. Она пропитала бок камзола и капала на камень.

Я бросилась к нему.

— Садитесь.

— Нет.

— Садитесь, или я скажу Остромиру.

Остромир, выбираясь из хода, сказал:

— Я уже слышу.

Тавриан сел.

Не потому, что послушался меня.

Потому что ноги, кажется, впервые перестали держать его так уверенно.

Харс проверил ход за нами.

— Они не идут.

Мадор прислушался.

— Не идут, потому что часть зала легла. Но есть другой путь. Если знают шахты, выйдут выше.

— Далеко до выхода? — спросил Остромир.

— Через верхний штрек — час. Если не встретим воду и если подпорки живы.

— Великолепно, — сказала я, доставая из сумки жгут и чистую ткань.

Руки дрожали, но не так сильно, чтобы мешать.

Я разрезала ткань ножом.

Тавриан смотрел на меня сверху вниз.

— Вы умеете?

— Нет. Но я видела, как Варна перевязывала раненых после пожара.

— Это не одно и то же.

— Тогда объясняйте.

Он начал объяснять.

Коротко.

Без лишней героики.

— Давить выше раны. Не внутрь. Если кровь темная — лучше. Если алая струей — хуже.

— Сейчас?

— Темная.

— Хорошо.

— Не затягивать слишком сильно. Нужно идти.

— Вы будете идти?

— Да.

— Разумеется.

Я затянула повязку. Он не издал ни звука, только побледнел сильнее.

Остромир протянул флягу.

— Пей.

Тавриан сделал глоток.

— Не надо смотреть так, — сказал он мне.

— Как?

— Как будто решаете, кого убить за эту рану.

— Я уже решила.

Харс хмыкнул.

— И кого?

— Человека с белым обручем. Вирену. Мелласа. Эрдана. Порядок уточню позже.

Остромир буркнул:

— Главное — не всех одновременно. Неудобно.

Тавриан неожиданно тихо рассмеялся.

И тут же поморщился от боли.

— Не смешите раненого, — сказала я.

— Вы начали.

— Я редко бываю виновата одна.

Он посмотрел на меня.

Очень внимательно.

В этом взгляде было слишком многое для темного штрека, крови и погони.

Я первая отвела глаза.

— Камень, — сказал Остромир.

Я развернула кожаную обмотку.

Первый драконит лежал внутри тяжелым темным куском. Теперь он не светился так ярко, но в глубине серебристой жилы пульсировал серый огонь. На моей ладони, там, где я коснулась его голой кожей, остался тонкий след — не ожог, а линия, похожая на металл под кожей.

Остромир посмотрел и выдохнул.

— Принял.

— Кто?

— Камень тебя. Или ты его. Разница теперь небольшая.

— Что это значит для суда печи?

— Что у нас есть шанс.

— Только шанс?

— А ты хотела гарантию? В шахте? После обвала? С людьми Эрдана за спиной? Не наглей.

Я почти улыбнулась.

Почти.

Мадор поднял фонарь.

— Нужно идти.

Тавриан попытался встать. Я подставила плечо.

Он замер.

— Не надо.

— Надо.

— Я тяжелый.

— Я заметила.

— Элисана.

— Тавриан, вы сами сказали мне в разломе смотреть на свет и делать четыре движения. Теперь слушайте меня. Встаете на счет три. Вес на здоровую сторону. Харс подхватит, если начнете падать. Я держу повязку. Остромир ругается. Все при деле.

Остромир кивнул.

— План хороший. Особенно моя часть.

Харс подошел с другой стороны.

— На три.

Тавриан смотрел на меня еще секунду.

Потом сказал:

— Командуйте.

И это слово, сказанное им в старой шахте, раненым, злым и все еще опасным, оказалось странно важным.

— Раз, — сказала я. — Два. Три.

Он встал.

Побледнел так, что губы стали почти серыми.

Но встал.

Мы пошли.

Верхний штрек был длинным и неровным. Мадор шел впереди, проверяя подпорки. Ройс, уже пришедший в себя после дыма, нес вторую лампу. Остромир тащил сумку с инструментами и время от времени оглядывался на драконит, будто боялся, что я его уроню. Харс помогал Тавриану, но тот упрямо держался сам, принимая поддержку только там, где иначе упал бы.

Я шла рядом, прижимая к себе первый драконит и думая о том, что Остромир сказал в зале.

Сталь не для мести.

Сталь для того, чтобы сесть за стол.

Но что делать, если те, кто сидит напротив, подсылают лекарей, режут метки, воруют руду и идут в старые шахты с белым дымом?

Можно ли вести переговоры с людьми, которые используют чужую кровь как сырье?

Ответа не было.

И, возможно, именно для этого нужна была сталь.

Не чтобы заранее выбрать месть.

А чтобы выбор вообще остался у тебя.

На выходе нас встретил холодный воздух.

Мы выбрались не к нижним воротам, а выше, на северном склоне. Солнце уже клонилось к морю. Ветер ударил в лицо так резко, что после шахт он показался почти живым существом. Внизу виднелась крепость. Над башнями поднимался дым от кузниц. На стенах двигались люди.

Армавир был цел.

Пока.

Мадор первым заметил сигнал.

— Башня.

На центральной башне вспыхнул красный огонь.

Потом второй.

Потом третий.

Тавриан выпрямился, забыв о ране.

— Не портовая тревога, — сказал Харс.

Остромир прищурился.

— Крепостная.

В моем кармане лежала записка Илмары.

Под пальцами — первый драконит.

На ладони — новая стальная линия.

А впереди, над стенами Армавира, поднимался сигнал, который, по лицу Тавриана, означал худшее.

— Что это? — спросила я.

Он посмотрел на крепость.

Потом на меня.

— Совет.

— Комиссия?

— Нет.

На дальнем небе, за южными облаками, появились темные точки.

Сначала три.

Потом пять.

Потом больше.

Крылья.

Драконы.

Они шли к Армавиру не как посольство.

Как сила.

Я прижала первый драконит крепче.

Серый огонь внутри камня ответил.

Тавриан, бледный от потери крови, с трудом стоял прямо, но голос его остался спокойным:

— Нужно успеть к Главной печи раньше них.

Я посмотрела на черные крылья над морем.

Потом на крепость, которая еще ждала ответа.

— Успеем, — сказала я.

Не потому, что была уверена.

Потому, что за последние дни поняла: иногда уверенность приходит после шага, а не до него.

Мы пошли вниз.

К Армавиру.

К печи.

К осаде, которая уже раскрывала крылья над нашими островами.