Женщина в чужом сне

Ника не сразу поняла, что перестала держать свечу ровно.

Пламя в её руке вытянулось, дрогнуло и задышало синевой, хотя в детской за спрятанной дверью не было ветра. Восковая капля скатилась по подсвечнику, упала ей на пальцы, но боли она почти не почувствовала. Вся боль, весь страх, вся невозможность этого мира сосредоточились там, на маленькой белой кровати под пологом, где лежала женщина с её нынешним лицом.

Нивея Рен.

Не отражение. Не портрет. Не шёпот за стеной. Не чужое имя, которым её били с момента пробуждения.

Настоящая.

Неподвижная, бледная, почти прозрачная в сером свете странной детской. Пепельно-светлые волосы рассыпались по подушке так же, как у Ники в зеркале. Тонкие руки лежали поверх покрывала. На безымянном пальце — тот же перстень, что был на руке Ники. Или почти тот же. Только камень в нём не был тусклым. Он тлел изнутри слабым серебряным светом, словно хранил последнее дыхание женщины, которую весь замок уже давно осудил.

Рядом с её правой ладонью лежал второй молчащий ключ.

Он был длиннее первого и казался сделанным не из металла, а из застывшей тени. Ника смотрела на него и не слышала ничего. Даже собственного дыхания. Даже шёпота Руны за спиной. Ключ будто забирал звук вокруг себя, оставляя только немую пустоту.

— Закройте, — прошептала Руна.

Голос служанки дрожал так сильно, что Ника вздрогнула, будто только сейчас вспомнила, что в комнате не одна.

— Это она, — сказала Ника.

— Не смотрите на неё.

— Руна, это Нивея.

— Я знаю.

В этих двух словах было столько страха, что Ника медленно обернулась.

Руна стояла на пороге кладовой, но не переходила границу детской. Одной рукой она вцепилась в косяк, другой прижимала к груди край передника. Лицо её стало серым. Она смотрела не на женщину в кровати, а на пол у порога, как будто боялась, что если поднимет глаза, комната вспомнит о ней тоже.

— Ты знала, что она здесь?

— Нет.

— Но знала, что она не исчезла.

Руна закрыла глаза.

— В этом замке никто не исчезает до конца.

Ника снова посмотрела на кровать. Сердце билось тяжело, глухо, с каким-то злым упрямством. Она не понимала, что видит: тело? Сон? Память? Ловушку? Но одно было ясно: прежняя Нивея не просто оставила после себя имя и ненависть. Она оставила дверь. Ключ. Себя.

— Если это ловушка, — прошептала Ника, — то для кого?

Ответа не было.

Она сделала шаг внутрь.

Руна тихо всхлипнула.

— Леди, нет.

Ника остановилась.

— Она не двигается.

— Именно поэтому нельзя.

— Ты сама говорила: после полуночи двери ведут туда, куда помнит замок. Может быть, он хочет показать мне, что произошло.

— Замок хочет не показывать, — сказала Руна. — Замок хочет, чтобы вы выбрали. А выбор здесь всегда оставляет след.

Ника посмотрела на второй ключ.

Тот не шевелился. Не звал. Не нагревался. Не притворялся безопасным. Просто лежал рядом с рукой Нивеи, как вещь, которую нужно забрать, если хватит смелости принять последствия.

— Сайра сказала найти три молчащих ключа.

Руна побледнела ещё сильнее.

— Не называйте это приказом наследницы.

— А чем это назвать?

— Шёпотом. Просьбой. Обманом. Чем угодно, только не приказом.

— Почему?

Руна быстро оглянулась в коридор.

— Потому что если замок решит, что наследница отдала вам приказ, лорд Морн узнает раньше рассвета.

Имя Эйварда повисло между ними тяжелее любого замка.

Ника вспомнила его руку на стене у поворота, его лицо перед белой дверью, его голос: “Разбудишь мою дочь — умрёшь до рассвета”. Она почти физически почувствовала, как он разозлится, если найдёт её здесь. В спрятанной детской. Перед женщиной, чьё имя он произносил как обвинение. Рядом с ключом, который явно не должен был лежать на виду.

И всё же она не могла уйти.

Потому что если уйдёт сейчас, эта комната снова исчезнет, а вместе с ней исчезнет единственная ниточка, которая не была соткана из чужой ненависти.

Ника медленно вошла в детскую.

Порог был холодным, но не как камень в коридорах. Здесь холод шёл снизу вверх, будто пол не лежал на земле, а висел над пустотой. Игрушечные драконы на полу были повернуты мордами к кровати. Куклы на полке стояли лицом к стене, и Ника очень надеялась, что они не повернутся обратно. На низком столике лежал раскрытый альбом с детскими рисунками. Линии были неровные, яркие, слишком живые для этой мёртвой тишины: высокий чёрный дракон, маленькая девочка у его лапы, женщина с ключами, белая дверь без ручки.

Ника заставила себя не смотреть слишком долго.

Она подошла к кровати.

Нивея выглядела не мёртвой. И не спящей в обычном смысле. На её лице застыло выражение человека, который в последний миг хотел что-то сказать и не успел. Губы едва приоткрыты. Ресницы бросали на щёки тонкие тени. Под кожей у виска Ника заметила серебряную линию.

Такую же, как у Эйварда.

Только у него знак уходил под волосы, а у Нивеи тянулся вниз, к шее, словно её тоже когда-то коснулось то же самое проклятие.

— Почему у неё… — начала Ника, но слова застряли.

Руна не вошла в комнату, но ответила с порога:

— После той ночи у многих появились знаки.

— У многих?

— У тех, кто стоял близко к белой двери.

Ника протянула руку к ключу.

Пальцы замерли над ним.

Ничего не произошло. Ни жара, ни холода, ни шёпота. Только жуткая тишина. Даже Руна, кажется, перестала дышать.

Ника взяла ключ.

В ту же секунду детская исчезла.

Не рухнула. Не растворилась медленно. Просто была — и её не стало.

Свеча погасла.

Ника оказалась в темноте по колено в холодном тумане. Под ногами больше не было пола; вернее, он был, но мягкий, зыбкий, будто она стояла на стекле, под которым текла чёрная вода. Где-то далеко, в этой воде, горели отражения окон. Высоких, узких, северных.

— Руна? — позвала Ника.

Ответа не было.

Она сжала оба молчащих ключа в ладони. Первый и второй лежали вместе, но не звякнули. Их молчание стало плотным, почти осязаемым. Оно обволакивало пальцы и словно предупреждало: здесь нельзя шуметь.

В тумане перед ней появилась фигура.

Сначала только силуэт. Женский. Высокий. Платье, распадающееся по краям на дым. Волосы, похожие на свет в глубокой воде. Потом проступило лицо.

Нивея.

Ника отступила на шаг.

Тень женщины повторила её движение — не зеркально, а с задержкой, словно вспоминала, как двигаются живые.

— Ты… — Ника сглотнула. — Ты настоящая?

Нивея открыла рот.

Из него не вышло ни звука.

Только туман дрогнул вокруг её губ.

Ника почувствовала, как по коже пробежал холод.

— Ты не можешь говорить?

Женщина медленно покачала головой.

Глаза у неё были такие же, как в зеркале, как у Ники теперь, только глубже и старше. В них не было злобы. И это почему-то испугало сильнее. Ника была готова к обвинению, к угрозе, к чужой ненависти, которую здесь щедро раздавали все, кто узнавал лицо Нивеи. Но эта женщина смотрела на неё с усталой, почти мучительной надеждой.

Нивея подняла руку.

Туман рядом с ней сгустился, превращаясь в гладкую поверхность. Не зеркало. Скорее стекло, покрытое тонким слоем инея. Женщина провела пальцем по нему.

На стекле появилась первая буква.

Ника сделала шаг ближе, забыв о страхе.

О.

Палец Нивеи дрожал. Каждая линия давалась ей с усилием, словно она писала не по стеклу, а по собственной коже. Вторая буква появилась медленнее.

Н.

Ника затаила дыхание.

Нивея продолжала.

О Н.

Потом пробел.

Н.

Ещё одна буква.

Е.

Ника не сразу поняла. Слишком мало слов, слишком много смысла, слишком много тех, к кому это могло относиться. Женщина спешила. Туман вокруг них густел. Где-то вдалеке раздался глухой удар, будто в другом конце замка закрылась огромная дверь.

Нивея написала третье слово.

В И Н О В Е Н.

Он не виновен.

Ника смотрела на эти три слова, пока они не начали расплываться от инея.

— Кто? — спросила она быстро. — Эйвард?

Нивея резко подняла глаза.

В них вспыхнуло что-то похожее на боль. Или предупреждение. Она попыталась снова написать, но стекло пошло трещинами. Туман рванулся к ней, как стая серых птиц.

— Подожди! — Ника шагнула вперёд. — Кто не виновен? Эйвард? Он не виновен в том, что случилось с Сайрой? Или ты не о нём?

Нивея обеими ладонями ударила по стеклу.

Звука не было.

Но Ника почувствовала удар в груди.

Женщина мотнула головой и снова попыталась писать. На стекле проступила короткая линия. Потом круг. Потом всё смазалось. Буквы не успевали родиться, их тут же съедал иней.

Ника приблизилась почти вплотную.

— Я не понимаю! Помоги мне понять. Почему я здесь? Почему я в твоём теле? Почему Сайра знает моё имя?

При имени Сайры туман вокруг них сжался.

Нивея посмотрела за спину Ники.

Так смотрят не на человека. На дверь.

Ника обернулась.

В темноте появилась белая дверь.

Та самая. Без ручки. Чистая до ужаса. Только теперь на ней была не одна замочная скважина, а три. Одна на привычном месте. Вторая ниже, почти у пола. Третья высоко, там, куда ребёнок не дотянулся бы.

В ладони Ники два молчащих ключа стали тяжелее.

— Три ключа, — прошептала она.

Нивея за стеклом кивнула.

А потом приложила ладонь к груди и медленно, с отчаянной ясностью, указала на Нику.

Ника похолодела.

— Третий… не мой.

Женщина закрыла глаза.

Это было ответом.

Не полным. Но достаточно страшным, чтобы у Ники пересохло во рту. Третий ключ был связан с ней. Не с Нивеей. Не с замком. Не с той женщиной, которую ненавидел Эйвард.

С Никой.

В белую дверь ударили с другой стороны.

Один раз.

Туман рванулся назад. Стекло между ними и Нивеей покрылось трещинами. Женщина открыла глаза, и теперь в них был страх.

— Что там? — прошептала Ника.

Нивея приложила палец к губам.

Так же, как Сайра в зеркале.

Потом на треснувшем стекле проступили ещё две буквы. Не написанные рукой — будто выдавленные изнутри.

Б.

Е.

Нивея попыталась закрыть их ладонью, но иней уже тянулся дальше.

Р.

Е.

Ника прочитала почти беззвучно:

— Бренн?

Тень Нивеи отшатнулась.

И в этот миг белая дверь распахнулась.

Ника не увидела, что за ней. Не успела. Из проёма ударил белый свет, холодный, слепящий, и кто-то резко схватил её за плечо.

— Нивея!

Она вскрикнула и очнулась на полу кладовой.

Свеча валялась рядом, погасшая, но не разбитая. Руна стояла у стены, обеими руками зажимая рот, глаза широко раскрыты. Дверь внутри кладовой исчезла. Полки снова были на месте. Покрывала, пустые подсвечники, деревянные коробки — всё выглядело так, будто никакой детской здесь никогда не было.

Но в ладони Ники лежали два молчащих ключа.

А над ней стоял Эйвард Морн.

Он держал её за плечо, и пальцы его были ледяными. Не просто холодными — такими, будто сам север вошёл в его кровь и больше не ушёл. Ника подняла на него глаза и увидела в его лице то, чего ещё не видела: не ярость, не презрение, не властный приговор.

Испуг.

Он испугался за неё.

И почти сразу понял, что она это заметила.

Его лицо захлопнулось, как дверь.

— Что вы открыли? — спросил он.

Ника села, пытаясь прийти в себя. Комната вокруг слегка качалась. В висках стучало. Руна наконец отняла руки от лица, но не сказала ни слова.

— Кладовую, — ответила Ника.

— Не испытывайте меня.

— Я правда открыла кладовую.

Эйвард перевёл взгляд на её ладонь.

Два молчащих ключа лежали там тихо. Слишком тихо.

Он увидел их.

На лице его что-то изменилось. Ника не успела понять что, потому что Эйвард резко опустился перед ней на одно колено и схватил её запястье. Не грубо, но так стремительно, что она вздрогнула.

— Где вы взяли второй?

— В комнате.

— Какой комнате?

Ника вспомнила Нивею под белым пологом. Стекло. Иней. Три слова.

Он не виновен.

Она не знала, можно ли говорить это Эйварду. Не знала, подслушивает ли замок. Не знала, что случится, если произнести имя Бренна, которое едва успело проступить на стекле. Но знала одно: если сейчас покажет слабость, Эйвард снова увидит только Нивею. Женщину, которую ненавидит.

— В той, которой, наверное, тоже не должно существовать.

Его пальцы сильнее сжали её запястье.

— Вы подошли к белой двери?

— Нет.

— Лжёте.

— Нет.

Он поднял её на ноги одним движением. Ника едва удержалась, но не позволила себе схватиться за него. Только ключи у её пояса тихо ударились друг о друга, кроме двух молчащих. Те оставались беззвучными, как два куска ночи.

— Милорд, — осторожно сказала Руна. — Она не выходила к белой двери. Мы были здесь.

Эйвард даже не посмотрел на служанку.

— Вы больше не будете входить в это крыло после полуночи.

— Это моя комната, — сказала Ника.

— Была.

— Что?

— Я прикажу перенести вас в северную башню.

Руна резко втянула воздух.

Ника не знала, что такое северная башня, но по лицу служанки поняла: это не просто другая спальня.

— За что? — спросила она.

— За то, что вы открываете двери, которых нет.

— А разве не для этого вы сделали меня ключницей?

Слова вылетели раньше, чем она успела подумать. Эйвард замер. Его глаза стали светлее, почти серебряными, и тени в кладовой будто потянулись к стенам.

— Я не делал вас ключницей.

— Тогда кто?

— Замок.

— Значит, спросите у него.

Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Вы не понимаете, с чем играете.

— Нет, — сказала Ника, чувствуя, как усталость превращается в злость. — Я как раз пытаюсь понять. А вы всё время мешаете, потому что вам удобнее ненавидеть Нивею, чем признать, что здесь может быть что-то, чего вы не знаете.

Эйвард шагнул к ней.

Руна тихо произнесла:

— Леди, прошу…

Но Ника уже не могла остановиться. Перед глазами стояла Нивея за стеклом, её немой ужас, три слова, написанные на инею. Он не виновен. Если это было об Эйварде, тогда он сам был пленником лжи. Если не о нём — всё было ещё хуже.

— Вы сказали, что помните достаточно, — продолжила Ника. — А если нет? Если то, что случилось у белой двери, помнит только замок? Если Нивея была не той, кто открыл, а той, кто пытался закрыть?

Эйвард побледнел.

Не сильно. Но Ника увидела.

— Не произносите её имя так, будто имеете право защищать её.

— Почему? Потому что я в её теле?

— Потому что вы и есть она.

— Нет.

— Тогда почему ключи у вас?

— Я не знаю!

— Почему моя дочь знает вас?

Ника замерла.

Слова ударили точнее, чем любой приказ.

Эйвард тоже понял, что сказал слишком много. На миг между ними открылась щель — не дверная, не магическая, а человеческая. В ней было всё, что он прятал за ненавистью: бессонные ночи, страх перед голосами, попытки поверить, что всё ещё можно исправить, и ужасная мысль, что его дочь слышит кого-то, кроме него.

— Значит, вы тоже слышали её, — сказала Ника тихо.

Он отвёл взгляд.

Ответ был не нужен.

Кладовая вокруг стала теснее. Руна молчала у стены. За дверью коридор тихо скрипел, как будто замок переминался с ноги на ногу и слушал каждое слово.

Ника осторожно разжала ладонь. Два молчащих ключа лежали на коже.

— Она сказала найти три.

Эйвард смотрел на ключи, не касаясь их.

— Кто сказал?

Ника не ответила.

Он поднял глаза.

— Кто сказал?

— Та, которую не ищут.

Эти слова изменили его лицо страшнее, чем любая правда. Он отступил на полшага. Впервые отступил.

— Откуда вы это взяли?

— Она так назвала себя.

Эйвард закрыл глаза.

Всего на миг, но этого хватило, чтобы Ника заметила знак на его правой руке.

До этого она видела серебряную линию у виска, уходящую под волосы. Теперь, когда он сжал пальцы в кулак, манжета камзола чуть сдвинулась, открывая кожу у запястья. Там, под выступающей косточкой, был знак закрытого глаза.

Точно такой же, как на тёмном ключе.

Не похожий. Не просто родовой узор.

Тот же.

Ника невольно посмотрела на свой браслет, где тёмный ключ с закрытым глазом лежал среди остальных. Он стал холодным в ту же секунду, будто узнал родню.

Эйвард заметил её взгляд и резко одёрнул рукав.

Поздно.

В голове Ники что-то сложилось. Не полностью, нет. Но достаточно, чтобы стало трудно дышать.

Проклятие держало не только Сайру.

Оно держало его.

Эйвард не просто охранял белую дверь. Он был привязан к ней так же, как ключ к замку. Может быть, поэтому стоял там каждую ночь. Может быть, поэтому замок не слушался его. Может быть, поэтому он так боялся прямых слов: они будили не только то, что за дверью, но и то, что было спрятано в нём самом.

— Покажите руку, — сказала Ника.

Руна вскинула голову с таким ужасом, будто Ника попросила лорда Морна встать на колени.

Эйвард медленно посмотрел на неё.

— Что?

— Знак. У вас на руке.

Тишина стала опасной.

Ключи у пояса Ники зазвенели сами, беспокойно, тонко, как стекло перед трещиной. Два молчащих ключа не издали ни звука, но стали тяжелее.

— Вы забываетесь, ключница.

— Нет. Я впервые начинаю помнить то, чего не знала.

— Вы ничего не помните.

— Тогда почему ваш знак отзывается на мой ключ?

Эйвард шагнул к ней так резко, что Руна вскрикнула. Ника успела отступить, но он не прикоснулся. Остановился совсем близко, и теперь между ними было только холодное дыхание замка и невысказанные обвинения.

— Ещё одно слово, — произнёс он тихо, — и я запру вас в северной башне до тех пор, пока замок сам не забудет ваше имя.

Ника подняла подбородок, хотя внутри всё дрожало.

— Моё настоящее имя он уже знает.

Эйвард замер.

Она поняла, что сказала лишнее.

Но было поздно.

Из-за поворота появился мужчина в тёмно-сером камзоле с узкой серебряной цепью на груди. Ника не знала его имени, но сразу поняла: это не слуга. Он шёл мягко, почти бесшумно, и улыбался так, будто уже записал всё увиденное в удобной для себя форме.

— Милорд Морн, — произнёс он, поклонившись Эйварду. — Канцлер Ост просил передать: если ключница снова обнаружена у запрещённых дверей, Совет вправе потребовать временной передачи связки.

Ника почувствовала, как белый ключ у пояса стал горячим.

Эйвард повернулся медленно.

— Передайте канцлеру, что Совет вправе требовать в зале Совета. Не в моих коридорах. И не руками посыльных.

Мужчина улыбнулся ещё мягче.

— Разумеется, милорд. Но безопасность наследницы…

Эйвард шагнул к нему.

Не резко. Но посыльный сразу побледнел.

— Не произносите мою дочь как повод прикоснуться к ключам.

Ника замерла.

Он защищал не её. Конечно, не её. Он защищал право замка, свою власть, белую дверь, Сайру — кого угодно, только не женщину, которую всё ещё называл Нивеей. И всё же удар был отведён от неё. Между ней и Советом впервые встал не страх, а Эйвард.

Грубо.

Холодно.

Так, будто сам не хотел этого делать.

Но встал.

Посыльный поклонился ниже.

— Я передам.

— Дословно, — сказал Эйвард.

Когда мужчина исчез, Ника не удержалась:

— Вы только что меня защитили?

Эйвард посмотрел на неё так, будто она сказала что-то неприличное.

— Я защитил ключи.

— Конечно.

— Не путайте.

— Постараюсь.

Но почему-то после этого белый коридор показался ей не таким безнадёжно чужим.

Снаружи, за дверью кладовой, раздался третий голос:

— Милорд Морн?

Женский. Мягкий, ясный, с улыбкой, спрятанной в каждом звуке.

Руна сразу опустила голову ниже.

Эйвард обернулся не сразу. На его лице мелькнуло раздражение, почти такое же холодное, как ярость, но другое по оттенку. Не страх за Сайру. Не ненависть к Нивее. Скорее нежелание видеть того, кого всё равно придётся впустить.

Дверь кладовой сама открылась.

На пороге стояла женщина в дорожном плаще цвета зимнего неба. Высокая, изящная, с тёмно-рыжими волосами, уложенными так безупречно, будто дорога не посмела коснуться ни одной пряди. Её лицо было красивым — не мягкой красотой, а той, что всегда знает, под каким углом повернуться к свету. Глаза светло-зелёные, внимательные, спокойные.

Слишком спокойные для женщины, заставшей хозяина замка в кладовой после полуночи рядом с ключницей, которую все ненавидят.

— Простите, что без объявления, — сказала она. — Ворота открылись сами, а ваш дворецкий уверил меня, что замок иногда принимает гостей раньше хозяина.

Её взгляд скользнул по Руне, по полкам, по Нике, задержался на связке ключей у пояса и стал чуть глубже.

Не удивлённым.

Узнающим.

Ника почувствовала это сразу. Так смотрят не на незнакомку. Так смотрят на опасность, которую надеялись найти позже, но нашли слишком рано.

Эйвард стоял неподвижно.

— Леди Ортия, — сказал он. — Вы должны были прибыть утром.

— Я скучала по северу, — ответила женщина с лёгкой улыбкой. — К тому же Совет решил, что моей будущей семье не стоит встречать рассвет без меня.

Будущей семье.

Слова легли на Нику холоднее снега.

Она посмотрела на Эйварда. Его лицо осталось непроницаемым, но пальцы правой руки снова сжались. Он не смотрел на Ортию как на желанную невесту. Он смотрел на неё как на ещё одну дверь, которую придётся открыть, хотя за ней наверняка ничего хорошего.

Ортия сделала шаг в кладовую.

— А это, должно быть, наша знаменитая Нивея Рен.

Ника почти физически почувствовала, как имя снова пытаются надеть на неё, как чужое платье с тугой шнуровкой.

— Ключница, — холодно сказал Эйвард.

— Разумеется, — мягко согласилась Ортия. — Теперь ключница.

Её улыбка не изменилась, но Ника уловила в ней укол. Не для всех. Только для неё.

Ортия подошла ближе. На ней не было страха перед ключами. Она смотрела на них слишком смело, слишком точно. Белый ключ у пояса Ники вдруг стал горячим, но не обжёг. Скорее предупредил.

Не отдавай белый.

Голос Сайры вспыхнул в памяти так ясно, что Ника едва не отступила.

Ортия заметила.

Конечно, заметила.

— Вы плохо выглядите, леди Нивея, — сказала она почти ласково. — Замок утомляет тех, кто возвращается не вовремя.

— Я не возвращалась, — ответила Ника.

— Вот как?

Ортия наклонила голову.

На миг её взгляд стал острым, как край тонкого стекла.

— Тогда, возможно, вы пришли впервые.

Эйвард резко повернулся к ней.

— Ортия.

— Я всего лишь говорю с вашей ключницей, милорд.

— Не говорите.

В его голосе не было просьбы. Ортия приняла приказ с улыбкой, но не отступила. И это тоже было важно. Здесь все боялись Эйварда. Руна, стража, даже Тарвин осторожно обходил его боль стороной. Ортия не боялась. Или делала вид слишком умело.

— Как пожелаете, — сказала она. — Совет соберётся после рассвета. Я надеялась, вы дадите мне несколько минут до этого. Есть вопросы, которые не стоит обсуждать при всех.

— Позже.

— Конечно.

Она повернулась к выходу, но, проходя мимо Ники, чуть замедлила шаг.

Эйвард уже смотрел на коридор. Руна опустила глаза. И только Ника увидела, как улыбка исчезла с лица Ортии, будто её сняли тонким лезвием.

Женщина наклонилась совсем близко. От неё пахло морозным воздухом и дорогой тканью.

— Я знаю, кто ты на самом деле, — прошептала Ортия так тихо, что слова коснулись только Ники. — И если хочешь жить, отдай мне ключ от белой двери.